[Не] больно

       — Всё, что ты делала, это множила боль. Однажды вкусив её ты уже не могла остановиться. И чем дальше закручивались события, чем больше мы могли бы сблизиться, тем больше боли ты пыталась причинить. И, знаешь, — она проходит к окну, не глядя на согнутую фигуру на диване, прикасается к мягкой ткани темной шторы, — у тебя получилось. Получилось причинить мне достаточно боли, чтобы уничтожить меня. Всё моё желание умереть ради тебя превратилось в моральную смерть внутри себя.       Магдалина вечером следующего дня предпринимает попытку, не самую удачную, уговорить Еву остаться, а теперь сидит, согнувшись на диване, сложив руки на коленях и даже не рискуя смотреть в сторону девушки.       — Давно ты это поняла? — Голос звучит хрипло и снежно, она без особого успеха пытается скрыть слёзы.       — Достаточно.       — Я, — вдох, — не могла и подумать, что ты намного умнее и сильнее меня.       — Не в управлении институтом. Без тебя мы бы ничего не смогли.       — Фактически его главой уже являешься ты. Ты решала мою судьбу, ты решила солгать, чтобы спасти меня. Я так долго ошибалась и заблуждалась на счет тебя... — вытирает ладонью глаза, но все так же не смотрит, не поднимает головы и взгляда.       — Ты считала меня ребенком, неспособным понять бездну твоей боли? — Ева разворачивается, все еще прикасаясь к шторе, но теперь уже смотря на Фарбе. — К твоему несчастью, я поняла это уже давно. И, каждый раз идя в бой я надеялась, что он последний, что моя смерть хотя бы немного уменьшит твою боль. Ты, наконец, почувствуешь удовлетворение, что я мертва, а не только твоя семья.       — Это...       — Хочешь сказать — это не так? По вчерашнему разговору я прекрасно поняла причину твоей ненависти. Жива была я, а не твоя дочь. Вот, что мучило тебя все это время.       Магдалина не находит слов, давится слезами, тщательно стараясь не пролить ни капли; свет кажется желто-тоскливым, обреченным, почти таким же, как в ту ночь, когда она застрелила Генри. Квартира сыпется мелкими камнями, посыпая голову пеплом прогоревших надежд и желаний.       Ева отходит от окна, даже не уронив беглого усталого взгляда, пересекает гостиную.       — Ты все-таки хочешь уйти? — Командующая поднимает на нее глаза и совершенно не узнает девчонку. На секунду меняется в лице, подергивается, принимая скорбное выражение, чувствуя неловкость, плотной пленкой затягивающую их обеих.       — В моем сердце, — Шикинами прикладывает руки к груди, — остался только холод. Я устала быть твоей собачкой. Я сделала то, что должна была. Без тебя мы никогда не победим. Да и Раю они бы не поставили. Это всё один большой обман.       — А если бы поставили, ты бы сказала правду?       — Хотите узнать: выбрала бы я её или вас? — Пятая снова переходит на официальный тон и опускает руки, избегая смотреть в глаза. — Как человека — её. Как руководителя — вас.       — Ты слишком большого мнения обо мне, — опало говорит Магдалина.       — Нет. Ваш цинизм, жестокость и отличное знание института позволят нам победить. Кто-то мягче не справился бы с этим. Потому я не хотела, чтобы из-за ваших слабостей у вас отобрали дело вашей жизни.       — Ты правда так думаешь?       — Мне пора. Такси уже ждёт, — и всполох черных волос исчезает в прихожей, шуршит рюкзаком и постукивает колесиками чемоданчика.       — Отмени его, — вставая с дивана, произносит Фарбе, устало и вымученно выходя к девушке, застывая в дверном проеме, находя головой в нем поддержку.       — Я не останусь, мне нет смысла больше пребывать здесь. Я нашла отличные апартаменты, — завязывает шнурки.       — Ты так этого хотела...       — Когда-то, да. Увидимся в институте, — тяня на себя чемодан, добавляет Ева.       Сегодняшний поиск жилья увенчивается моментальным успехом: приятная двухкомнатная квартирка, с хорошей мебелью выходит чуть меньше ее недельной зарплаты и это за месяц проживания. Правда Шикинами тратит около двух часов, чтобы разобраться в сбоящем навигаторе, найти хозяина и осмотреть жилье, но предпочитает больше ничего не изучать и с удовольствием подписывает договор, моментально переводя средства на счет владельца.       — Я подвезу тебя, — Магдалина отрывается от проема, подходит к комоду, рывком открывает ящик и достает ключи от машины вместе с ключ-картой от квартиры. — Отмени такси.       — Не стоит.       Но не шевелится и даже взглядом не выражает никаких эмоций, за которые сейчас так хочется зацепиться Фарбе, найти ниточку, что всегда их связывала, потянуть, получить обратно ту девчонку, к которой она привыкла, полюбила. Не видеть строгую и вытянутую девушку, с почти механическим взглядом, пустым, холодным, леденящим.       Еве же кажется, что Магдалина просто зачем-то тянет время, хочет узнать, где теперь будет жить Шикинами? Да ей и так труда не составит это пробить, потому, — решает Ева, — отказываться смысла нет. Пусть будет так. Хочет подвезти — пускай, и, вынув мобильник из кармана джинсов, отменяет заказ, выплачивая только небольшой неощутимый процент неустойки. Сэкономит почти пять тысяч.       Промозглая серая улица встречает их порывом сырого ветра, поднятыми столбом вверх листьями и мокрой пылью. Вышедшая только в футболке, тонких штанах и шлепанцах Командующая тут же покрывается мурашками, но виду не подает, забирается на водительское сиденье и заводит двигатель.       Погружая неаккуратный чемоданчик в багажник, Ева удивленно и даже немного сочувственно смотрит на темный дом — впервые она съезжает сама, осознанно и желая, стремясь к чему-то новому. И подумать не могла, что когда-нибудь все это случится, что они будут и вместе, и порознь, и что теперь серо-холодеющий город прекратит существовать, развалится, как разваливалось бесчисленное количество раз ее птичье сердце, и больше… не отстроится.       Фарбе там, за рулем, а Пятая подходит к пассажирской двери открывая ее, вероятно в последний раз, садится и запрокидывает голову. Так бывает, да, когда тебя ломают, бьют, кромсают и ты вдруг, совсем незаметно для себя получаешь то, чего желал все это время — ничего не чувствовать.       Командующая не включает радио, ничего не говорит, Ева бегло поглядывает на нее, пытаясь понять, увидеть в ней то, что тогда так сильно полюбила, уловить тот краешек огонечка, ту искорку, что зажгла ее, что заставляла преодолевать все на свете, идя дальше, вперед, да куда угодно, только ради возможности еще хоть раз увидеть, попытаться согреться у этого крошечного источника света.       — Ком, а что вы чувствовали, когда поняли, что разлюбили Генри? — конечно не спрашивает, вцепляется сильнее в ручку двери, когда Командующая в очередной раз резко входит в поворот, словно даже и забыла, что он тут существует, собиралась пролететь вперед, на красный. Кажется, сейчас она впервые за рулем с той аварии. И Еве от этого становится на секунду не по себе.       Большие светящиеся шары фонарей, где-то треснутые, где-то вовсе оставшиеся одной несчастной лампочкой, что мерцает и убивает насекомых, пролетают, проплывают за окном, покрывающемся каплями моросящего дождя.       Последний шанс, — быстро смотрит на Пятую, словно совсем отрешенную, покинувшую разумом и этот мир, и машину, — сказать все, что есть на сердце. Вырванном, раскрошенном, вымученном, разбитом самой собой — все испортила сама, разодрала себе и другим душу, сломала жизни, — сердце. Рассказать все, бегло, быстро, пусть смазано, не выстроив должного стилистически верного монолога, выдать, просто уже, наконец, перестать мучиться самой, мучить других, прекратить, как выразилась Ева, множить боль.       Почему ей так страшно признаться и получить отказ? В конце концов, причем тут вообще отказ?! Если прекрасно ясно, что между ними быть ничего не может?! Может быть эти слова хоть немного излечат Пятую от тех душевных ран, что были ей нанесены? Понимать, что это было не зря, что ее полюбили, ее! Но хочет ли девушка это знать? Уместно ли это сейчас?       Поворот замечает только в последний момент, резко выкручивает руль, на полной скорости сворачивая вправо, под запрещающий сигнал светофора, выравнивает машину и сбрасывает скорость почти до допустимой. Краем глаза смотрит на молчаливую пассажирку, не высказывающую ничего. Ей все равно, да?       Стрелочка на навигаторе подсказывает, что до места осталось буквально триста метров. Говорить либо сейчас, либо никогда. Магдалина притормаживает, на секунду прикрывает глаза, собираясь с мыслями, — главное начать, — открывает рот, но не успевает.        — Вот этот дом. Навигатор показывает неправильно, я сама утром тут блудила, — Ева указывает на небольшой четырехэтажный домик со светлыми окнами, силуэтами по ту сторону стекла.       Командующая тяжело выдыхает, прижимается к тротуару и останавливается. Не отпускает руль, почему-то не находит в себе совсем никаких сил, хочет только дернуть за кофту, остановить девчонку, зачем-то ловит воспоминание с той самой ужасной ночи, когда Пятая целовала ее в машине, когда пыталась спасти, уберечь, поддержать, защитить от собственных чертовых ошибок. У всего есть предел.       Все-таки выходит из машины, наблюдая, как девушка вытаскивает чемодан из багажника, замерзает, покрываясь тонкими колючими дождевыми каплями.       Шикинами хочет сказать что-то вроде: «не гоните на обратном пути», но считает это уже излишним, ненужным. Фарбе взрослая женщина, сама знает, как ей управлять, как ехать, что делать.       Несколько секунд намокая под усиливающимся дождем они смотрят друг на друга.        — Увидимся! — ставя чемоданчик на землю и выдвигая ручку, за которую его везти, говорит Пятая и взмахивает рукой.        — Пока, — улыбается Магдалина, пытающаяся собраться в комок, не мерзнуть, не плакать, не срываться.       Когда Ева оглядывается у двери подъезда, машины уже не оказывается здесь.       Раскладывает вещи, спускается и доходит до ближайшего магазинчика, что в соседнем доме, покупает продукты, готовит быстрый и легкий ужин, усаживается совсем к вечеру за компьютер, впервые не зная, что теперь делать дальше. Жизнь сделала кульбит, изменилась, целиком и полностью преобразовалась. Разбомбленный Пекин, продолжающий кое-как и кое-где функционировать; работа, ставшая единственным развлечением, ведь школы закрылись; практически все гражданское население уехало. Остались военные, сотрудники Нерв, те, у кого еще какой-то бизнес здесь и их семьи.       И Ева правда верит в это, ходит на работу, привыкает к новому месту жительства, проводит больше времени в интернете, иногда переписывается с уехавшей в Россию Хикари, какими-то до этого незнакомыми людьми на других форумах, читает книги, смотрит фильмы и почти никуда не ходит. Пару раз зовет майора в кафе и не закрывшееся единственное в городе караоке, где Миу знакомится с забавным низеньким мужчиной итальянцем, и Ева всячески подбивает ее к свиданию. С Командующей не сталкивается. Их время безвозвратно ушло, истерлось, истрепалось, поношенной порванной шторой болтается где-то в брошенном доме, и Еве от этого становится невообразимо грустно: всю свою короткую, маленькую плохонькую жизнь она подчиняла Магдалине: мечтая ее увидеть, думая о том, почему она так поступала тогда в школе, всеми силами пытаясь ей угодить, узнать, исследовать, решить все головоломки, помочь, в конце концов спасти ее от себя самой, а вместе с тем найти спасение и для себя, для собственной разорванной и вымученной душонки. А теперь осталась только серая пустота в новой светлой квартире.       Главой исследовательского отдела назначают Айю Киосаки, ей едва ли исполнилось двадцать пять, она совсем не умеет руководить, но ее уважают и в какой-то мере любят; в первые же дни ей приходится принимать непростые решения и увольнять сотрудников, которые категорически против нее и против Командующей. Ей необходимо быстро разбираться в документах, вникать на ходу, а единственный человек, который бы мог ей помочь — Командующая, бесконечно занята, недовольна и требует исполнительности как от Ёловой, высказывается холодно, но критично и хлестко, заставляя Айю реветь в кабинете по часу.       Все это Ева узнает от Миу, которой жалуется Кенске. Вечерние прогулки после работы становятся чем-то вроде ритуала.       Остальное свободное время Шикинами вынуждена тратить на Интернет и прогулки по разбитому, разгромленному Пекину. Пару раз прогуливаясь попадает в протестную акцию, требующую прислушаться к церкви (она и знать не знала, что церкви в Пекине еще существуют) и прекратить издеваться над природой; люди требуют остановить войны в том числе и с Ангелами. Ее удивляет тот факт, что среди протестующих она обнаруживает некоторые знакомые лица, работающие в Нерв.       Все те дни, что проходят, наслаиваются друг на друга, обрушиваются одинокими вечерами, кажутся Фарбе бесконечными и едиными. Она старается урегулировать вопросы с безопасностью, по возможности уволить категорически не согласных с тем, что Ёлову отправили под суд, проверяет, создает и отправляет кучу отчетов правительству Китая, научному сообществу и все еще недовольному комитету. Их план по ее свержению провалился, но состоялся в том, чтобы окончательно отделить от нее Шикинами.       Она уже и забыла за то время, что жила с пилотами, как это, когда дома никого нет, совсем никого, да даже позвонить банально некому. Ее все так же мучают кошмары, лишают сна, возможности ясно соображать ночью, выдирают из постели, заставляют пить все больше снотворных и успокоительных, но все это не помогает, а только добавляет проблем со здоровьем, с головой, телом. Она привыкает в полночь ездить, уезжать за город, останавливаться где-то в посадке и час или два бродить по темным местам, вдыхать аромат природы, чувствовать зябкость и сырость, забываясь и ступая туда, куда не следовало бы. Фарбе знает, что некоторые из сотрудников доставляют Пятой неприятности, выискивая, вылавливая ее в коридорах, высказывая ей за ее выбор, за ее решение. И это знание утяжеляет, увеличивает ком, тот камень, что к шее привязан и почти в реку запущен; разделяет ее и Пятую все больше, все дальше, все неотвратимее. Не передумает ли она участвовать в войне против Seele? И будет ли эта война? Теккери предполагал, что проект комплементации начнется к концу месяца, необходимо будет заранее перемещаться под Токио-2, а есть ли теперь в этом смысл? Ни Теккери, ни Пятой рядом с ней теперь нет.       В квартире страшно. Удушливо и страшно. Она занимает себя работой, поездками, телепередачами, чем-то вечно бубнящим, создающим иллюзию присутствия кого-то еще, но сердце колет, тянет, серебрит некогда зимней стужей, а потом как-то больно и неприятно жжет, словно пепел, осевший где-то внизу, на дне, на стенках, снова раздувается, распаляется. В эти минуты, секунды, а иногда и ужасные часы появляется Генри, стоит где-нибудь в конце комнаты, почему-то курит, хоть и запаха дыма не уловить и усмехается, а улыбка заливается алым потеком, кровавой рекой.       Запирает окна и двери, словно это все чертовы сквозняки вызывают, принимают, загоняют его сюда. Плюхается за стол в кухне, ловя, осязая наползающую панику, ощущение бездушности, ужаса, безжалостности окружающего душного мира. Оттягивает ворот футболки, потирает пальцами шею, — опять трудно дышать, — воздух острый, колкий, шипастый. Ей бы сейчас Еву, поближе, потеплее, обнять, согреться, заново научиться дышать. И ведь она была здесь столько раз, присаживалась, брала за руку, поддерживала…       Сил, чтобы встать нет совсем, время медленно ползет в сторону часа ночи; она не может поехать, развеяться, ей слишком страшно, жутко, холодно.        — Ева... — произносит она вслух. — Почему ты больше не хочешь быть здесь? — дотягивается до телефона, разблокирует. Половина второго ночи; она просидела в кухне два с половиной часа?       Выбирает номер Пятой, что записана теперь просто как «Ева», единственная, кто не по имени и фамилии или по номеру, как раньше.       Позвонить и просто поговорить? И снова она бежит искать утешения о того, кого сама столько раз отталкивала. Смотрит на запись в телефонной книге. Нельзя. Завтра найдет ее в Нерв и о чем-нибудь поговорит. Просто хотя бы ни о чем. Утешится этим, увидит, почувствует, как Шикинами к ней теперь относится.       — Ты просто никому не нужна, — Генри сидит напротив нее и усмехается. — Я подобрал тебя из жалости, но ты и меня оттолкнула. Подписала бы и жила бы со мной.       И он растворяется так же случайно, внезапно, непонятно, как появился, оставляя зыбкое, пространное чувство смеси отчаяния, страха и внутренней боли, только не той, что словно ломает кости, а той, что глупая, ноющая и текучая, растянутая по кривой-прямой куда-то в бесконечность.       Кому она теперь нужна?        Шершавый плотный воздух с трудом проталкивается через горло в легкие, царапается, скребется, застревает. Слезы крупными каплями падают на стол и на телефон. Если что-то случится, то ее никто сразу искать не будет, она просто умрет здесь в полном одиночестве. Почти как в том сне.       Испуганно дергается, разблокирует телефон, вновь разглядывает выученный уже наизусть номер Пятой, блокирует и откидывается на спинку стула, все еще пытаясь дышать, но не находя в себе сил и ловкости на это. Не умрет, ничего с ней не случится, очередной приступ пройдет, угомонится к утру, она поспит пару часов и поедет в Нерв. Потому лучше лечь спать сейчас, попытаться заставить себя увильнуть от душащих воображаемых когтистых лап Маршала и зарыться в одеяло и подушки, уснуть, провалиться, оставить этот чертов день. Медленно встает, опираясь о стол, но мир вдруг качается и плывет, шатается и вздрагивает, голова идет кругом, вынуждая почти упасть обратно, крепко сжать непослушный ноги и зажмурить глаза, чтобы снова не разреветься. Дотягивается до ящика с таблетками, рукой нашаривает упаковки, не цепкими пальцами достает, но не может совершенно прочесть названий: буквы штормит, размывает, смывает пенной волной, потому в отчаянии она просто бросает ими в арку, слыша шелест-шуршание по плиткам. В очередной раз тянется к мобильнику, дрожащий палец соскальзывает, позволяя начать устанавливать соединение, переливать разными цветами экран вызова. В панике много раз жмет на кнопку сброса звонка и шипит рычит на саму себя. Нет, она не посмеет тревожить девчонку. Меньше всего она хочет жалости к себе.       Без школы, борьбы с Ангелами и старыми прогулками хоть с кем-то, Еве категорически некуда выливать энергию. Она сидит допоздна, переписывается с немногочисленными Интернет-друзьями, иногда вступает в какие-то споры на богом забытых форумах, на которых откуда-то обнаруживаются непонятные люди, видимо такие же потеряшки-растеряшки во времени и пространстве. Лишенные своего смысла и идеи. Время почти два ночи, Шикинами вовсю пишет длинное проникновенное сообщение, совсем не заботясь о том, будут ли его читать, как краем глаза замечает, что мобильник, лежащий рядом экраном вверх, на секунду вспыхивает и чуть вибрирует, но тут же превращается в черный кусок пластика. Дописав сообщение и вытянув ноги, все-таки берет его в руки и обнаруживает пропущенный от Командующей. Несколько раз перепроверяет дату и время звонка: сейчас, три минуты назад. Вызывает такси, привычно вбивая старый адрес и несколько секунд думая над пунктом «откуда», пишет, что вынуждена покинуть форум, но тема не закрыта, переодевается в спортивные лосины и накидывает толстовку. Дни стоят жаркие, а ночи сыро-холодные.        — Зачем тебе так поздно в эту глушь? — спрашивает мужчина лет пятидесяти, крутя головой, чтобы отъехать от дома.        — Мне кажется, мы с вами не переходили на «ты». Я сотрудник института Нерв, не хотела бы подобного обращения и вопросов. Еду по работе, — надменно показывает пропуск. Таксист извиняется и ведет автомобиль молча.       Командующая не перезванивает. Стоит ли вообще ехать к ней и тратить столько денег? Ева постукивает пальцами по мобильнику, рассеянно и размыто глядя на темный разрушенный город. Потом еще на обратный путь... Неужели ей настолько скучно, что реагирует на, вероятнее всего, случайный звонок? С другой стороны, как звонок может быть случайным в два часа ночи? Хорошо, ключ-карту не вернула. Возможно так и оставит ее у себя, на всякий случай.       У дома не горит ни один фонарь, окна в основном все темные, отчего кажется, что дом заброшен. Только в парадной ярко, как и прежде, блестящая лифтовая кабина и белые цифры на красном фоне. Все до безумия, до исступления привычное и выученное. Зажатая «десятка» и шуршание лифта. Таксиста отпускает, хоть сначала и думала, что оплатит ожидание. Сто процентов Командующая уже спит, потому Шикинами прошмыгнет в квартиру, убедится в этом и тотчас уедет, только теперь придется ждать около получаса новую машину, да и бог с ней, только бы не с этим мужиком.       Привычным движением прикладывает ключ-карту, переступает порог квартиры, улавливая неприятную духоту. Свет рвется из кухни, стелется по полу гостиной, чуть проникая в прихожую.       От щелчка электронного замка, сидящая в кухне, неспособная встать, двинуться с места, Магдалина вздрагивает.       Пятая заходит в кухню и ловит уставшую, но чертовски искреннюю улыбку на лице Фарбе. Не ошиблась, почувствовала, рванула с места.        — Я случайно, прости. Могла бы и перезвонить, — вяло и старательно выговаривает Командующая. — Не стоило ехать, — но даже этим не может скрыть вспыхнувшей, засиявшей радости.        — Но вы же обрадовались меня увидев, — Ева заходит в арку, наступает на таблетки, удивляется, наклоняется, чтобы поднять пластины. Ей здесь настолько привычно, что более современная и просторная квартира не кажется такой уж привлекательной.       — Как ты добралась?        — На такси, это же очевидно, — собрав все, Ева разгибается, смотрит в глаза, темно-кофейные с красными ниточками в белках.        — Я оплачу, извини, — и все тем же опалым сложным голосом, словно ни язык, ни горло ей почти не подчиняются, не ее, чужие.        — Командующая, что случилось? Вряд ли вы просто так здесь сидите и пытаетесь попасть таблетками в гостиную. Вам плохо? — Пятая подходит к столу, выкладывая подобранные пластины, рассматривая столь привычную обстановку.        — Да все нормально, поезжай домой, — дрогнувшим голосом говорит Фарбе, потупляя взгляд в темное дерево стола.        — Вы же мне позвонили, значит чувствовали, что нужно. Зачем вы сбросили? Зачем теперь прогоняете? — Ева огибает стол, встает слева от Командующей и кладет руку той на плечо, скорее слегка прикасается, на что та вздергивается, призывая, умоляя, руку с нее убрать.        — Не надо. Не трогай, я не хочу.        — Так, что случилось? — уже с беспокойством спрашивает девушка, отходит к мойке, наливает в стакан воду и ставит перед Фарбе.       — Не нужно, просто... Голова кружится. Не трогай меня, ладно? — хрипло проговаривает и поднимает, словно тяжелый, переполненный чан скисшего молока, пошедшего грязью да плесенью уже, взгляд на Пятую. И в сердце щемит, щетинится щенок, всеми силами противящийся отказам, виляющий хвостиком да поскуливающий, просящий той самой ласки, по которой изголодался.        — Позвоню Айе тогда, — бесцветно отвечает Пятая, снова обходя стол, чтобы вернуться к брошенной в прихожей толстовке в кармане которой мобильник.        — Ева. Стой, — роняет ладонь на стол. — Я запуталась, понимаешь? Я не должна была тебе звонить, это неправильно, но я так удивлена, что ты приехала...        — Дело в физическом состоянии или психологическом? Почему вас нельзя трогать?        — Потому что я не заслуживаю... — почти неразборчиво бормочет, но Ева понимает, угадывает, улавливает, потому со вздохом разочарования или сочувствия, сама уж не разберет, произносит:        — О боже, значит, в психологическом. Магдалина, пожалуйста, перестаньте страдать. Скажите, что вам нужно? Что сделать, чтобы вам стало легче?       Командующая не отвечает, хочет опустить и голову, лечь на руку, закрыть засыпанные песком глаза.       — Как вам можно помочь, если вы не говорите? Все ваше состояние это отражение психики. Ведь стало же лучше, комитет больше не следит за вами. Ангелы не нападают. Я от вас съехала наконец, больше не надо делить с кем-то квартиру. Но вас это не радует. Тека посадили, так это больше мое страдание, чем ваше.        — Ева, там, — потрясывает рукой, — где-то есть, — показывает на ящик в столе и называет лекарство. Пятая выполняет просьбу молча, кладет полную пластинку точно перед Командующей и отходит на два шага назад, словно из укрытия наблюдая за дальнейшими событиями, не выражая ни эмоций, ни слов. Фарбе в этот раз пьет всего две, с трудом справившись с упаковкой.       Проходит несколько минут в молчании. Ева прислоняется ягодицами к столешнице и смотрит в темное окно, видя только отражение стола.        — Останешься здесь? Я постелю тебе в комнате, — Командующая встает, бросает взгляд на часы: половина четвертого утра.       — Я сама постелю, спасибо. Да, останусь. Нет смысла уже ехать домой. Мне с вами не ложиться?        — Боже упаси! — отмахивается Магдалина. — Отдыхай. Спасибо тебе.       — Я могла бы перевести тебе денег на такси. И ключ-карту я не забираю, — зевая говорит Фарбе, заводя машину. — Тебе совершенно не обязательно было вставать со мной так рано и ехать в Нерв.       — Мне все равно не спалось, — врет Пятая, поправляя толстовку и пристегивая ремень безопасности.       — Беспокоишься за меня?       — Вовсе нет. Просто хочу домой, а от Нерв до дома пять минут пешком.       — Вот как… — И Командующая больше ничего не говорит, резко рвет машину с места и летит, почти нарушая все правила дорожного движения. Ева поджимает губы, понимая, что зря сказала, неправильно, не так, уколола, сделала больно, отдалила их друг от друга еще больше, а ведь ночью, засыпая в той самой кровати, в маленькой душной комнатке, вдруг снова осознала, пробудилась, почувствовала что-то не то, или чертово то, от которого вымученно бежала.       И мир снова закрывается, выкрашивается в серо-черный, оставляя их в разных пустых квартирах, в одиноких вечерах, столкновениях с протестующими, неадекватными, что нападают на рядовых сотрудников Нерв призывая, скорее приказывая, требуя остановить войну.       У Евы внутри своя опостылевшая война с чувствами и мотивами.

—Если только твоя война не за Фарбе, — звучит голос Теккери.

      Вся ее жизнь всегда была войной за Фарбе. И сейчас не исключение. Ничто не проходит бесследно. А Командующая наоборот холодная и черствая, слишком строгая со всеми, включая Шикинами, получающую нагоняй вновь за что-то непонятное.       В небе все чаще видны военные самолеты не китайских военных сил.