[Не] больно

       — Ты же хотела узнать правду, — Раиса дергает рубильник, отзывающийся хрустом-скрежетом, позволяющий лампам старого образца сначала замерцать прогреваясь, а потом вспыхнуть, озаряя пространство самой нижней догмы китайского филиала Нерв. Ева никогда не была здесь, не видела этой части и на плане. Устаревшие лампы не единственное, что здесь из времен сразу после Второго удара: сама обстановка, выкрашенные уже облупившейся краской стены, старые компьютеры, покрытые слоем пыли, но местами стертой — ими совсем недавно пользовались; стены где-то обгоревшие; проводка путаной неаккуратной паутиной, провисшими проводами, вьется и ползет по вертикальной плоскости, оставляя ощущение заброшенности, ненужности и запустения. Никак не вяжется с яркостью и красотой всего остального филиала.        — Что это? — боязливо осматриваясь, спрашивает Пятая, неловко делая шаги, крутя головой и решительно не понимая, зачем доктору приводить ее сюда. Но соглашается, потому что ей нужна информация, понимание, что делать дальше, поиск ответов на неосознанные вопросы. Перед ней собранный из частей Двадцать Восьмого и Тридцатого Евангелион со странной архитектурой головы; девушка напрягает память, роется в ней и находит — на чертежах в папке у Командующей, она видела подобный модуль. Прототип? Здесь пахнет пылью, временем, LCL и чем-то особенным, пока неясным.        — Это секрет Евангелионов и секрет Фарбе, — стуча каблуками по грязным железным полам, отражаясь эхом от стен говорит Ёлова.        — Не понимаю пока... — Ева настораживается. Опрометчиво было идти с Раисой, не сказав даже Миу. Внутри пушащийся шарик беспокойства — что, если Рая запрет ее здесь или заставит забраться в этот странный модуль?        — Ты спрашивала про души в Евангелионах, — Ёлова останавливается в метре от Евы, но даже так до девушки доносится неизменный запах слегка приторных духов, ментоловых сигарет и хинина. И Шикинами вдруг подмечает, что после первого приезда Теккери, доктор носит каблуки. Никто в штабе, кроме Командующей не ходил на каблуках. Остальные обходятся кроссовками или туфлями на платформе, да и сама доктор, насколько помнит Ева, носила высокую платформу. Почему каблуки? И цвет волос теперь не такой цыпляче-желтый, который высмеивал Лайт, а скорее близкий к пшеничному. Она пытается быть похожей на Магдалину?       Напряженно девушка все-таки решается подойти к странному Евангелиону, рассматривает его темные круглые выпирающие глаза-окуляры снизу — он внушает какие-то неведомые опасения. Никогда она ничего подобного не испытывала в присутствии модулей.        — Это прототип. Один из многих. Его пытались сделать на подобии Лилит. Остальные созданы из Адама. В Японии есть целое кладбище таких неудавшихся Ев. У нас только один, особенный для Фарбе.       Пятой не нравится, что Раиса больше не называет Магдалину Командующей, но предпочитает промолчать, продолжая только слушать, ловя интонацию. Этот действительно особенный, неспроста же она хранила разработки дома.        — В нем душа ее дочери, — доктор ухмыляется, подойдя почти вплотную к Еве, — она настолько отвратительна, что ради своих опытов убила свою дочь. В ней нет ничего человечного. Эксперимент провалился, и она заперла его здесь. Мне удалось узнать это еще от Маршала. Да и он, полагаю, исчез не случайно. А теперь твой любимый Теккери поставил на него S2, а меня даже не подпустили к установке! Все делал этот засранец! — она резко оборачивается к девушке, блестя ненавистью в глазах, запуская железную скрипучую машину ненависти в душе и окружающем пространстве.       Почему, — думает Ева, — в ней так много злости и зависти к Фарбе? Или дело не в этом, а в обостренном чувстве справедливости и честности, что владеет доктором с самого рождения? Отутюженные халаты, аккуратный макияж, четкость, отзывчивость, лаконичность? Не она ли спасает Шикинами, когда та разве что не приползает, а еще сама как-то приходит после тех событий с изнасилованием? Не она ли позволяет скрыть беременность, не она ли отзывается, когда в ночи Ева звонит переполненная страхом и отчаянием за Командующую? Может, Раиса права, потому не признает Теккери, потому сейчас выступает против Фарбе? Знает, что эти оба давно сошли с ума из-за своих теорий заговора и науки, отринули все человеческое, продолжая эксперименты на людях? Может и спать с Пятой тоже был их план, как одна из игр, что вел Тек во время своих визитов? Сговорились с Фарбе, чтобы посмотреть, как Пятая влюбленно будет таскаться хвостиком и ублажать?        — И в остальных Евангелионах есть матрицы личности. Без медиума модуль работать не будет. Если брать религиозный концепт, то душой Евангелиона является пилот. Но чтобы импульсы передавались, нужно что-то еще. Некое связующее звено между модулем и пилотом. Именно этим звеном и является матрица личности — медиум.        — Нет...        — Да, Ева, в ваших модулях души ваших матерей. Поэтому в Двадцатом ты слышала Карлу. Можно сказать, что это не душа, а матрица личности, потому Карла физически жива. Тоже, кстати, приказ Командующей. Использовать и Анжелу, и ее мать. Хладнокровно убить столько людей. Она психопатка, — скрещивает руки на груди, все равно достаточно элегантно и так, как это делает обычно Фарбе. — Когда мы поняли, что Двадцатый не будет работать без матрицы, она решила использовать твою подругу и ее мать, потому что ее отец работал в службе безопасности. Это казалось логичным. Конечно, она соблюдала правила, — хмыкает доктор, — заставила подписать все документы, прекрасно понимая, что необразованная дура даже читать не станет, а подпишет все и сразу, только бы ее дочку устроили. Не смогла бы использовать Стоун, нашла бы кого-то еще. Для нее, как ты уже поняла, нет преград и запретов. Человеческое ей чуждо. Она убивает людей. Смерти пилотов, сотрудников, отца Анжелы, попавшего под обстрел (Ева вздрагивает и делает глубокий вдох — воспоминания кусаче-колючие, яркие и алые), а скольких еще людей она загубила за свою жизнь?        — Я уничтожила Пятый... Я чувствовала, что там что-то есть... Я никогда не знала своей матери, — Шикинами садится на пол, скрещивая ноги, металл холодит голые части тела, ведь кроме шорт у нее так и нет одежды, смотрит на собранный из кусков модуль, не понимая, как там может быть дочь Магдалины, почему? Неужели она и вправду ставила на ней эксперименты? Хотя… — запрокидывает голову, стараясь сдержать слезы, — она действительно над всеми ставила эксперименты?        — Скрыть эту информацию от тебя тоже приказ Командующей. Если бы ты узнала секрет Евангелиона, ты бы не стала пилотировать и рисковать.        — Но без Ев нам не справиться с Ангелами. Произошел бы Третий Удар и...        — Второй Удар был не из-за контакта двух Ангелов. Он был вызван людьми. И Фарбе, хоть и косвенно, участвовала в этом. Ты все еще готова защищать человека, который, не моргнув глазом, убивает людей?        — Мою мать убила не она. Пятый собирали не здесь.        — Не она. Но другие люди.        — Я уничтожила Пятый... Уничтожила его ради нее...        — Вот именно! — Раиса присаживается на корточки рядом с Евой, кладет руку ей на плечо, но девушка вздергивается, стряхивая руку и тут же встает, отряхивая бедра от прилипшей пыли и грязи.        — Я бы хотела ее увидеть, — строго смотрит на доктора. Сейчас или никогда. Рыжий, Ёлова — все они действуют исключительно против Командующей и могут выставлять факты в удобном для них свете, потому так важно самой разобраться, увидеть глаза Командующей. Ева верит, что заглянув в них, она все поймет.        — Зачем? — разгибаясь, недовольно спрашивает доктор, серебрится непониманием и некоторой злостью, не понимает, как можно сомневаться, как можно до сих пор искать оправдания бесчеловечности, что творит Фарбе?        — Хочу задать ей еще несколько вопросов. И по поводу ее дочери, мне кажется здесь все иначе, чем ты говоришь. Я видела документы, видимо, на этот Евангелион, мне кажется, она хотела бы вернуть ее. То есть, — Ева медленно отходит к выходу, — мне кажется, с дочерью произошел несчастный случай.        — Зачем ты ищешь оправдания?! — Раиса разворачивается и разнося стук-грохот каблуков по этажу, приближается к девушке, полыхая злобой и недовольством. Она похожа на рассвирепевшего дракона, что выдыхает дым, после подавленного огня, что желает открыть пасть и спалить к чертовой матери этот город, но вынужден играть по правилам людей, потому шипит-хрипит, задыхаясь от собственного пламени, нервно бьет крыльями, в надежде взлететь.        — Я должна обо всем подумать, — пряча руки в карманы шорт, говорит Пятая, устремляясь к лифту.        — Ты не сможешь с ней поговорить до собрания, — обрывает доктор. Ева лишь фыркает в ответ.

***

      Командующая мечется по небольшой квартирке-студии, в которую ее поселили до выяснения обстоятельств. Конечно, ей принесли глубокие извинения за неудобства, несколько раз низко поклонились, стараясь снискать ее благосклонность, но потребовали исполнения всех формальностей. Да ей и плевать на арест, ей необходимо, архи важно увидеть Пятую, ответить на вопросы, спокойно, без эмоций все объяснить.       Не позволяют. Любые контакты запрещены.       Минуты, складывающиеся уродливой детской пирамидкой в часы, растянутые, размазанные пастой по столу, тянутся и липнут, позволяя страху, отчаянию и боли забираться все глубже под кожу студящими колкими ветрами. Она обнимает себя за плечи, рассматривая опустевшую улицу в окно одиннадцатого этажа.       После всего случившегося Ева просто растопчет ее, распорет словами, засыплет битым стеклом; вместо сближения Магдалина сделала сама все, чтобы девушка ее ненавидела, презирала, уничтожала. И даже ее помощь той ночью не отменяет того, насколько она зла и ненавидит Командующую.       Выдержит ли Фарбе завтрашний день? Или измотанный организм даст сбой, разобьется, развалится на части? Да и черт бы с ним, какая теперь разница, что будет с ней? Пойдет под трибунал, в лучшем случае будет просто отстранена, в худшем — тюрьма. Лучшего варианта быть не может, Ева выложит все, расскажет, продемонстрирует, вспомнит все ошибки, высветит.       Садится на кровать, закрывает глаза, понимая, что сон не придет, что всю ночь метаться и мучиться, стараясь успокоить свою вероломную, слишком истерзанную, тупым ножом исполосованную душу.       Представляет завтрашний день, быстро прокручивая все обвинения, почти не слушая их и мечтая только об одном, — хоть кинуться, броситься, к Пятой, успеть рассказать, сказать до того, как скрутят, свернут, заломят руки и упрячут в правительственный автомобиль, что она действительно ее… любит, что это не чертово притворство, не попытка завоевать доверие, подчинить себе, что ошибалась, боялась, дрожала и хотела тогда только одного — чтобы все изменилось, отменилось и Пятая оказалась рядом. Что ей жаль, несметно, до глухой темной пустоты-бесконечности жаль, что все так получилось, что она такая идиотка, что позволила, не доглядела, что заставила пройти через все это, пережить, что ломала, сама того не осознавая.        Магдалина действительно не заслуживала такого человека рядом и разрушила ее.       Сворачивается клубком, обнимает подушку и почти как заклинание нашептывает в нее только одно: «Прости».       Меркнет вся значимость работы, выстраиваемая годами, теряется в серой бессмысленности. Ведь она просто бежала от чувств, безжалостного холодного взгляда психопата Генри, что так упорно убеждал ее в значимости самореализации, что не умел испытывать радости и настоящих эмоций, просто не дано ему было, изначальный сбой в психике. Потому она не принимала, не подпускала не дружила, отходила все дальше и дальше, вдруг осознавая, что это совсем не сложно, что не нужно к кому-то привязываться. Холодно воспитывала дочь, стараясь привить ей потребность в знаниях, показать, что это намного важнее, но эмоционально она пошла в отца, срываясь и ревнуя скатывалась все ниже и ниже. А теперь… теперь все побилось, разлетелось белым посудным стеклом по полам, раскатилось острыми угловатыми стекляшками оставляя пустоту и боль.

***

       — Пора, — грохочет где-то над ухом сиплым голосом одного из мужчин в форме. Ева вздрагивает и неохотно разлепляет глаза. На ней все те же шорты и футболка, он в полном обмундировании, с кобурой, оружием, бронежилетом. На столике у компьютера стоит поднос с завтраком и приятный аромат кофе наполняет комнату. Шикинами кивает, уходит в ванную, быстро принимает душ, — ей дали всего двадцать минут на сборы, — съедает завтрак и переодевается в длинное прямое черное платье, что ей выдали. В зеркале смертельно уставшая, с темными кругами под глазами девушка; Ева закалывает волосы в строгий пучок, становясь словно лет на двадцать старше и с выдохом отходит в сторону, поправляя платье. Этот день не сулит ничего хорошего, страх ворочается и скребется черной лисицей.       В десять часов утра, — бросает взгляд на электронные часы над трибуной, — входит в зал заседаний. Акционеры, ученые, правительство, Командующая, майор Макиавелли, доктор Ёлова сидят за полукруглым столом; мужчины переговариваются, перешептываются, посмеиваются, но замолкают, как только Шикинами, шлепая неудобными лодочками оказывается перед ними. Сердце глухо стучит в груди, все эти люди в костюмах, седые, с залысинами или наоборот очень густыми черными волосами, при галстуках, смотрящие с интересом, а кто-то с отвращением, все они ждут ее слов? Делает два шага, вставая в центр полукруга и стараясь выглядеть непринужденно. От ее решения сейчас зависит всё. Медленно переводит взгляд на Командующую, возле которой стоят два человека в форме, при оружии, что вызывает у Евы внутренний смешок: как будто она что-то сделает, удивительно. Да, Командующая сейчас вскочит, выхватит оружие и как герой боевика всех перестреляет, не смешно ли самим? Женщина, что сидит, опустив глаза в стол, держа руки на коленях, чуть осунувшись, сведя плечи вперед.       Мужчина в черной рясе, с большим серебряным крестом на груди, седой бородой приглашает ее к трибуне, что в самом центре полукруга. Далекая от религии девушка все равно понимает, что он один из адептов какой-то веры, возможно один из приспешников Seele.       Ей боязно, холодно, страшно, до ледяных потных ладошек, дрожащих коленок, сухости во рту, просевшему голосу. Бегает глазами по людям, но не может ни на ком зацепиться, никого не знает, только Макиавелли, что сидит, подперев ладонью подбородок и вяло смотрит куда-то в стену.       Какой бы властью не наделили Шикинами, ей тоже могут не поверить, скажи она правду или соври.       Ева украдкой снова бросает взгляд на Командующую, кажется, так и не поднявшую на нее взгляда, не удостоившую чести лицезреть глаза, лицо. Ей страшно? Или все равно?       Что мне делать?       Господи, Будда, кто там есть… Что мне делать?       Тек…       Кто-нибудь…       Встает у трибуны, теперь даже не скрывает, как смотрит на Фарбе, гипнотизируя, умоляя, приказывая поднять голову, посмотреть, ответить глазами.       Если бы ты только на меня посмотрела, я бы увидела хотя бы какую-нибудь подсказку.       Человек в рясе говорит длинную речь о чести, честности, людском достоинстве, разуме, товариществе и благополучии всего народа, всего мира, всей цивилизации, говорит монотонно и в то же время пафосно, подчеркивая, выделяя отдельные слова или предложения интонацией, а потом снова скатывается на монотонное, словно распевание своего бесконечного монолога, который Еве так надоедает, что в какой-то миг, позабыв обо всем, она просто облокачивается о трибуну и вынимает горящую пятку из неудобной туфельки. Устало и одновременно изучающе разглядывает членов правительства, ученых, неизменно возвращаясь к Командующей, но та все так же не сводит глаз со столешницы, словно в простой деревяшке таится вся сила и истина. Адепт заставляет девушку поклясться говорить правду и ничего кроме правды.       Хорошо, что они не догадываются использовать полиграф. Или в этом и был весь смысл? Хотя Seele очень выгодно было бы, что бы Пятая сказала правду. Но может они испугались, что правда прозвучит как ложь? Или они и сами не знают, какова правда на самом деле? Именно поэтому, — давит довольную улыбку, — вызвали ее, именно поэтому давят показывают свой авторитет, требуют клятв и обещаний, внушают значимость момента, стараясь пробить ее психику.       В любом случае право выбора оставили за Шикинами. Это льстит и одновременно пугает. Чертово птичье сердце, окаменевшее, покрывшееся коркой, панцирем за столько времени, бессовестно стучит, качается, шатается и бултыхается в груди.       Время говорить.       Серьезные лица, внимательные глаза, строгие губы, вытянутые в полоску и только Миу, все так же считающая ворон где-то в своем собственном мире, в сером платье, что ей совсем не идет, с собранными в строгий хвост волосами. Она кажется скучающей и одновременно мечтательной. Оплот спокойствия и умиротворения среди ученых мужей и расфуфыренных женщин то ли из правительства, то ли из комитета (там вообще есть женщины?). В Миу нет жестокости и хитрости, в Миу есть сегодняшний день и улыбчивое солнце на губах.       — Я клянусь говорить правду и только правду, — повторяет Пятая еще раз набирая в легкие побольше воздуха. Раиса сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, на ней темно-синее вельветовое платье, яркий макияж, белоснежный халат и золотая цепочка с кулоном, на лице победоносная улыбка.       — Потому я сразу хочу попросить прощения у тех, кто ожидает от меня лжи. Ее не будет. Простите меня, что я не могу вам помочь солгав, — незаметно вытирает ладони о неприятную ткань платья.       Командующая вздрагивает и словно скукоживается, уменьшается в размерах, сильнее сжимается, но все так же не поднимает взгляда, не пытается ничего изменить, не пытается умолять, — хотела бы Ева увидеть эту мольбу глазами? — пытается пережить, не развалиться на части-остатки, не потерять равновесие, рассудок, просто верить, ждать окончания, чтобы найти способ, успеть, переговорить с Шикинами. Не чтобы что-то получить, это уже будет бессмысленно, ее арестуют, а, чтобы дать понять — ей правда, искренне, честно и по-настоящему жаль, что все так произошло, что она сорвалась, подпустила, а потом оттолкнула, что обижала, ранила.       Ева еле заметно сама дергается, но не позволяет себе лишних эмоций, хоть и боится, все так же переживает за Фарбе.       — Все, что было в рапорте Раисы Ёловой — ложь, — последнее слово Ева выдыхает, оттого кажется, что оно сухо и солоно падает на пол, почти не отражаясь, почти не слышно. — Прости, Рай, — Пятая дарит великодушную улыбку доктору, чтобы снять собственное напряжение. — Это был отличный план, воспользоваться болезнью Командующей и выставить все в таком свете. Признаю, у нас был разговор на этот счет. Но я не согласна, не готова врать сейчас!       — Ты лжешь! — вскакивает доктор. — Ева, зачем?! Все же может поменяться! — Мужчины в форме перемещаются к ней, кладут руки на плечи, жестко осаживая и заставляя вернуться на стул.       — Прости, я не могу солгать, — удивительно четко и бесстрашно говорит девушка. — Даже, если это в итоге мне снова выйдет боком, я поклялась не врать.       К чему я столько раз говорю про ложь? Не вызовет ли это подозрений?       Птичье сердце успокаивается и переходит в обычный режим пульсации. Момент кульминации пройден, она сделала выбор.       Командующая так на нее и не взглянула.       А Ева, подхваченная потоком, мистическим течением, собственной уверенностью и невозможностью отступить назад, пересказывает снова недавно изложенную майору версию-историю, приукрашивают, делая более реалистичной и драматичной. Говорит, говорит, литературно, правильно, лаконично, аргументированно. Да, черт, ей любой оратор позавидует. Невероятно гордится собой, потому что без репетиции, предварительной подготовки, просто говорит, повинуясь импульсу. Выбор сделала только что, окончательный, бесповоротный.       — Могу я задать пилоту один вопрос? — мужчина в сером костюме и с седыми висками, сидящий в первом ряду, поднимает руку. Кто-то из зала дает ему разрешение. Пятая чуть напрягается, — его голос кажется знакомым, но она не может уловить, откуда.       — Имели ли вы интимные отношения с Командующей Фарбе? Развращала ли она вас?       — Это исключено, — усмехается Ева, чувствуя застрявший в легких воздух, просевший, столкнувшийся с непредвиденным препятствием. — Ничего подобного никогда не было и не могло бы быть даже гипотетически, — чуть облокачивается на трибуну. Теккери учил ее сохранять внешнее спокойствие даже, если ты вот-вот сойдешь с ума от отчаяния и страха, даже, если тебя загнали в угол. Не делай пауз, не теряйся, контролируй свое тело, но не будь как истукан. Потому проталкивает, пробивает ком, снова дышит нормально и правильно, блестит, искрится уверенностью.       Никто не мог их видеть, никто не мог догадаться об этих отношениях. Да и были ли они в действительности?        После предельно четких и ясных ответов пилота уважаемые заговаривают сначала в полголоса между собой, а потом и во весь, поднимая гул, скрежет и шуршанье стульев, бумаг; включается броуновское движение: кто-то встает, подходит к другому, пожимает руку, кто-то делает комплимент женщине с высокой прической, мужчины в форме выводят сыплющую проклятья Раису из комнаты заседаний, оставляя только смешки в ее адрес; тем временем, воспользовавшись общим хаосом и снова обув злосчастную туфельку, Ева огибает трибуну и приближается к Командующей, внезапно сталкивается с тем самым мужчиной, что задал вопрос и в голове вспыхивает, озаряя некогда пустынную комнату слепящей лампочкой — Розенфельд из воспоминаний Иешуа, один из членов комитета. Почему его так волновало, спали ли они? Девушка извиняется, делая голос покорным и тихим, слегка кланяется, замечая рассерженную ухмылку и быстрый, почти незаметный взгляд на Фарбе. Шикинами оказывается у нее за спиной, задевает чью-то папку с бумагами, вынужденно наклоняется, морщась от боли в пятке, внимательно смотрит на Командующую: бледную, слишком, призрачно-белую, вот-вот и готовую стать прозрачной, со стеклянным взглядом, кажется, даже не моргая, все так же впечатанным в стол. Пятая не могла смотреть на нее в момент, когда тот мужчина задавал вопрос. Это бы выдало их. Но чертовски интересно, как отреагировала на этот вопрос она?       Надеюсь, я не ошиблась. Господи, Будда или кто там, пусть я не ошиблась.       Руки Командующей, сложенные на коленях, дрожат. Этого нельзя заметить, не встав около нее. И Ева почти делает тот самый шаг, что разделяет их, но в последний момент одергивает себя. Поговорит после, убедится, что все в порядке.       Один из мужчин встает со стула, прокашливается, поправляет полы своего пиджака и сухо произносит:       — Прошу простить нас, Командующая Фарбе (она поднимает на него спокойный и полный тяжелой печали взгляд, отчего Ева чувствует укол ревности, — на меня так и не посмотрела!). Мы были введены в заблуждение членами комитета Seele, а также вашей подчиненной. Ее будут судить по всей строгости. А с остальным мы разберемся сами. А пока, мы просим вас, вашего пилота и вашего майора покинуть этот зал. А тебе, девочка, — оборачивается к Пятой с нежной неискренней улыбкой на лице, — большое спасибо за честность. Мы знаем, что подростки очень неблагодарны к тем, кто воспитывает их, но ты правильно сделала, что не солгала.       Ева низко кланяется ему, дожидается, пока майор встанет и направится к выходу, взглядом позвав пилота за собой и идет следом, только раз обернувшись назад — Командующая выходит одна из последних.       Опустошенный серый разрушенный город кажется сюрреалистичным под яркими лучами; пыльный, пропитанный свинцом, ангельской кровью, человеческими жизнями, остановившимися здесь, совсем не такой, каким был Пекин в приезд Шикинами. Она жмурится, ставит ладонь козырьком над лбом, вылавливает взглядом среди черных, белых и серых автомобилей лимонную красотку майора и с выдохом расслабляет плечи. Там, в Нерв, она обещает подвести и ее, и Командующую.        — Скажите честно: с вами все в порядке? — сократив расстояние между собой и Командующей, спрашивает Ева. — Вам не плохо? — взмахивает длинными ресницами, распахивая глаза и всем вниманием устремляясь на Фарбе. Командующая даже в лице не меняется, не выражает никаких эмоций, заставляя Шикинами рассеиваться и расстраиваться.        — Все хорошо, Пятая, — вдыхая воздух улицы, отвечает Магдалина и слегка улыбается, взглянув на подопечную. Позади слишком много глаз, потому только так, без лишних слов и действий. И работа снова закручивает спиралью, облегчение отметает прошлые сомнения. Девушка еле заметно фыркает и отходит ближе к майору, ищущей в сумочке ключи от машины. Солнечный диск светит только на них, заставляя «лимонку» блестеть и выделяться, создает блики, немного слепит, Ева снова жмурится, поднимая голову и испытывает странное ощущение, будто освобождение, словно скинула пятнадцатикилограммовый рюкзак, что тащила на себе много лет, бросила его на сырую землю и теперь видит и чувствует мир иначе, с легкостью, смотря на задымленное солнце, бело-яркий мутный диск. Страх, переживания, боль, ненависть, отчаяние, сомнения — остались в зале заседаний, в том моменте, когда она делала выбор. Ушли, отвалились, опали старой засохшей грязью, оставляя ее обновленную на солнечном свете. И так странно, — садится в машину, на заднее сиденье, уступив переднее Командующей, — теперь совсем ничего не чувствовать.       Дома пахнет чем-то протухшим и душным, все окна закрыты, в кухне так и осталось мясо в выключенной духовке, в момент испортившееся, пролежавшее трое суток в печальном ожидании, отравившее запахом и кухню, и прихожую.       Пятая и Командующая не разговаривают, ни одна не находит нужных слов, выбрасывают мясо, отмывают плиту, проветривают квартиру, варят простой ужин: лапша с овощами; Ева заваривает чай и, оставив чайничек томиться под полотенцем, уходит в душ. Пятка неприятно ноет, содранная кожа ошметком болтается, потому, когда горячие струи воды, прикасаются к обнаженному розовому мясу, девушка вскрикивает; в глазах искрящаяся феерия, словно только что кто-то начал приваривать огромную балку; она прикусывает язык и отводит душ в сторону, не понимая, как от такой маленькой стертости может быть настолько больно.       — У тебя все в порядке?       Ева чувствует прохладный воздух, заглянувший, забравшийся за шторку душа, понимает, что дверь ванной вероломно открыли.       — Да! — испуганно кричит она. — Все отлично! — и слышит щелчок — закрыли. Стоит под теплыми струями, подставляя им лицо и голову, давно смыв и шампунь и бальзам, собирая, связывая мысли в единый аккуратный свитер зрелого мышления.       Выбравшись из душа, вытирая волосы полотенцем, проходит в кухню, отчего-то не находясь, что сказать, как начать разговор, объявить то, что ей теперь действительно необходимо. Магдалина, кивая на бокал виски, предлагает Пятой.       — Спасибо, нет, — отвечает Шикинами, проходя к кухонной тумбе, на которой оставила завариваться чай, оказывается позади сидящей за столом Командующей.        — Как я могу тебя отблагодарить? — отпивает глоток, даже не закусывает. — Комитет с меня теперь слезет.       — Мне нужны деньги, я хочу съехать, — Шикинами встает на цыпочки, доставая любимую чашку с самой верхней полки, устанавливая ее на ровную поверхность и делая шаг к чайнику. — Сниму что-нибудь недалеко от штаба. Сейчас сдают дешево неплохие апартаменты.       Командующая опускает стакан, разворачивается полуоборотом к подопечной и не без удивления спрашивает:       — Не хочешь больше жить со мной?        — Вы сами, думаю, от этого только выиграете. Вы еще давно сказали, что ломать комедию перед Seele больше незачем. Теперь точно. Полагаю, мы выработали свой ресурс совместного проживания. — Аромат бергамота пробегает по кухне, отдает нотками лимона, растягивается нежащимся котом по столу, но совсем не утешает в секунду окончательно разломанную Фарбе.       Тонкое стеклянное сердце бьется в один миг, делая невозможными все прошлые мысли и желания, прокалывается, протыкается ядовитым плющом, разрываясь, растравляясь.        Значит, девчонка и вправду ее никогда не любила.       Залпом допивает стакан и тянется к бутылке, чтобы налить еще, только бы не чувствовать, не осязать воткнувшиеся осколки, колючки, разливающийся яд будущей долгой мучительной боли.       Это какой идиоткой надо было быть, чтобы поверить, с чего-то решить, что Пятая ее любит? Бена она любила все это время, а не ее. Школьная одержимость давно осталась в прошлом. Слова, чтобы позлить подружку, ничего не значили.       Тут же пьет еще, затапливая себя обжигающей пьянящей жидкостью. Ежится, хочет сжаться, отмыться от прикосновений, бесплодных, бессмысленных мыслей и мечтаний.        — Я дам тебе столько, сколько скажешь, — сухо выдыхает в ответ. Алкоголь ставит преграды для быстрого понимания, откладывает, временно отменяет боль в подсеченной раскоряченным крючком душе. — Я должна рассказать тебе про Шарпа.        — Да, было бы неплохо, — с чашкой в руках, Ева садится напротив, подвинув стул ногой, скривившись на секунду от боли – чертова пятка. — Очень интересно, за что попал бедолага.        — Я убила Маршала.        — А причем тут Бернард? — меланхолично спрашивает Шикинами, отпуская чашку, позволяя ей, со своими ландышами по бокам, просто стоять, распространяя нежный аромат, смешивающийся с легким запахом алкоголя.        Командующая втягивает воздух:       — Попросила его выбросить тело, а потом испугалась, что он кому-нибудь проболтается и приказала его убить.        — Только он бы... — спокойно вступается Пятая, но осознание слов постепенно догоняет ее, складывает простые числа, помогает найти то самое чертово неизвестное, тот самый потерянный, затерянный непонятный икс в этом уравнении. Игрек — Маршал, наконец занимает свое место, преобразуется в число, позволяя вычислить икс. — Вы убили Генри?! — хлопнув ладонями по столу, подается вперед во все глаза смотря на Командующую. — Как?! Правда?       Командующая прячет подрагивающие руки под стол, стараясь не растерять самообладания, облизывает губы, чувствуя неприятную, непонятную горечь во рту:       — Застрелила его. В тот вечер, когда ты с Шарпом уехала. В тот вечер, когда я тебя выгнала, — но испуганный голос прорывается, покореженный, измученный, ищущий помощи, спасения. — Ты прислала фото, я изучила их... — воздух застревает, с трудом проходит в легкие, колется, злым ёжиком царапает горло, но она старается не выдать себя, сдержаться до последнего. — Задала ему вопросы, — вздрагивает, забежав в воспоминаниях дальше, чем в словах, — он подтвердил. Подтвердил все, что ты говорила мне. Ударил меня, — берет паузу, наливает еще виски, делает глоток и одновременно только хуже себе: дышать еще больнее, сложнее, невыносимее. — Я же понимала, что физически с ним не справлюсь, взяла пистолет, думала, припугну, а он такую дрянь мне наговорил. И... Я... — отодвигается от стола, сгибается пополам, прижимая руки к груди, жадно хватает воздух, как вытащенная, подсеченная рыба, брошенная на берегу с разодранным ртом. Легкие сдавливает невидимая горячая рука, оставляя тлеть, искриться, чернеть.       Ева подбегает, садится на корточки рядом, кладет руку на спину.        — Дышать не могу, — шепчет Магдалина, а в глазах раскаленная паника.       Пятая гладит по плечу, просит выпрямиться, разогнуться, перестать сжиматься, старается ловить испуганный взгляд, смотреть только в глаза, заставляя смотреть в свои, требуя сосредоточиться сейчас только на ней, не отпускает, не отходит, медленно берет ее ладонь в свою руку и некрепко сжимает.       — Назовите пять вещей, которые вы видите, — просит девушка, медленно перебирая пальцы Командующей.       Фарбе теряется, Пятая замечает в ее взгляде замешательство, небольшую пелену, что постепенно тушит огненную панику, отодвигает ее со своим костром-взрывом на задний план, заставляет фокусироваться на предметах. Медленно, замученно, путанно Магдалина находит пять предметов, называет их и словно чуть успокаивается, а Ева не дает передышки, просит назвать еще пять, что она слышит.        — Говорите. Слушайте, ищите. Не бойтесь, я с вами, рядом, — повторяет Шикинами, сжимая ладонь Командующей, другой рукой медленно поглаживая по спине, наблюдает, как та вслушивается, теряя тлеющий страх, затухающую панику.        — Тебя слышу, часы... Все...        — Еще. Думайте, слушайте.        — Воду в трубах... — постепенно становилось легче, но из-за поиска звуков она этого не замечает, начинает крутить головой, — скрип какой-то, кажется, соседей, — кладет вторую руку поверх руки Пятой.        — Умничка, — хвалит девушка, одаривая солнечной улыбкой, что внезапно вызывает в голове Фарбе момент одного из вечеров, когда они вот так вот сидели на диване и Пятая бесконечно улыбалась, светилась изнутри, грела, спасала, оберегала. Теперь она сидит на корточках напротив, держит за руку, гладит, улыбается, только уже не тем светом; ее солнце словно через марлю или сито, просеянное, замыленное, отчего у Фарбе на секунду набегают слезы.        — Пять вещей, которые вы осязаете.       И это окончательно заливает пожар, не оставляя даже тлеющих угольков; дыхание выравнивается, сердцебиение приходит в норму и только марлевое солнце никуда не стирается, заныривает под ребра, прося, напоминая о себе. Им было так хорошо вместе… и пусть это было чем-то незначимым для Пятой, — не хочется в это верить, не мог человек так смотреть, так делать и ничего не чувствовать, не любить, — это было самым волшебным, ярким, выбивающимся из контекста, чем-то сродни яркому сну, что оставляет послевкусие и долгую память, да и поверишь ли теперь, что это все действительно не приснилось? Сама все разрушила, сама оттолкнула. Сама.        — Ева... Не считай это способом уйти от разговора... — Магдалина глубоко вдыхает. — Прости.        — Если вам тяжело, продолжим завтра. Если можете, то я была бы рада продолжить разговор сейчас, потому что завтра хотела бы уже съехать. Но я не хочу, чтобы вы нервничали, — аккуратно высвобождая руку, произносит девушка, хочет разогнуться, но в этот момент ногой цепляет стол и со страдальчески-вымученным выражением лица ойкает.       — Что с тобой? — спрашивает Фарбе, чуть подаваясь вперед и чувствуя неприятный холод, когда горячая ладонь выскальзывает, оставляет в одиночестве.       — Да пятку натерла этими чертовыми туфлями, что мне выдали. Не переживайте, бывали раны и пострашнее, просто эта штука, — все-таки встает на ноги, отходит и наливает Командующей чая, — ужас как саднит, и я страдаю из-за такой глупости.       — Точно?       — Конечно, — слишком сильно улыбаясь, говорит девушка, ставя чашку перед Командующей и убирая алкоголь. Двигается быстро, почти незаметно, словно быстрая летучая мышь, только всполохи черных волос то там, то тут в кухне.       — Почему ты… — снова пахнет бергамотом и лимоном, Магдалина тянется к чашке, — почему ты просила меня говорить все это?       — Тек научил, — пожимает плечами Пятая и садится напротив, — когда ставил S2, мы перекинулись парой фраз, он и сказал, что это может вам помочь, если что.       — Вы говорили обо мне?       — Не то, что бы говорили… — Ева подпирает рукой голову и почти наваливается на стол. — Не было ни на что времени, хотя мне очень нужно было побыть с ним, но не в формате пятиминутки пока оба перекусываем.       — Спасибо тебе за все... как я тут останусь без тебя? — и тут же жалеет, что сказала это, выложила не подумав, опускает взгляд на свои колени, старается вообще избегать глаз Шикинами.       — Мы можем продолжить? Я еще кое-что хотела бы у вас узнать, но сначала хочу дослушать про... него... — выпрямляясь, просит Ева. — Но если вам тяжело, то тогда я пойду спать, поговорим завтра.       — Что я еще могу сказать? Я ужасный человек. Я так испугалась и... я не знаю, рассказал бы он. Мне было тошно, противно, больно и страшно. Я действовала на каком-то автопилоте. И... Прости меня, я... — снимает очки, откладывает их на стол, к чашке с остывшим чаем, закрывает лицо руками и плачет, дрожа, не справляясь, трескаясь, почти разваливаясь на сухие землистые куски.       — Командующая... — выдыхает Ева, но с места не встает, ее совершенно не трогают слезы, вид хрупкой, разодранной Магдалины больше не вызывает желания, стремления, немедленно броситься, спасти, защитить, целовать до исступления. Внутри ртутная, травящая пустота. И на секунду даже становится страшно — это теперь навсегда?        — Я постоянно видела его в кошмарах, — шмыгает носом и вытирает соленые дорожки, все так же избегаясмотреть в лицо Шикинами.        — В этом вы очень сильный человек. Вы сами убили того, который вас предал, и при этом вы любили его. Насколько я поняла — очень сильно. Я думала, что его убил Бернард. Я не могу не уважать вас за такой поступок. Смогла бы я так же поступить? Не знаю. Попейте, — кивком указывает на чашку. — Я больше не буду вас мучить разговором о нем. Извините, но мне действительно нужно было узнать.        — Все нормально, — Магдалина делает несколько быстрых глотков, чувствуя, как высыхающие слезы стягивают кожу.        — Даже не знаю, как теперь спросить и не будет ли это лишним на сегодня.        — Спрашивай. Ты теперь знаешь мой самый страшный секрет...        — Раиса отвела меня, — чуть задумывается, всматривается в уже успокоившуюся Фарбе, — в самую нижнюю догму Нерв и рассказала правду про Евангелионы. Что в них матрица личности человека, а сам человек либо мертв, либо свихнулся как Карла.       Командующая с некоторым сожалением смотрит на Пятую, отражая талую бездну в карих глазах.        — Не смотрите так, я приняла это. Мать мне никогда не была близка. Есть сожаление, что я не знала об этом раньше, но ничего не сделаешь. Я веду к тому, что Раиса показала мне еще кое-что. Тот самый модуль, что на самом нижнем этаже, собранный из кусков, частей, бог знает вообще из чего.       Магдалина слегка поджимает губы, опускает взгляд, разворачивается снова к столу.        — Тот самый, экспериментальный. Она назвала его вашей тайной, о которой она узнала от Маршала. Я хочу узнать: что с ним на самом деле? Кто в нем?       — Моя дочь, — допивает чай и отставляет чашку, надевает очки и глубоко, но без боли вдыхает.        — Я бы хотела узнать подробности того, как она стала матрицей модуля.       — У нас с Пат были не самые лучшие отношения. Она многое делала назло мне: я хотела, чтобы она училась, готова была предоставить для этого все возможности — она пропускала школу, дополнительные занятия, бесконечно врала так, что я даже не замечала сначала. Время, сама знаешь, было совсем неспокойное, ее взросление пришлось на Второй Удар и на его последствия, я очень волновалась, отпускала гулять только совсем недалеко от дома, ей и это не нравилось, она потом попрекала меня тем, что все гуляли, а я ей запрещала. Мне помогала тогда моя мать, когда я была на конференции или на работе, она присматривала за Патрицей, выполняла то, что я просила, когда же мамы не стало, — прикрывает глаза, грустно усмехается, — еще до Второго Удара, она уже начала отбиваться от рук, потому я становилась все строже. В институте, в котором я тогда преподавала, мне все говорили: «Ты как мачеха с ней». Да мне кажется я и вправду ее не любила. Не умела, не могла. Я сделала неправильно и поплатилась за это. Я родила, потому что настаивала мама, не хотела ее расстраивать, да и муж мой был неплохим человеком, только слабым. Знаешь, про таких говорят: ни рыба, ни мясо, а эмоций в нем было много, я не понимала этого, мне всегда было некогда, ни к чему, ни к месту. Он ушел. Я не жалела. Я боялась, что Пат станет такой же, она шла по пути эмоций, потом еще добавились наркотики и в какой-то момент я махнула рукой. Она очень злилась тогда, что ты за мной таскаешься, что я в школе преподаю, что с удовольствием рассказываю о выпуске две тысячи десятого, я говорила — это лучшие ребята, я с ними всю старшую школу была, все поступили, куда хотели. Ее это злило. А потом случилось нечто ужасное, — набирает воздуха в грудь, прогорклым кофе смотрит на девушку, — ее изнасиловал сын Маршала, а я не поверила. Пат была из тех девок, что сами кого хочешь… Может, у них и правда было по согласию, а он ее оставил, бросил, и она решила обвинить его, я не знаю. Но она оказалась беременна и мне, почему-то очень хотелось, чтобы она родила. Думала, материнство ее исправит, улучшит, сделает более ответственной. Она очень хотела сделать аборт, кричала, бесновалась, я отказывала в деньгах, стала следить за ней, только это было чрезвычайно сложно, направила к психологу, но она пропускала сессии. Мы тогда запускали этот прототип, достраивался филиал, я разрывалась между преподаванием, разными городами, Пат… Каким-то образом она закрутила роман с одним из главных исследователей, что работал в Нерв до Ёловой. Важный момент, что этот прототип создан на базе Лилит, я тайно (для научного сообщества, а не членов Seele) взяла его на исследования. Первый, созданный на Лилит — Евангелион 01 и, кажется, Евангелион 00, но с ним все более запутанно. И при запуске Первого погибла ученая Юи Икари, то ли из-за ошибки доктора Акаги, то ли из-за собственной. Остальные модули создавались на базе Адама не только потому что они регенерируют лучше, а потому что больше никакой модуль не получался; у меня же были теоретические выкладки, плюс мы какое-то время общались с Юи, так что я рискнула, это было очень интересно. Цио Лэн — ученый, что занимался этим Евангелионом, не соблюдал конфиденциальность, нарушил все правила, рассказал что-то Патриции. И я не знаю, как, но она смогла забраться в него, запустить его, снова назло мне. И, когда я умоляла остановиться, она только посмеялась. Я долго не понимала, как жить дальше, что делать. Я надеялась найти способ вытащить ее оттуда, но в отличии от Карлы, оставшейся физически полноценной, Патриция просто растворилась в LCL. Я много изучала, но так и не нашла способа. А теперь уже, спустя столько лет, вряд ли что-то получится. Я стерла все данные, изменила отчеты, написала, что эксперимент провалился из-за халатности ученых, никому не рассказала о том, что на самом деле произошло. Спрятала модуль в недрах института и полагала, что никто никогда не узнает. Но я позволила себе слабость — рассказала все Генри, от него узнала и Раиса, — договаривает на выдохе и снова втягивает порцию воздуха. — Полагаю, Ёлова тебе рассказала другую версию. Тебе решать, Ев, — медленно встает из-за стола, — кому верить. Я рассказала тебе все как на духу. Я не выгораживаю себя, я прекрасно понимаю, что я мразь, из-за которой происходят ужасные вещи. Мне от этого ни черта не легче. Вот теперь ты точно знаешь все обо мне.       Шикинами остается сидеть за столом, ничего не говорит, еще раз прокручивает в голове монолог ушедшей в комнату Фарбе, собирает картинку воедино. Те чертежи и пометки в комнате, слова Ёловой, ненависть Командующей, когда Пятая только прибывает в Пекин, действия Маршала, действия Seele. Мозаика складывается, собирается в единую черную потрескавшуюся злую картину. Она встает, механически заваривает еще чай, на этот раз с мятой, перекусывает каким-то засохшим печеньем.        — Могу я тебя попросить... — Магдалина возвращается в кухню, когда Пятая вымывает прилипшие травы и заварку из чайничка. Девушка выключает воду и оборачивается с вопросительным выражением лица.        — Ты же сегодня здесь, вероятно, последнюю ночь. Может, поспишь со мной? — предложение дается тяжело, виснет, тянется, прилипает к нёбу, оставляя ощущение тупой боли, бесполезности и безжизненности. Но желание сильнее страха и здравого смысла.        — Я так поняла, что мы прекратили все, — Ева вытирает руки о полотенце. — Честно: у меня нет никакого желания.        — Я не про это... Просто...        — Боитесь кошмаров? Если что я все равно приду, я же обещала.        — Появляться всегда в моих снах? — ржаво искаженно, вымученно-поломано улыбаясь, уточняет Командующая.        — Так вы знали, что это на самом деле? — расставив посуду по местам, спрашивает удивленная девушка, ведь она верила, что Командующая не воспринимает ее как реального человека.        — Конечно, — медленно произносит Магдалина, все еще держа ржаво-милую улыбку, измученную, разломанную, но силящуюся быть такой, как обычно. — Ладно, извини. Доброй ночи, — устало взмахивает рукой, стараясь сдержать разочарование, рвущееся наружу разбухшее сердце. Маленькая надежда, еще один шанс побыть рядом, разрушается, ссыпается рыхлым снегом под ноги, смешиваясь, растворяясь и исчезая.        — Переоденусь и приду. Какая разница, где спать, — пожимает плечами Пятая, аккуратно расплавляя полотенце, которым вытирала посуду.       Стоящая уже спиной Магдалина, расслабляется, слегка прикрывает глаза, как доверяющая кошка; растягивает губы уже не в ржавой порченной улыбке, а облегченной, обрадованной, вдруг отдохнувшей.       — Дай, я посмотрю, что с ногой, — маня пальцем, а сама сидя на татами скрестив ноги, говорит Командующая. На ней однотонная хлопковая футболка и короткие шорты, который Пятая до этого никогда не видела, от того слегка усмехается, чуть даже кривится — Ком, это попытка соблазна или что? — но ничего не говорит, чуть приподнимает штанину пижамных штанов, демонстрируя содранную кожу.       — Зрелище, вероятно, не из приятных, но вы сами попросили.       — Подойди, — командует Фарбе и Ева покорно приближается, чувствует как прохладная, будто силиконовая субстанция касается жгущейся плоти, сразу снимая всякое раздражение и боль.       — Да вы прямо волшебница! — выпаливает Шикинами, отпуская штанину, позволяя ей свободно болтаться. — Я мучилась весь день с этой пяткой, а вы, просто прикоснувшись этой холодящей штукой, сняли всю боль! — падает рядом на татами, но соблюдая дистанцию, подкладывает руки под голову и уставляется в потолок.       — Злая ведьма, скорее, — усмехается Фарбе, переворачиваясь на правый бок, спиной к пилоту. Столько всего хочется сказать, но не получается: закисшие слова прилипают и не подчиняются, не хотят появляться на свет, обретать звуки-смыслы.       Для Евы так поразительно и удивительно не испытывать ровным счетом ничего. Раньше она бы все отдала за эту возможность — просто полежать рядом, а теперь ей все равно, в груди пусто и глухо, воет северный ветер, застуженным морозом оставляя иней на столько раз перекроенном птичьем сердечке. Пройдет ли эта душевная импотенция?       Магдалине смелости так и не хватает, она открывает рот несколько раз, но не склеивает буквы в слова, не издает и звука, с безумным желанием и отчаянием огромного сердца признаться и отпустить уже эту ситуацию. Да, привязалась, полюбила; больно, до чертиков, искр, белых полосок от ногтей на ладонях и пусть ни черта не взаимно, ей не привыкать, вся жизнь огромная разваливающаяся не взаимность, — Генри, муж (в другую сторону), поклонники старшеклассники. Хотя была ли во всех этих случаях какая-то любовь? Только с ее стороны болезненная привязанность к Маршалу, в остальном же жажда ее тела, красоты, знаний. Розенфельд, парни из школы, парочка из Нерв, что увязывались за ней; по словам Пятой еще и Шарп якобы был в нее влюблен. А теперь она разрывается, рассыпается на плотные вязкие куски от благодарности и любви к Еве, да никак не находится озвучить это.       — Да, Ком, — хихикает в ответ на ее признание Пятая в ее воображение, — забавно, что вы это говорите, только я всегда Бена любила, а вы… Вы просто тогда подвернулись, сами того захотели, и я подыграла.       Ева вздрагивает, слыша всхлипы вздохи, скрываемые, подавляемые, переворачивается на бок и кладет руку на голову Магдалины.        — Не надо, — гладит. — Не надо плакать.       Зажав рот рукой, Магдалина дергается и затихает, чем вызывает небольшой смешок у Шикинами. Оба мира с разбитыми песочными часами, потерянным временем, силами, не готовые сплестись снова воедино, саднят, ранят, кусают и царапают как непокорные маленькие мышки-крыски с острыми колючими хвостиками.        — Если вы хотите, то в принципе... — девушка растягивает последнее слово, добавляя в него некоторой похоти. — В принципе можно сделать это напоследок.        — Нет, — всхлипывает Фарбе, вытирая промокший нос тыльной стороной руки, но так и не решаясь обернуться к девушке. — Дело же не в этом.        — А в чем тогда? Разговор одной ночи не снимет с вас боли прошлого, но мы можем поговорить, вылить то, что накопилось, — перебирая ее волосы, говорит Шикинами.        — Не нужно, спи.        — Хорошо, — облегченно произносит и, перевернувшись на другой бок, в момент засыпает. У нее не было сил, желания, ресурса сейчас помогать, слушать, выслушивать. Ей впервые так отчаянно хотелось, чтобы все кончилось, прекратилось, наконец, появилась эта пресловутая «точка» в их отношениях. Без длинных разговоров, претензий, ощущения зависимости, ненужности и постоянного домысливания мотивов Командующей. Ева и вправду устала, вымоталась, разбилась, выстудилась окончательно. Пройдет ли эта душевная импотенция?       Убедившись, что Пятая спит, Магдалина придвигается к ней и крепко обняв ее, засыпает. Последняя ночь, в которую она может себе это позволить.