[Не] больно

      То солнечное, то холодно-серое небо с разбросанными, наляпанными тучами-облаками поселяет в себе множество воздушных дорог-коридоров для военных самолетов. Гул почти не прекращается, свистит, гремит, вздыхает усталым стариком испещренное небо; люди с задранными головами первое время удивляются, останавливаются, всматриваются, разглядывают, пальцами показывают, друг другу что-то бормочут, да плечами пожимают, смиряются. Болезненно худенькая китаяночка-вешалка, как ее со смехом называет Киосаки, который мужчина, каждый день, каждый час, кроме ночного времени, утешает, увещевает, что ничего страшного, это лишь учения, банальные и привычные, просто над городом, так нужно, необходимо, подготовка к Комлементации идет полным ходом, совсем скоро человечество изменится, обновится и выйдет в новую плоскость. Кто-то придирается к словам, кто-то активно молится, кто-то просто живет, стараясь исключить себя из безобразного информационного потока. Комплементация для обычных людей что-то политически-религиозное, с оттенком неизбежности и новизны, но и одновременно заношенное до дыр, обросшее какими-то домыслами, легендами, выкриками сумасшедших. Официально это лишь некоторые изменения в общемировом устройстве, переоснащение армий, переосмысление использования Евангелионов и улучшение системы образования и здравоохранения, выход на еще более единый и интернациональный уровень, — Границы будут стерты! — заявляет президент Америки; — Объединенный мир без страха войн, образованный, сильный, новый, — мотивационно кричит с трибуны президент Японии.       Фарбе ездит на работу привычным маршрутом, по совершенно не меняющимся декорациям — город действительно уже незачем восстанавливать. Иногда застревает из-за демонстрантов с плакатами и выкриками, бушующих, необразованных, нелепых, в грязных тряпках-лохмотьях. Эти люди путешествуют по миру пешком, призывают к чему-то, кричат на разных языках, дебоширят, мародёрствуют, прикрывая это чем-то высшим, божественным и осмысленным.       Тринадцатого ноября с ней связывается Командующий Израильским Нерв; нервно перебирает пальцами, при этом смотря уверенно и спокойно точно в камеру, заставляя нервничать уже Командующую Китайским Нерв; на сбитом английском сообщает, что дружен с Теккери и предлагает объединить усилия, подготовиться к транспортировке Евангелионов на тайную базу в Токио-2. Последний Ангел уничтожен тремя днями ранее в Токио-3, операцию завершает Ева-01. По некоторым секретным данным последний Ангел предстал в виде юноши восемнадцати лет. И Фарбе замечает (общение с Теккери не проходит даром) небольшую задержку движений глаз и пальцев, словно он готов что-то сказать, да тут же запускается заново, продолжает разговор, так и не выдав промелькнувшей где-то в недрах черепной коробки мысли. О транспортировке договариваются на двадцатое число этого месяца, тогда как проект Комлементации должен состояться двадцать второго.       — Обетованный день близок, — усмехается смуглый мужчина, складывая руки перед камерой и сцепляя пальцы. — Но мы перепишем книгу жизни раз и навсегда.       Магдалина удостаивает его лишь косой улыбкой-ухмылкой и коротко прощается, словно специально, на китайском.       Не готовая вникать в религиозные темы, разбираться еще и в этом, искать смыслы в оборванных, будто кастрированных словах, произнесенных явно с искажением, переводом с одного языка на другой, заваривает себе кофе и, откинувшись на спинку стула, мысленно прокручивает разговор, ища в нем намеки, ошибки, оговорки, способные выдать истинные мотивы недавнего собеседника. План остановить Seele для него единственный или он, как и Командующий Японским Нерв, преследует еще одну жуткую и неизвестную цель? Она помнит, как сталкивалась с религиозными фанатиками на протяжении жизни, говорящими высокопарно, имеющими должности, регалии, образование. Все они логичны и умны ровно до тех пор, пока не появляется нечто, чем они жаждут обладать. Вечная жизнь, вечная власть, рай.       Четырнадцатого вечером к ней поступает вызов от профессора Козо Фуюцуки, заместителя Командующего Японским Нерв. Прокашлявшись, словно только что залпом выпил литр воды, запивая что-то сухое и царапающее горло, призывает не вмешиваться, по возможности не поддаваться на провокации комитета, уверяет, что проект пройдет по правильному сценарию, записанному в Свитках Мертвого Моря.       Фарбе бесконечно уважала Фуюцуки, да только сейчас он предстает пожилым, помученным, но с настораживающим блеском в глазах. Для нее остается загадкой, почему такой именитый, умнейший профессор становится правой рукой Командующего Икари, а не сам возглавляет Институт? Он души не чаял в своей студентке, а потом и коллеге Икари Юи, а теперь почти прислуживает ее мужу? Именно так и выразился однажды Джон, —прислуживает.       Кошмары и удушливое, пугающе-приторное состояние не отпускает. Если на работе она отвлекается, забывается, постоянно с кем-то контактирует, разрабатывает план, старается держать себя в узде, то домашняя тишина оплетает диким шипастым сорняком.       Пятнадцатого ноября в четыре тридцать утра в Пекин врываются военные, моментально блокируется любая связь, в том числе и защищенные каналы, воет, кричит сирена, автоматические системы оповещения просят граждан сохранять спокойствие и перейти в ближайшие убежища. Военные самолеты ООН сбрасывают на город бомбы, некоторые люди подмечают самолеты со странной надписью Seele.       В пять пятнадцать по CCTV транслируется репортаж — правительство Китая убито; они планировали саботировать проект Комплементации, разведчики подконтрольные ООН передали нужную информацию и мировым сообществом было принято решение — предупредить атаку и уничтожить правительство. Также по данным Китайский Нерв, находясь в сговоре с правительством планирует военное наступление.       Фарбе нервно ведет машину, стараясь, молясь не попасть под обстрел и сбрасываемые с самолетов бомбы.       Ева же просыпается от бесконечной трели дверного звонка, никак не может разобраться и сориентироваться, почему в начале шестого утра кто-то так отчаянно ломится к ней в квартиру. План на сегодняшний день был предельно простым и ярко-солнечным: они с Миу собирались прогуляться и выбрать той симпатичное коктейльное платье — низенький мужчина пригласил ее на какой-то вечер в театре. Шикинами выползает из-под одеяла, плетется к двери, уверенная, что просто что-то случилось с мобильником и тот показывает не то время, а она проспала встречу, и теперь разъяренная майор с кофе на перевес не отпускает кнопки ее дверного звонка, о котором она и знать не знала.       — Тебя пушками не разбудить?! — нервно и злобно бросается на нее Командующая, отчего опешившая Ева просто заваливается обратно в квартиру, все еще встрепано и сонно смотря на нее.       — Быстро одевайся!       Пятая бросает в рюкзак первые попавшиеся вещи: пару трусов, майку, какую-то наличку, наушники и мобильник, захлопывает ноутбук, переодевается в спортивные лосины, черную майку и набрасывает толстовку, поспешно выбегает за Командующей на улицу, слыша, прекрасно теперь все осознавая, понимая, проникаясь. Затянутый дымом город встречает ее из подъезда едким запахом горящего пластика и какой-то дряни, возможно отравляющей.        — Центральный вход в Нерв заблокирован. Поедем через Е-3, это крюк, но там пока нет военных, — трогаясь с места, сообщает Фарбе. — И научилась бы брать чертов телефон. То ты реагируешь на секундный вызов, то я звоню тебе раз двадцать, и ты не слышишь!       — Но от вас нет никаких пропущенных, Ком, — Ева показывает экран телефона, на котором только время и перечеркнутый значок связи. — Сети нет, вот вы и не дозванивались.       — Запомни: ты в непосредственном подчинении у меня. Никакого самовольства! — косо поглядывая на девчонку, съезжает на подземную парковку, внимательно вглядываясь в окружающее пространство. Парковка темная и заполненная автомобилями, она гасит фары и ориентируется почти вслепую, напрягается, стараясь уловить шуршание не только шин собственного автомобиля.        — Пожалуй, я сама знаю, что делать, — надувая губы и складывая руки на груди, говорит Пятая.        — Нет, не знаешь. Не смей пререкаться, — студит Магдалина, выстилает колкими льдинками слова между ними. Съезжает по тёмному коридору, останавливается, глушит двигатель и, взяв пистолет, но не протянув его Шикинами, выходит из машины.       Такую Командующую Ева всегда боялась, всегда хотела избегать.       Она блокирует все входы и выходы из Нерв, не проверив, не убедившись, на месте ли майор и остальные, что так важны Еве. Девушка еле заметно кривится, слыша, узнавая о таких приказах, следует как тень за Командующей, но боится, не подбирает нужных слов, смыслов. Вокруг множество снующих туда-сюда сотрудников, вскриков, возгласов, возражений, ругательств. Свет горит ночной, тусклый, то и дело вспыхивает красная лампочка тревоги и тут же отключается. Нападение не Ангела.        — Ни с кем не разговаривай, ни с кем не останавливайся. Пройдем в центр управления и... — торопится, вышагивает строго и быстро, говорит на ходу, прерывисто и сухо. В своем неизменном строгом черном костюме, да на каблуках.        — Почему я не могу ни с кем говорить? — еле поспевая за ней, спрашивает Пятая.        — Потому что тебе понарассказывают про то, какая я плохая.        — Но местами же это правда.       Командующая резко останавливается, и Ева почти влетает в нее, вовремя спохватывается и проскальзывает тонкими кедами по полу, сталкивается, врезается в острый, заточенный взгляд прищуром, что не скроют даже блики на очках.       — Вот видишь, к чему привели твои решения, — рычит ей в лицо один из сотрудников отдела Y, вынырнувший, вылезший из-за угла. — Мика теперь оказалась вне штаба! Ее, сука, убьют просто! — вцепляется в грудки толстовки, сжимает толстыми пальцами, отчего Шикинами отвлекается, задумываясь о том, как у такого сухощавого и худого мужчины могут быть такие пальцы как сосиски?       — Скажи своей Командующей, — специально меняет тон на презрительный, — чтобы отперла хотя бы один вход, и она смогла попасть сюда или я смог отсюда выйти к чертовой матери! — отпускает, разжимает пальцы, позволяя девушке свободно стоять, ловя взглядом удаляющуюся Командующую.       — С чего ты решил, — огрызается она в ответ, — что я могу на нее влиять?!       — Нужно уходить из Нерв, — вмешивается Као Ло — сотрудник бухгалтерии. — Правительство хочет уничтожить Нерв, так сказали в новостях.       — Правительство мертво, — вступает молодой человек европейской внешности из отдела безопасности. — Еще в пять утра по CCTV передали, что правительство Китая убито. Мы никому не нужны. Если Нерв выстоит, то и мы выживем.       — Вообще-то, — скрестив руки на груди, учительским недовольным голосом говорит женщина, — сказали, что именно из-за Нерв все и проблемы. Нас призывают сдаться и выполнять указания ООН, а Фарбе пытается нас всех убить и поиграть во власть. Мы выживем, если уйдем отсюда. Военные предоставляют возможность переместиться в убежища и получить защиту.       — Вся проблема исключительно в Фарбе! — выплевывает мужчина с толстыми пальцами. — Из-за нее на нас напали, она саботирует эволюцию! Она придумала себе какую-то войну, нашла врагов, все это время укрепляла безопасность, увольняла несогласных, убрала даже с Райку, хотя та все время ей помогала, а как только не захотела играть по правилам идиотского поиска злодеев, оказалась не у дел! А все потому что, — обращается к Пятой, — ты решила подыграть Фарбе! Зачем?! Неужели тебе мало было того, как она с тобой обращалась?! Или с тобой переспали, а ты и рада, как тупая собака хвостиком бегать?!       — Переспали? — проваливающимся языком переспрашивает Ева, слегка вздрагивая, передергиваясь, чувствуя горько-солоноватый привкус во рту.       — Ты думаешь люди вокруг идиоты?! Мне Райка рассказала, что Фарбе именно так тебя и подчинила. Ведь ты же у нас лесбиянка, которая прикрывалась этим пареньком из безопасности!       По спине Шикинами ползет холодный пот.       — Подумай хоть раз своим куриным девичьим мозгом, на кой хрен ты сдалась такой как она?! Потому что ты единственная, кто здесь может управлять этой херней! А что может быть лучше тупой влюбленной девки?! Дай ей немножечко ласки и секса, и она твоя. Фарбе маньячка, давно обезумевшая чокнутая ученая, что много раз уже перечила правительству! И когда те решили упразднить Нерв после победы над последним Ангелом, она пригрозила Евангелионом! Пригрозила тобой, дура ты набитая! Если бы она не сделала подобный выпад в их сторону, они бы не напали на нас! Зачем ООН неподконтрольная почти военная база с мощным оружием в виде Евангелиона?!       — У тебя все к этому сводится?! — вспыхивает Ева. — Чушь, придуманная Ёловой не имеет под собой никаких оснований. Тут ты прав: где она, а где я! Она же, черт подери, с Маршалом встречалась! Замужем была! Почему ты все свел к этому?! Никто ни с кем не спал! Посмотри, если бы я была ее собачонкой, она бы оставила меня здесь?! Да я ей никогда не была нужна! И не собиралась она ни на кого нападать! Она обороняется!       — Вот именно! А ты за нее вступаешься! Что мешало этой психопатке специально оставить тебя здесь, чтобы ты ее защищала?!       — Господи, — выдыхает Шикинами.       — Не слушай его, — кладя руку на плечо пилоту, говорит женщина. — Он влюблен в Раису, а она всегда его отвергала. Возможно, она со зла действительно что-то ему наговорила про тебя и Командующую, но мы-то понимаем, что подобного никак не могло случиться.       — Да только сути дела это не отменяет. Со своей паранойей Фарбе подставила всех нас под военный удар, а теперь еще и заперла! Если военные ворвутся, а это лишь дело времени, они перестреляют всех, не разбираясь, кто «за», а кто «против»! — вновь плюясь кричит мужчина.       — Проект, о котором вам так много говорили по вашему любимому CCTV, совсем не такой, как кажется. Если очень грубо, — засунув руки в карманы толстовки, говорит Пятая, все еще пытаясь прогнать внутреннюю дрожь, испуганного ушастого зайца, что поселился внутри, — то вы все умрете. То есть мы все умрем, а выживут и эволюционируют лишь члены комитета Seele.       — Никакого Seele не существует. Это просто меценаты, что проспонсировали создание Евангелионов. Они ни на что не влияют, — бросает мужчина.       — Эволюционный переход был давно предсказан, — пожимает плечами молодой человек. — Но горстка людей хочет остаться в том самом состоянии. Мир всегда ставит людей перед выбором: оставаться на той ступени развития, что есть или идти дальше. Испытания, что мы получили, начиная со Второго Удара показывают, что человечество шло неправильным путем, постоянно воюя друг с другом и доказывая себе и другим, что одна нация может быть важнее, чище, лучше другой. Второй Удар расставил все по своим местам, превратив многие страны в интернациональные, а тех, кто был слишком против, кто верил в свою уникальность, стер с лица Земли.       — Да-да, — подхватывает женщина, — а теперь она пытается сама поиграть в Бога и решить, кому жить, а кому умирать. Пытается идти против природы. Я слышала от кого-то, что ее дочь вовсе не уехала в Германию, а погибла в ходе контактного эксперимента. Она хотела, чтобы пилотом стала дочь, поставила на ней эксперимент и…       И Ева остолбенело стоит, врастая тоненькой подошвой в холодный железный пол. Она и не подозревала, не замечала того, что происходило под самым носом. Никак не ожидала, не могла предположить, что Раиса не просто подставит их перед комитетом и правительством, она проведет целую очернительную кампанию. А этим чертовым идиотам только и надо-то за что-то зацепиться, найти какую-то ересь, что будет поддерживать их убеждения, уверит их в том, что нужно другим. Но разве она сама так не думала в ту ночь перед заседанием суда? Что Лина и Джон просто с ума сошли, вцепились в теории заговора, потому их и остановили?       И ведь Фарбе прекрасно знала обо всех слухах, потому и предупреждала, требовала не оставаться, идти с ней.       И ведь не могла же она действительно просто пригрозить правительству?       Еву уводят в отдел S, из него она переходит в G, снова сталкивается с отделом безопасности, следит за показаниями на мониторах, за видео со спутников, в суматохе не может найти майора или Айю, застревает на верхних этажах, растягиваемая, перетягиваемая и передаваемая как эстафетная палочка от сотрудника к сотруднику. Ее настолько задевают, раздражают, кипятят кровь все эти сплетни, пересуды, непонимания происходящего, слепая вера в то, что передавали по CCTV, что люди услышали бог знает от кого и даже не потрудились объективно оценить. Для кого-то Командующая монстр, из-за которой на них напали, для кого-то все так же важным остается исполнение приказов, а не осмысление и уж тем более оспаривание их. Некоторые из сотрудников хватаются за оружие, угрожают расстрелять отдел — науськанные, наученные теми людьми «в сером», разодетые в камуфляж и с американскими нашивками, «накаченные» информацией, глупыми неправдоподобными обещаниями. Отдел безопасности пытается их утихомирить, звучат выстрелы, — в стены, потолок, компьютеры. Испуганные сотрудники мечутся по коридорам, охватываемые паникой. И Еве никого не остановить, ничего не изменить. Мужчину с толстыми пальцами она не переубеждает, ту женщину тоже не особенно удается, скорее только успокоить. Кто-то слушает, чешет в затылке, — да кто ж всю правду-то знает?       Шикинами бродит из отдела в отдел, помогает безопасникам заблокировать вооруженных в секции F, сдав им на растерзание самые бесполезные теперь отделы.       — Бен бы оценил твои навыки, — улыбается ей один из мужчин. Ева чуть морщится, ерошится и перебирается в отдел планирования, находит Миу в своем кабинете, но не имеет сил ни на какие разговоры и просто заваливается спать на тесном диванчике, подложив под голову свернутую толстовку.       Просыпается от слов майора о попытках взломать систему «Маги». Протирает глаза, пьет какой-то отвратительный холодный кофе, от которого тянет вырваться, бродит с чашкой по уже совсем знакомым и родным отделам, все так же с кем-то сталкиваясь, перебрасываясь парой слов, — здесь намного спокойнее и увереннее. Здесь все всё понимают. Спускается к Командующей, выбрасывая по пути стеклянную чашку со сколом в мусор. Ни к чему уже посуда. В лучшем случае какая-то часть Института уцелеет. В худшем здесь все разнесут, вопрос лишь во времени.       Они знали, что будет война. Уже тогда те, кто готовили пилотов знали, к чему и зачем. Военная подготовка не просто так, чтобы проще управлять Евангелионом, ни Анжела, ни сын Командующего Икари подобной подготовки не проходили, при этом пилотировали отлично, Третье дитя был и остается одним из лучших по показателям. Значит, это все чушь, — последний бой будет с самым трудным соперником — человеком.       В допуске отказано. Ева потирает болящую после дивана шею и прикладывает свой пропуск еще раз. Снова отказ.       Фарбе выходит из центра управления, бьет наотмашь словами: — Возвращайся туда, откуда пришла. Мне здесь шпионы не нужны.       И Шикинами уходит ни с чем, злится, шипит и на себя, и на нее, и на идиотов, что окружают. Предпринимает повторную попытку через два часа, когда ноющая шея перестает давать о себе знать. Фарбе выглядит дерганой и слишком высушенной, но в этот раз позволяет зайти, переступить порог очередного темного помещения, подсвеченного только мониторами и клавиатурами. Пятая никогда не была здесь, потому с интересом оглядывается и рассматривает всё, когда автоматическая бронированная дверь за ней закрывается. Место похоже на серверную, только вместо шкафов-компьютеров, куча мониторов, проводов, пара стульев на колесиках, отдельный маленький санузел с раковиной, где-то в недрах столов даже небольшой холодильник; какой-то запас сухого пайка на полках, маленький кожаный диванчик вдоль стены, напротив компьютеров. Пока лазает, изучает, случайно задевает какую-то кнопку и включает освещение. Вздрагивает, испуганно косится на Командующую, но та никак это не комментирует, и Ева предпочитает остаться при свете, усаживается на диван и внимательно, но ничего не понимая, наблюдает за бесконечным потоком букв-цифр на черном фоне экранов. То синие, то зеленые, то белые, они плывут, сменяют друг друга, периодически окрашиваются в красный, появляются в двух-пиксельной рамке надписи «внимание» и что-то еще, что девушка не успевает прочесть. В этом месте можно просуществовать несколько дней. Предполагала ли Командующая нечто подобное, когда проектировала этот филиал Нерв?        — Прошу, поверьте, я не являюсь шпионом. Я пыталась переубедить этих уникумов, что нужно быть заодно. Разве я могу вас предать сейчас, ну вы сами подумайте! — раздосадованная, что ее ни во что не посвящают, а просто приказывают сидеть и быть мебелью или молчаливым питомцем, Ева поднимается с дивана и делает три шага в бок, пытаясь размяться.        — Я тебе приказала следовать за мной и ни с кем не разговаривать, — не оборачиваясь, сидя на стуле лицом к мониторам, устало говорит Командующая. — Ты нарушила.       Пятая возвращается на диванчик, присаживается то на один край, то на другой. Время тянется, ползет оглушенной улиткой: два шага вперед и один назад. Вчера она что-то делала, с кем-то говорила, почти даже остановила одного лба с пистолетом, помогала отделу безопасности, все-таки умудрилась переубедить какую-то бабку китаянку, которая, как оказалось, никогда и не любила местное правительство; здесь же она должна просто молчать, и от этого сходит с ума. Командующая перемещается с места на место, от одной клавиатуры к другой, вводит какие-то команды, что только успевают вспыхивать и тут же гаснут, оставляя бесконечное бегство цифро-букв.       Вышмыгивает из центра управления, когда Командующая уходит в санузел и, потягиваясь, подходит к автомату с кофе и рядом с ним с шоколадками. Молится, чтобы никто не подошел и не заговорил с ней, не начал задавать вопросы, да только с собой крупные купюры и ни одной монеты. Понуро подходит к сотруднику, пытается разменять, а тот и вовсе просто так ей насыпает в ладонь горсть монет и уходит куда-то по своим делам, да именно в этот момент ее и замечает Командующая, отчего Ева все равно не бросает своей затеи, хоть и клянет этот великий закон подлости, насыпает монетки в автомат и ждет пока тот, бурля внутренностями, трубками, лопастями выдаст ей два стакана кофе; из другого тем временем достает шоколадку и сталкивается с очередной тривиальной проблемой: карманов нет, руки две, стаканчика кофе тоже два, а еще шоколадка. Сокрушается, что толстовку с карманами оставила на диванчике.       Жизнь такая странная штука, — держа шоколадку в зубах и идя обратно к центру управления, думает Пятая, — вроде надо переживать, бояться, обороняться, а я как всегда вынужденно попадаю в глупую ситуацию, капаю слюнями на майку и не представляю, каким образом буду открывать дверь и пустит ли меня Ком обратно.       Стучит носком по двери, глухо и, кажется, бессмысленно, но дверь все-таки сдается и отъезжает и синие глаза сталкиваются тут же с кофейными, вытрепанными, вымученными и на секунду почти смеющимися.       Командующая хочет ее отчитать, но Ева выглядит довольно забавно с этой шоколадкой в зубах. Потому впускает, ничего не говорит, забирает стаканчик и делает пару глотков.       Слегка посматривает на Пятую, вытирающую обертку о штаны и раскрывающую шоколадку. Стаканчик с кофе стоит на подлокотнике, сама девчонка сидит на диване, слегка сутулится, расправляется с шуршащей бумагой и фольгой.       Ей страшно и сложно, тяжело и выстужено. Она одна. Категорически, совсем, и это тяготит, надавливает древней острой скалой, жмет к земле, дробит позвонки; ведь к ней никто действительно по-настоящему не придет, никто по-настоящему не будет рядом, чтобы можно открыться, довериться. Объяснит что-то Пятой, а та выскользнет, убежит и окончательно уничтожит; но и отпустить ее, когда уже в самом Нерв вооруженные нападения, выгнать ее, вернуть туда, откуда пришла, она не может.        — Твой дружок Теккери нас дезинформировал. Мы атакованы, полштаба творит черти что, — допив кофе и все так же, не смотря в глаза, вообще не смотря на собеседницу, произносит Фарбе.        — Они недовольны, что заперты, — подергивает плечами Пятая, предлагает шоколадку, но Командующая даже не смотрит в ее сторону.        — Но если открыть входы, то нас просто перестреляет армия! Пока хватает боеприпасов их отбрасывать, но в любом случае они прорвутся!       От резких высоких нот в голосе Магдалины Ева подергивается, отвлекается от отламывания маленьких шоколадных плиток, поднимает глаза, рассматривает профиль, как подрагивают руки, губы, бегает взгляд. Боится. Ей нужен союзник, а она не хочет помощи. Не хочет ничего показать или рассказать. Только общие фразы, что Ева и так видит на мониторах.       Очередная попытка взлома системы «Маги», которую Командующая отражает, вводит команды, целые предложения, заставляя цифро-буквы бежать быстрее или, наоборот, замирать, мерцать и исчезать. Время всегда играет против них, требует скорости и четкости.       Еву поражает насколько Командующая действительно умна, что может отражать атаки взломщиков. Возможно с этим бы еще справилась доктор Ёлова, но...        — А может Айю попросить помочь? — получив озарение, предлагает девушка. —Она же понимает что-то в «Маги»? — пусть и сама не знает, что именно придумала, предположила. Командующая не отвечает, бросает на нее злобный взгляд и отворачивается к монитору. Ева втягивает голову в плечи, по-детски поджимает губы, чувствуя, как неловкость перемешанная, слитая со стыдом разливается по телу, заставляет вздернуться-передернуться и предпочитать молчать.       Укладывается на диванчик, старается смотреть, наблюдать, вникать, запоминать, да даже, если бы встала за плечом, чего Командующая не допустит, все равно бы ничего не поняла, не запомнила и уж тем более не повторила бы. Моргает все медленнее, все чаще падая в цепкие, но поверхностные лапы сна. Что происходит снаружи? Что происходит в штабе?       Ева дремлет, изредка приоткрывает глаза, смотрит на мониторы. Ничего не меняется. На ночь вторжение прекращается. Но Командующая все равно напряжена и даже не пытается поспать. Девушка приподнимается на локте, потирает глаза и вяло предлагает Командующей прилечь, но та шипит-рычит что-то в ответ, приказывает заткнуться и спать, на что Пятая хоть и обижается, но больше переживает за нее: двое суток без сна? Отдыхала ли она, пока Шикинами здесь не было? По нервным движениям, выпитому кофе, агрессии не скажешь.        — Ком, — протирая глаза, обращается Ева ближе к утру. — Скажите мне, за чем нужно наблюдать и поспите. Мне кажется, вы уже вторые сутки без сна и на одном кофе. Поешьте что-нибудь и отдохните.        — Не лезь! — осаживает Командующая. — Это не твое дело!        — Я просто беспокоюсь за вас... Давайте я тогда хотя бы за кофе схожу, — встает. — Может что-то другое вам взять поесть? Или из…        — Не смей выходить! — перебивает Магдалина. — Уйдешь, я больше тебя не пущу! — смотрит болезненно, ломано, дергано, потрясывается изнутри.       Шикинами снова сродняется с диваном, полусидит, полулежит, редко шевелится, просто наблюдает, гоняя по кругу однотипные мысли. Вздрагивает, когда вновь приходит сообщение о взломе одного из терминалов «Маги», вместе с ним пробивается сигнал из Германии, Командующая злится, запускает пустым пластиковым стаканчиком в стену и нажимает кнопку связи.       Сообщение достаточно длинное и написано на немецком. Ева понимает через слово и еще больше удивляется тому, что Командующая, кажется, понимает все. Капитан командования Германским Нерв Корф рапортует (именно так и переводит это слово Шикинами) о насильственной смерти Командующего Адлера, слишком подконтрольного комитету; сотрудники и армия отбили штаб и сейчас вылетают во Францию, для помощи местным. Спрашивают: сможет ли китайский Нерв оказать содействие или им самим нужна помощь?       Командующая вопросительно смотрит на пилота, словно ждет, хочет ответа от нее, принятия решения. Только дочитавшая до конца и кое-как осмыслившая послание Пятая растерянно моргает, смотря на буквы.        — Думаю, надо согласиться, пусть приедут и помогут, если сами уже справились. Да и у них лучший обучающий центр, полагаю, что и военная мощь у них на уровне. Отстояли же себя.        Командующая принимает предложение помощи. Ответ набирает на английском. Получается, она и читать умеет по-немецки? Ева немного ежится, понимая, насколько мало она знает о Фарбе.        — Командующая, — робко начинает девушка, аккуратно спуская ноги с дивана и вытягивая их, — что потом нам делать? Какой был план у вас с Теком?        Но Командующая вместо ответа просто срывается на нее и кричит. Обвиняет во всем. Мечется по небольшому пространству между диваном и компьютером. Ева забирается с ногами на диван, обнимает колени и закрывает глаза, представляя, как обидные, злые, кусачие слова проходят сквозь нее, не задевают, не ранят, не оставляют порезов-укусов, но не справляется, когда ей прямым текстом заявляют о предательстве. Да только в чем? Что Командующая, черт возьми, вкладывает в это слово?!       Девушка открывает глаза, спускает ноги, выпрямляет спину и холодно, изучающе, выжидающе смотрит на измученную, состоящую из остывшего лавового песка Командующую, подрагивающую, встряхивающуюся, иногда даже спотыкающуюся почти на ровном месте или запинающуюся о невесть откуда взявшийся провод, заполненную до краев-верхов нервами, злостью, усталостью и отчаянием. Да у нее самой, у Шикинами, сил не хватает, выдержки, стали в драных размотанных нервах, отчего вскакивает, упирается ногами в пол, взмахивает руками, убирая растрепанные, свалявшиеся волосы подальше назад и начинает кричать в ответ:       — Хватит уже строить из себя жертву! Как вы можете принимать такие важные решения и постоянно на меня орать?! Когда вы уже поймете, наконец, что я на вашей стороне?! Или вы хотите сделать так, чтобы все от вас отвернулись?! Чтобы вы могли с удовольствием упиваться своей болью и умереть вместе с ней?! Зачем вы тогда боретесь?! — замолкает, останавливается, гаснет, потухает в своей злости, заметив прозрачные капельки-бусинки, бегущие по щекам Командующей; та быстро опускает голову, пряча глаза за бликом очков, пряча лицо, напрягая шею, грудь, словно тем опять не хватает воздуха; застывший, заскорузлый он пробивает себе дорогу еле-еле, расталкивая, расцарапывая стенки горла.       — Ком... — слегка испуганно, с наклоном головы, подобревшим взглядом, поселившим у себя печаль и сочувствие, делает мягкий, неровный шаг ближе, что заставляет Командующую резко отстраниться, сделать другой шаг, только назад, упереться в огромный стол и осознавать, понимать, что бежать, отступать ей некуда. Сжимает пальцы, жмурит глаза, пытаясь сдержать себя, найти новую, пусть слабую, но так необходимую точку опоры. Пятая, черт ее, ведь говорит правильно, точно, метко. За что она борется? Для кого? Юи Икари хотела изменить мир для своего сына, который теперь пилотирует модуль 01; Наоко Акаги мечтала продвинуть науку, подарила три частицы себя системе «Маги»: себя как матери, себя как женщины и себя как ученого, оставив им вечную человеческую дилемму, да только не справилась, сломалась, а может и правда случайно свалилась, неаккуратно перегнулась и рухнула головой вниз точно на новенькие терминалы системы «Маги», отдав, подарив им свой мозг; милашка Тиссен из Франции слишком влюбленная в жизнь, мечтающая, словно наивная девчушка, о поле цветов и мире во всем мире, продолжает работать, изучать, чтобы помочь, спасти; Джон Теккери из Польши, да только далеко, конечно, не поляк, лишь играет с людьми, как в куклы, наблюдает, манипулирует, разыгрывает сценарии, что, вероятно, описаны у Эрика Берна, да Фарбе никогда его не читала, может тот у Теккери что-то и подчеркнул, кажется, они даже знакомы; что остается ей? Оборона штаба с прототипным Евангелионом с душой её дочери, что навсегда заточена там, а может и вовсе нет, может это лишь домысел, глупая надежда, что зачем-то поддерживала её прошедшие годы? Или весь её смысл заключался в том, чтобы Генри Маршал увидел, обратил на неё внимание? Да тогда Отто Розенфельд прав — она глупая женщина, что пыталась всю жизнь доказать мужчине, кого он потерял, да только Генри… Сглатывает, облизывает высохшие губы, давится терпким воздухом. Да только Генри никогда её не любил, да и она его, кажется, тоже. Сейчас и не вспомнишь, не поверишь, что ждала встреч, надеялась, радовалась. Радовалась ли? Или с Пятой, с этой черноволосой бестией, что всегда рядом, близко, оказалось куда лучше, живее, красивее, приятнее? Да только, что Генри, что Пятой она не нужна. Никому не нужна. И зачем, к чему теперь этот мягкий сочувствующий взгляд, обнадеживающая нежность в движениях?!        — Не подходи ко мне! — отчаянно бросает она, вздернув голову и гневно-испуганно, перемешано с галькой и грязью, смотрит на Пятую.        — Вам нужно отдохнуть. Объясните мне, что делать, я помогу вам. Вы и кричите ведь из-за усталости и нервов, — мягко, словно маленькому, глупому, еще несмышленому ребенку говорит Шикинами. — Хватит, на вас слишком много всего свалилось, позвольте мне... — маленькие полшага, протянутая для прикосновения рука, что вздрагивает и устало падает плетью вниз, бьется о ногу, когда отчаянный крик-вопль прерывает движение.        — Не смей трогать меня! Не прикасайся ко мне! — внутренняя агония сердца, сбитой косой кардиограммы нервов-канатов, запутавшихся, перепутавшихся, застрявших в крепких узлах, бьется в голове, трещит рассвирепелым дятлом, клюет в кости черепа, остервенело и механически, словно заведенный со страшной силой пружинный зверек.        — Да почему?! — гневно бросает Пятая, собирая пальцы в кулак, да только драться и бить ей некого, внутренних демонов Фарбе так просто не достанешь, не отлупишь, сбивая в кровь костяшки пальцев.        — Не смей трогать меня раз не любишь! — сама ужасается тому, что произносит это вслух; зажимает дрожащие губы ладонью, опасливо, испуганно и затравленно смотрит, но не видит ничего из-за белесой пелены слез, что катятся и катятся, бегут по щекам, да почему-то в глазах ясности не дают.       Ева на минуту остается в растерянности, чувствуя, как прохладная река времени отказывается от образа одурманенной улитки и ускоряется, протекая, почти снося своим течением, сбивая с ног. Встряхивается, словно нырнула в кристально-чистую, ледяную родниковую воду, смыла всю грязь, дурные, ненужные мысли.        — Так вот в чем все дело... — облегченно выдыхает и слегка улыбается, обретая в движениях спокойствие и плавность, разжимая смягчившиеся пальцы. — Командующая... Нет. Лина... Неужели вы не видите? — подходит ближе. — Какая же вы глупая в некоторых моментах, — протягивает руку и касается плеча. — Видите? Ничего страшного.       Да только для вымученной, разломленной, перемолотой вытянутыми, растрепанными, разодранными нервами Фарбе страшно любое действие, итог, эффект. Зыбучая, топящая, засасывающая чернота смыкается кольцом перед взором, словно света в центре управления уже и нет; руки и ноги немеют, даже не покалывают, просто тянутся вниз под воздействием гравитации; в ушах звенит-пищит не прекращаясь, оставляя только одну выжившую мысль, старающуюся во всей этой суматохе вернуть контроль и над телом и над ситуацией. Нужно просто вдохнуть, наполнить сжавшиеся в комок легкие воздухом, тогда и глаза видеть смогут и звон пройдёт; понять, что сама сказала, а что ответила Пятая.        — Ева... — тихонько произносит Магдалина, чувствуя, замечая еще какое-то пятно, что девочка уже здесь, совсем рядом, почти вплотную; поворачивается к ней спиной, чтобы опереться о стол: — Я сейчас сознание потеряю... — и теперь точно ничего не видит, почти и не чувствует, только теплое прикосновение, объятие, что позволяет вмиг расслабиться, поддаться, отдаться на волю другому человеку. Ева пододвигает ногой стул на колесиках, осторожно усаживает Командующую, интересуется самочувствием, не отпускает руки, смотрит в туманные глаза, снимает с лица очки.       Сердце бешено стучит, в голове гудит, но состояние обморока постепенно отступает. Пятая с беспокойством что-то спрашивает, протягивает воды в стаканчике из-под кофе. Когда она успела сбегать налить? Вроде же все время здесь? Дрожащей рукой принимает и почти залпом выпивает. Практически ледяная, она обжигает холодом горло, да приводит в чувство, убирает шум, смывает его, позволяя снова обрести слух на окружающее пространство. Несколько раз моргает, поднимает глаза и видит испуганный взгляд Пятой. Слегка улыбается на ее растерянность.       На одном из мониторов появляется сообщение о попытке прорыва через сектор А-7 – одна из шахт для вывода Евангелионов на поверхность на юго-западе Пекина. Ева читает сообщение вслух.        — Выбери сектор А-7/1. Затем нажми Р2 и В8. Подтверди. Это откинет их.       Удивленная Шикинами все в точности выполняет, нажимая комбинации, выискивая их на специальной клавиатуре. Не смотря на экран Командующая все помнит?       Предупреждение исчезает, оставляя только видео с камеры наблюдения, один угол обзора, что позволяет увидеть лишь малый кусок того, как идет обстрел группы захвата, системами самонаведения.        — Я установила на все возможные входы в Нерв системы защиты, как от пехоты, так и от воздушных атак. Где-то они совсем дешевые и недолго могут задерживать, а где-то крепкие и скрытые. Насколько хватило финансирования, — руки еще немного дрожат. Поймав пристальный взгляд Пятой, отводит глаза, стараясь скрыть улыбку.        — Вам было неприятно, что я касаюсь вас... — девушка встает со стула, не знает, куда деть себя, руки-ноги, взгляд, — даже не знаю, как сформулировать, — маячит по маленькому пяточку между диванчиком и Командующей. — Без любви? — как-то по-птичьи вздергивается, пробегает глазками и уставляется в дверь.        — Я болтнула глупость... — смущается, чуть сжимается, сдвигая ноги и опуская голову.        — Я люблю вас, Командующая. Очень сильно, — на выдохе, с лучезарной-улыбкой облегчением говорит Шикинами. — Давно мечтала это сказать, да все время не к месту было. Потом вы запугали меня, чтобы я не влюбилась, — берет небольшую паузу для длительного вдоха, — и я решила, что признание еще больше все испортит. В какой-то момент мне показалось, что я действительно к вам ничего не чувствую. И... Это было отвратительно. В общем вот... Как-то так. Живите теперь с этой информацией, — вздергивается, почесывает макушку, путая пальцы в длинных волосах.       Вот она это и сказала.       Сказала.       Находит, обнаруживает какой-то заусенец на большом пальце левой руки, — только бы не смотреть в сторону Магдалины, — ковыряет его, пытается оторвать, поддеть ногтем.       Фарбе встает со стула, в два шага оказывается рядом с девушкой и крепко обнимает, чувствуя так давно необходимое тепло, ставший родным запах шампуня и дешевого кофе. Как влажной марлей спадает страх, вымученность, боль и отчаяние. Расслабившаяся, успокоившаяся Ева выпускает весь собранный из страха в легких воздух, дышит мирно и медленно, прижимается, вжимается в Командующую, чувствуя ее сердце, душу, легкий аромат духов. Проводит носом по шее, подбородку, не верит своему сказочному счастью посреди бури, тянется к губам, оставляя короткие скользящие поцелуи, словно вне реальности происходящего; больше всего боится открыть глаза скукожившись на диванчике. Магдалина держит крепко, ловит одной рукой шею, забирается, зарывается пальцами в волосы, заставляя остановиться у губ, не дает ускользать и дарит, а вместе с тем и получает страстно-нежный, чересчур сладкий поцелуй.       Вспыхивает на экране очередное красное предостережение, бессмысленным потоком бегут буквы-цифры, один из терминалов «Маги» оказывается взломанным и вторгается в другие. Вынужденная оторваться от девушки Фарбе садится за компьютер, вводит команды, меняя цвет и скорость текста, выпрыгивающих иероглифов, чисел, латинских букв.        — Я такая идиотка, Ев... — отбив атаку и откинувшись на спинку стула, произносит она. — Я так боялась тебе сказать, а стоило уже давно... Прости меня, — запрокинув голову, смотрит в потолок. — Жаль, что все скоро кончится... Нас наверняка убьют, — встает и медленно проходит к дивану, выдерживая расстояние в метр между собой и Шикинами. — Повезет, если Германия успеет защитить нас, — все еще виновато смотрит на Пятую, но улыбается, чувствуя несвойственную легкость внутри себя; делает еще шаг назад и садится на диван. Потрескавшееся, надломленное время неумолимо утекает, забирая не просто прошлое, а каждое «сейчас» каждой сменой последней цифры на экране. Оставляет привкус горечи, лекарственной полыни, бьющиеся надежды и чаяния, а в то же время позволяя здесь и сейчас чувствовать, вкушать радость и безмятежность, что дарит присутствующая девчонка со своими признаниями, словами, действиями, пушистым перьевым синим взглядом. И словно не было этих двух с половиной суток без сна, без спокойствия, в бесконечном поражающем неровной коррозией нервных событий моментов.        — Поспите немного, — Ева подходит к Командующей, чуть мнется, переступает с ноги на ногу, встревоженная птичка с таким же взволнованным, трепыхающимся сердечком. — Хотя бы несколько часов. Если что-то произойдет, я разбужу вас, — осторожно и волнуясь прикасается к плечу.        — К сожалению, ты права, я уже даже думать нормально не могу. Только не выходи никуда. Я не переживу, если с тобой сейчас что-то случится, — почти даже мямлит, язык резко становится большим и отяжелевшим, словно работал больше всех; укладывается на диван, подложив под голову, оставленную Шикинами толстовку, закрывает глаза.        — Я вам... — Ева задумывается на секунду, причмокивает, подбирая слово — важна?        — Очень. — И ныряет, словно падает с обрыва в темную гладь сна, без чувств, запахов, снов.       Ева подтягивает за спинку стул на колесиках, настраивает его высоту, садится подле Командующей кладет ладонь той на голову, стараясь защитить, отогнать кошмары. Молча молится, скорее прокручивая мантры-молитвы, торгуясь со Вселенной, Богом, Ангелами, Коллективным Бессознательным, да чем угодно, лишь бы работало, чтобы никто не тревожил, не прорывался, не взламывал, дал несколько часов сна, отдыха, успокоения для замученного тела и мозга Магдалины. Ее Магдалины.       Соскальзывает, кренится со стула, почти валится на пол, отчего распахивает слипшиеся глаза, на минуту закрывшиеся в момент моргания, да не открывшиеся вовремя. Задремала, потяжелела и потянулась к полу. Похлопывает себя по щекам, разгоняя сонливость, кровь и мысли. Внимательно всматривается в мониторы, но никаких сообщений не обнаруживает. Шикинами распрямляется, вытягивается, делает пару наклонов, махов ногами, но не решается выйти и сходить за кофе. Внимательно разглядывает клавиатуры, но совсем не понимает, как управлять камерами, чтобы узнать о событиях в штабе.       Через три часа, в одиннадцать дня семнадцатого ноября система безопасности оповещает об очередной попытке взлома «Маги»; Ева с тяжелым чувством будит Командующую, теребит за плечо, не зная, что сказать, просто вытаскивает из сна и показывает на экран.       Попытка взлома пресекается, Командующая встает и немного покачивается из стороны в сторону разминая спину. Совсем не в том она возрасте, чтобы спать в таких условиях.       Комитет знал, что Пекинский и Германский Нерв выдержат столько времени, что последний так вообще отобьет себя, потому и начал раньше? Или Теккери ошибся? Намеренно дал неправильную информацию? Тогда к чему сам же советовал укреплять безопасность и выходы-входы?        — Вот и конец, — вздыхает Командующая, стоя неподалеку от мониторов и зажимая несколько кнопок, но не садясь на стул. — Пробили южный вход. Можно попробовать их отсечь в секции U-1, но вряд ли это задержит их надолго. У них мощные подрывные устройства, а мои запасы иссякли.        — Тогда, пусть все закончится на хорошей ноте, — Ева аккуратно и одновременно требовательно берет за руку и тянет к дивану, целуя в губы, в щеки, в нос, в шею, вылавливая, вытаскивая, завлекая к себе, в свой нечаянно созданный мир, в котором не существует ничего и никого кроме двоих, кроме этой комнатки, парящей в темном пространстве бесконечной пустоты. Поддевает пальцами кофту, тянет вверх, безоговорочно заставляя поднять руки, позволить стащить одежду через голову и бросить в мятом, вывернутом виде на диван; проводит языком по шее, оставляя влажные дорожки, пути для маленьких нереалистичных существ, пробуждающих мурашки; водит пальцами по животу, забирается за спину, расстегивает бюстгальтер, совсем не позволяет сопротивляться, а может Магдалина уже и не хочет, а скорее сама поддается, подается вперед, ловит поцелуи, тянет, задирает майку, в попытках прикоснуться к молочной, слегка тронутой загаром коже, такой теплой, привычной, желанной. Ева притесняет, подталкивает к дивану, заставляет сесть, раздвигает ноги коленом, нависает над Командующей, не прерывая долгого единого поцелуя, гладит, пробегает пальцами по груди, обводит затвердевшие соски, сжимает ладошкой грудь, чувствуя, как руки, ладони, горячие пальцы Командующей прикасаются к спине, расстегивают лифчик и тянут на себя. В какую-то невнятную, ошалевшую секунду Магдалина пытается остановить девчонку, прикрыться, вернуть все назад, уставиться в экран, анализировать цифры, данные, пытаться защититься; да синеглазая бестия, маленький блестящий чертик, что везде, не позволяет, напоминает о том, что у них есть только маленькое и зыбкое «сейчас» и нет времени, сил, мотиваций тратить его на что-то еще кроме крохотного пушистого счастья, что они могут подарить друг другу хотя бы через секс.       Не понимает, не решается, отвечает на поцелуи, а внутри разрывается от обиды на себя и одновременного счастья. Почему была так труслива и ничего не сказала? Почему не обратила внимания ни на приезд посередь ночи, ни на предложение вместе лечь, ни на заботу сейчас, в центре управления? Почему после всего отталкивала сама же, хоть и видела, что и Пятая мечется, бьется поломанными крылышками в решетки клетки, которой Магдалина окружила себя? Как она может теперь делать это с ней? Прикасаться к груди, ловить поцелуи, позволять ласкать себя после всего, что было? С такой-то разницей в возрасте?       Эти длинные хулиганские пальцы, что приятно греют возбужденные соски, заставляя чувствовать все нарастающее покалывание внизу живота, чуть двинуться на диване, словно это поможет хоть на капельку снять наполняющее напряжение, бегают, играют, неожиданно оказываются на разных участках, вызывая волны, толпы мурашек.        — Как же ты можешь любить такую как я... — а голос-то уже предательски скользит, выдает придыханием, вязкой тишиной; хочется сдвинуть ноги, да девчонка не дает — сползла на пол, расположилась между, занимая тот спасительный кусочек мебели, что позволил бы крепко сжаться и найти островок успокоения, спасения от опасного языка-искусителя, что дразнится, обжигает. Черт, а ведь раньше и подумать не могла, что грудь может быть настолько возбужденной и чувствительной, что одни только губы с быстрым змеиным язычком заставят ее почти умолять, — да, еще держится, — дать ей хоть немного передышки или разрядки, ведь снизу слишком пылает, горит, желает прикосновений, что терпеть становится все сложнее.        — Безумно и всегда. С того момента, как увидела вас в школе, — Ева укладывает ее на спину, расстегивает брюки и медленно стягивает их, чем вызывает у Магдалины стон облегчения, томного ожидания измученной, истосковавшейся плоти. Все это так ненормально, что, кажется, уже стало нормой в их отношениях. Почему всегда нужно сначала страдать?        — Прости меня, прости меня за все... — шепчет с небольшим присвистом, захваченным в плен воздухом. — И... Сделай уже что-нибудь, хватит дразниться, кажется, я уже вся мокрая... — выбрасывает белый флаг, сдается, подается вперед, умоляюще смотря, растеряв всю стеснительность, холодность, ненужный заскорузлый страх. Она хочет принадлежать только Еве, быть только с ней, всегда, теряясь в тумане пресловутого «здесь и сейчас» и больше никак, без всякого оставшегося за пыльной театральной занавеской мира. Хитрые, по-лисьему прищуренные глаза, палящей синевой смотрят внутрь, видят, чувствуют, каждый порок, каждое дурманящее желание; она кладет два пальца на губы Командующей и та, инстинктивно, словно загипнотизированная, обводит их языком, позволяя Еве теперь оставлять влажные дорожки на подбородке, шее, груди, спускаясь все ниже, создавая все новые и новые очаги возбуждения, направляя все импульсы в одно определенное место. Пальцы замирают на ткани белья, словно всматриваются, вслушиваются, кинестетически ищут ответы на не прозвучавшие вопросы, бешеный пульс отзывается, бедра сами тянутся ближе; спускается чуть ниже и ощущают влагу, промокшие насквозь трусы. Командующая хватает девушку за руку, ту, которой она опирается о диван, стонет, когда хулиганские пальцы надавливают, — наконец-то! — на клитор, бродят хороводом вокруг, ускоряясь, замедляясь, устраивая ритуальный танец, вызывая еще одну волну мурашек, истомы, разорвавшихся стонов, что ловятся поцелуями. Прижимает всю ладонь к промежности, двигает быстро, но одновременно нежно, а потом отрывает, прикасается к груди, оставляя в сладком мучении-ожидании, ухмыляясь кофейным глазам, потерянным за поволокой, готовых взорваться бутылок шампанского, пузырьками подпирающих древесные пробки. Кладет два пальца на клитор и водит по кругу, надавливает, растягивает; видит ведь, чертовка, что Магдалина вот-вот кончит, да все играется, удерживает на краю, словно не все получила, что хотела, не весь спектр стонов, изгибов, шепотков, мольб. Губами зажимает сосок, языком своим почти-будто змеиным, касается, вытрясает душу, которую Магдалина бы продала без торга, только бы никогда все это не кончалось; прижимает пальцы, нажимает крепче, увереннее, сильнее, и внутренности сдаются, выстреливают бесконечные бутылки шампанского, разрывается сотня или три, может все мириады когда-либо существовавших и существующих фейерверков, петард, коробок конфетти. Фарбе глухо стонет, выгибается, а потом устало запрокидывает голову, рассматривая совершенно непонятно откуда взявший потолок, с чего-то объявившийся, заслонивший звездное небо с бесчисленными взрывами-всполохами, озорными цветами света.       Довольным котом Пятая устраивается на полу возле диванчика, подбирая под себя ноги и внимательно, чуть наклонив голову, как это делают представители кошачьих, во все свои морские глазища глядит на немного подрагивающую Магдалину, что пытается собраться воедино, найти реальность, вернуться в нее, выбраться из сказочной страны чудес.       Минуты через три, окончательно придя в себя, Командующая приподнимается на локтях и целует Пятую, поднимает ее лицо за подбородок и притягивает к себе. Второй рукой скользит по груди, с удовольствием отмечая, как напряжены соски. Маленькая хулиганка сама возбудилась от того, что творила.       — Иди сюда, — шепчет ей и садится, чтобы на диванчике появилось место, — но предварительно сними штаны. Ты же хочешь? — а сама слегка еще дрожащими то ли еще от удовольствия, то ли уже от волнения пальцами, проводит по собственной ноге, сгоняя легкой вуалью накинутое напряжение. Какая же эта девчонка чертовски красивая, любимая, настоящая.        Ева улыбается и кивает, быстро встает, не прося лишних приглашений, не требуя каких-то формальностей; да ей и не надо ничего, достаточно того, что происходит, видеть, чувствовать, говорить с Линой, прикасаться, доставлять удовольствие, видеть в глазах всполохи эйфорического безумия, извержения вулканов неги; сбрасывает свои штаны вместе с трусами и садится на диван. Ей самой совсем не важен секс, хоть и, несомненно, хочет, млеет от прикосновений к груди, помнит пальцы в себе, что не выбить никаким членом, не забыть, не изменить. Пятой важно отношение, удовольствие, что она дарит, возможные чувства, существующие в Магдалине по отношению к ней, пусть и не озвученные, но наверняка, хоть какие-то. Хотя бы удовольствие, что та может получить с Шикинами; пусть это и капля в море в сравнении со всеми годами, невзгодами, трудной, поистине тяжелой жизнью. Кажется, Ева простила ей все.        Магдалина аккуратно проводит пальцами по груди, животу, опускается ниже. Чувствует подушечками пальцев горячую кожу, хочет вызвать в девчонке тот же водоворот чувств, божественную искру прекрасного, что испытывала сама; повторяет, то, что делала Пятая. Ведет по талии, спускаясь к бедрам и замечая полосы, царапины, где-то уже побелевшие следы, где-то ровные, где-то толстые, рваные, словно раскраска тигра маленьким ребенком, нервные вздрагивания ножа. Сжимает, подавляет наросший в горле ком, старается не выдать того, что заметила, осознала, получила удар под дых. Сейчас нет смысла говорить об этом, обсуждать; перемалывание причин словами ничего не изменит, только украдет и без того уносящееся бурным течением время. Все, что было до теперь неважно, не имеет смысла, потерялось, разорвалось N2 бомбой. Губами касается губ девчонки, целует, стараясь подарить крылья хотя бы на чертово короткое сейчас, показать всю свою любовь, отменить, изменить любую боль, чтобы в конце концов им было не больно. Кладет ладонь на промежность Шикинами, чувствует горячую пульсацию, томное ожидание, потому играет, щекочет пальцами половые губы. Слегка надавливает и входит внутрь, — такое уже привычное действие, ощущение, которого, неожиданно, не хватало ей все это время. Надавливает, вращает, ловя тихие вдохи-выдохи, целует, скорее касается влажными губами шеи, а потом и груди, впервые делает нечто подобное, закрывает глаза, разгоняя безобразную тьму обреченной бесконечности. Вводит второй палец, чуть ускоряет темп, большим стараясь касаться клитора, хоть и знает, что устанет в момент, но заставляет себя продолжать, чтобы там ни было, на чертовой поверхности или в штабе. Ева слегка выгибается в спине, как-то по-змеиному, высунув язык, проводит им по губам Магдалины, и вцепляется ей в плечи, крепко сжимает подаваясь вперед, ближе. Надавливает сильнее, помня, что только так нравится девчонке, вжимает, надавливает на кости усталым запястьем, ловит поцелуем. Пятая хватает воздух, прижимается грудью к Командующей, выпускает сдержанный стон и вздрагивает, вытягивается словно пружинка и обмякает в объятьях, чувствуя только сбившееся сердцебиение и безмерное удовольствие во всем теле. Закрывает глаза, утыкается носом в шею Магдалине и обвивает ее руками за талию.

***

       — Я стала лесбиянкой, — со смехом произносит Магдалина, ища свой бюстгальтер. — Никогда бы не подумала, что со мной, на старости лет, нечто такое произойдет.        — Вы не старая, — немного обижается, лежащая на диване Пятая. — И все бывает впервые. Я сначала тоже не понимала, что это.        — В смысле? — выпрямляется и ошарашенно смотрит на девушку, затем встряхивает спутавшееся в лямках белье. — А, отношения с девушкой ты имеешь в виду? Я надеюсь, ты сейчас ни с кем не в отношениях... — застегивая его на спине, говорит Командующая. Один из мониторов подсвечивает сообщение, красная рамка мерцает вокруг черных иероглифов, что Шикинами с дивана не различить. Поправляя лямки, Командующая подходит к компьютеру, не надев больше ничего.        — Ревнуете? — Ева садится и принимается распутывать собственную одежду, свалявшуюся словно под действием злых сил в один большой завязанный в узел штанов комок.        — С тобой вообще сложно: и к мужчинам, и к женщинам надо ревновать, — оглянувшись, комментирует Магдалина и снова возвращается вниманием к компьютеру.        — Так вас теперь тоже. И, что скажете, — вставая с диванчика и отбросив проклятые потуги собрать из кома что-то походящее на одежду, подходит к Командующей, набирающей необходимые команды, — с кем лучше, с женщинами или мужчинами?        — С тобой, — не задумываясь, словно на автопилоте отвечает Лина. Кажется, она даже про вопрос забывает, а Ева довольная от услышанного кладет руку на ягодицы Командующей. Та слегка вздрагивает.        — Я тут вообще-то делом занимаюсь, Ева, — со смехом в голосе, говорит она, нажимая клавишу за клавишей.        — А все равно уже проиграли, они же уже в штабе? — Ева пальцами забирается к ней в промежность. Там еще влажно. Медленными массирующими движениями поглаживает половые губы. С удовольствием отмечает, какая же Командующая прекрасная, дышит ей в плечо и шею, обласкивая горячим воздухом кожу.        — Ну вот так, чтобы не проиграть, нужно их заблокировать, а ты мне думать мешаешь, — слегка стонет, от прикосновений, облизывает губы и замирает пальцами над клавиатурой действительно забыв последовательность действий. Внизу снова это приятное и одновременно нетерпеливое ощущение возбуждения.        — Могу прекратить, — небрежно говорит Ева и останавливается, но руку не убирает. Командующая слегка шевелит бедрами, чтобы вернуть приятные ощущения. И просит не прекращать. На что Ева парирует, что не хочет отвлекать, звенит насмешливым голосом, по-доброму издевается, вынуждает потребовать продолжения ласк.       Пальцы слегка проникают внутрь, потом глубже. Ева чуть сгибает их и надавливает на лобок изнутри, знает, изучила, что так вызовет волну удовольствия, довольно быстрый оргазм, но сначала, как минимум сдерживаемый стон, словно пытающийся быть укрощенным лев лишь показывает зубы, но не рычит еще. Командующая прикусывает губу, запрокидывает голову, ловя разлетающиеся стайкой воробьев мысли. Как она может позволять нечто подобное в такое время? Несколько часов назад она была измучена и измотана, а получив признание Пятой словно обрела исцеление и облегчение. Дело здесь было далеко не в сексе, хотя и движения Евы, безусловно, очень приятны. Неужели, все, что происходило нужно было для этого момента? Если бы она раньше все осознала и сказала... Пальцы касаются возбужденного клитора, Магдалина еле сдерживаясь вцепляется в стол. И какая-то звездная мука сыплется, искрится перед внутренним взором и только маленький клочок сознания, совсем не сияющей в этой бесконечной теплоте необъятного космоса ежится от условного предательства собственного, казалось за столько лет изведанного вдоль и поперек тела. Несколько движений, а она уже на грани очередного космического падения.        — Ева, — сквозь сорвавшееся дыхание пытается сказать Лина, — это слишком приятно, стой...        — Зачем останавливаться, если это слишком приятно? — продолжая играть пальцами с клитором, девушка встает позади Командующей и второй рукой, пальцами входит в нее. Движения становятся более быстрыми, но отнюдь не агрессивными. Ласкает пальчиком головку клитора, очень аккуратно и нежно, двумя другими пальцами проникает настолько, насколько хватает их длины, выгибает, прижимаясь к кости изнутри, целует Лину в шею.        — Я стоять уже не могу... Остановись... — крепко сжимает пальцы на столешнице. Ноги дрожат, подергиваются, отзываются сбитыми импульсами, мозг отказывается анализировать, соображать, ворочаться в направлении хоть каком-то, ему нравится созерцать россыпь звездной разноперой муки и не более того.       Да нет уже никакого стола, никакой комнатки штаба, только вспыхнувший разноцветными огоньками космос, отчего-то вмиг ставший молочной рекой с радужными, блестящими, светящимися, переливающимися рыбками, уносимыми мягким течением.        — Неа, — Ева только увеличивает темп, прижавшись всем телом к Фарбе. Приближается губами к уху: — Я люблю вас. Слышите?        — Ева... — кончает с громким наполовину криком, наполовину стоном. Чуть не падает, но Пятая подхватывает ее и помогает устоять, крепко захватив под грудью, чтобы чувствовать рвущееся наружу от удовольствия сердце.

***

       — А теперь самый интересный вопрос, Командующая, вы готовы? — спустя несколько минут, когда обе уже оделись, произносит Пятая, сидя на диванчике скрестив ноги.        — Мне уже страшно, — хихикает Фарбе, надевая очки.        — А мне нет, мне нечего терять. Итак, внимание вопрос: а камеры тут пишут?       — Бля... — Магдалина подбегает к компьютеру и быстро открывает архивы службы безопасности. Ева впервые слышит от нее матерное слово и заливается смехом.        — Welcome to my club, — взмахивает рукой словно в тайном приветствии.        — Да, они пишут, но информация сохраняется на местном сервере и никуда не отправляется, — на выдохе опускается на стул с колесиками и действует уже более медленно и менее испуганно. — Это на тот случай, чтобы узнать, был ли здесь кто, — выделяя удаляет все записи за сегодняшний и вчерашний день. — Напугала ты меня, конечно.        — Ну может мы бы отвлекли нападающих. Что плохого передернуть на красивых девушек?        — Что за слова, фу! — фыркает Командующая и хлопает ладонью по столу. — Как не стыдно, такая девочка и так говорит!        — Сказал человек, который только что матерился, — хохочет Пятая. Фарбе подходит к ней и трепет по волосам.        — Лина, — Ева серьезнеет, смотря в глаза снизу-вверх, все еще ощущая руку на своей голове. — Обещайте мне, что, если мы выживем, вы никогда этого не сделаете ни с какой другой девушкой.       Командующая улыбается и кивает, убирает руку и опускается на диванчик рядом с Пятой, чувствует безумную усталость. Ева укладывает ее и укрывает своей толстовкой. Сама так и остается в черной майке и леггинсах. Обещает разбудить, если снова будет вторжение на систему «Маги». Проводит по волосам, целует в щеку, позволяя спокойно уснуть, а сама отходит к компьютерам и садится за один из них. Странное, тревожное чувство ее не отпускает, не позволяет просто смириться, закрыть глаза и ждать своей участи; она встает, снова садится, выходит в уборную, выпивает пару стаканов воды и только тогда, не найдя ничего опасного и подозрительного, усаживается на стул и закрывает глаза.       Магдалина потом будет сожалеть, что не взяла такого же обещания с Пятой.       Ева вздрагивает, встревоженная тихими, но навязчивыми звуками то ли системной ошибки, то ли оповещения. На экране одно за другим появляются сообщения о захвате секций. Искусственный интеллект советует забаррикадироваться уцелевшим отделам; Пятая методом проб и ошибок подключается к камерам штаба и видит, как армия просто расстреливает сотрудников Нерв. Совсем скоро они будут здесь, в центре управления.       Промешкавшись и все же приняв единственное, как ей кажется, верное решение, находит в сумочке у Фарбе ее пистолет, проверяет, заряжен ли он, устанавливает новый код на электронный замок в центре управления. Без оружия Командующей выходить точно не стоит.       На одном из компьютеров отключает трансляцию с камеры и набирает сообщение: "Лина, помни: я тебя люблю. Бесконечно и безумно. Но сейчас я должна идти. Это единственная возможность тебя защитить. Помни про свое обещание. И прости за все. Люблю".       Несколько секунд сокрушается над тем, что текст не отражает и толики ее истинных чувств и намерений, добавляет: "Я поменяла пароль от кодового замка, не пытайся выйти, здесь ты в безопасности. Я постараюсь вернуться".       Китайская система «Маги» взломана и теперь атакует терминалы японского Нерв. Ева сморит, как визуальные терминалы стали красными и выполняют единственную принятую единолично команду: взломать и уничтожить. Все дело все-таки в Японии. В Токио-3.       Шикинами наклоняется и целует в ухо Командующую. В какой-то момент ей хотелось оказаться на месте Лэнгли, быть в штабе Токио-3 и увидеть воочию того самого Третьего мальчика, что победил самого первого напавшего на Землю Ангела после Второго Удара.       Сейчас же главная задача защитить Магдалину и тех, кто еще жив. Еве кажется, — нажимает кнопку, и тяжелая дверь отъезжает в сторону, — что она сможет, обязательно справится, после всего, что произошло им должно повезти. Выходит из центра управления в еле подсвечивающийся аварийным освещением коридор.       Возле двери несколько военных, Ева без промедления стреляет им в голову. Несколько раз оглядывается, желая убедиться, что на звуки выстрелов никто больше не придет. У нее не так много патронов, всего одна обойма и погибнуть просто так, в коридоре от одной из пуль этих ряженых ублюдков ей совсем не хочется.       Пробегая мимо операционного отдела, задерживается на секунду. Пахнет кровью и порохом, искрят разбитые попаданием пуль компьютеры, на полу лежит, растянувшись Коичи, в своем белом халате, теперь окрашенном в кровавый, недалеко от него, скрытая столом лежит Миу. С застывшим, замершим сердцем, Пятая подходит к ней, огибает стол, присаживается на корточки и переворачивает майора на спину. Вся грудь в крови, футболка с забавным котиком и надписью: «Будущее в твоих лапках» вся помята и испачкана, глаза Макиавелли не моргая уставляются в потолок. Отпрянув, плюхнувшись на вымазанный пол, Ева закрывает ладонью рот, давит слезы, возгласы, громоздящиеся вокруг отчаяние. Где сейчас Макс? Распрямляется, хватает со стола канцелярскую резинку и заматывает путающиеся волосы в хвост, еще раз проверяет патроны и выходит из комнаты оперативного отдела. Теперь она не разбирает, стреляет во всех, кто хоть сколько-то ей кажется подозрительным, поднимает оружие с пола и стреляет, стреляет, стреляет даже не задумываясь. Ей плевать: на них форма Нерв, гражданских или военная, она помнит тех, кто здесь должен быть в лицо, но знакомых взглядов не встречает, потому снова и снова нажимает на курок. Пробирается к ангару, с колотящимся сердцем входит в него в надежде, что Евангелион не пострадал и она сможет запустить его сама. Среди мертвых она видит знакомые лица сотрудников, проходит медленно, вслушиваясь в пространство, но, кажется, отсюда нападающие уже ушли. Слышит шорох, готовит пистолет с оставшимся единственным патроном и нацеливает его на сидящего под столом человека, но тут же расплывается в улыбке и опускает оружие.        — Айя! — радостно кричит Ева, размахивая пистолетом. Киосаки сжимается сильнее и просит пощады, бормочет, почти плачет, хнычет, дрожащим голоском. Пятой приходится несколько раз уточнить, кто она, осторожно, словно к испуганной собаке, склониться и даже распустить волосы. Только тогда сотрудница вылезает.        — Помоги мне, Айя. На Двадцатом я отобью штаб, — кладя пистолет на стол и вынимая из шкафчика запасной контактный комбинезон, говорит Пятая.        — Но ведь у нас почти нет питания. Сам Нерв питается от резервов, их не хватит на питание Евы... — трясясь, кое-как переступив через мертвых, говорит девушка.        — Так, черт, Айя! — скидывая майку вместе с лифчиком на пол, гаркает Ева. — Какой идиот тебя не посвятил? На Двадцатом и хрен-пойми-каком стоят S2! Запусти вот этот вот хрен-пойми-какой на всякий случай. Вообще никто не знает, запустится он или нет, но ты попробуй. У тебя же должен быть доступ? — сняв и леггинсы с бельем, надевает свой зеленый костюм с цифрами 05 на груди.        — О чем ты... — стонет Айя, неспособная категорически соображать в таких условиях. Ее рвет, когда она спотыкается об одного из ремонтников с пробитой насквозь головой.        — Поняла, — щелкая браслетом, тянет гласные Шикинами.        — Координируй меня, это ты сможешь сделать? Помоги запустить Двадцатый, — отходит к лестнице, ведущей к модулю.        — Да, смогу! — резко воодушевляется сотрудница и отходит к одному из работающих компьютеров, возле которого никого нет.        — Шик! — широко улыбается Пятая.       Закрывает глаза, проходя все степени синхронизации и слушая мелодичный голос Айи, говорящей скорее себе, чем Еве последовательность действий, называя все без исключения цифры и показатели. Процедурность снижает тревожность и погрузившись в привычную последовательность с головой, Киосаки перестает замечать окружающий ее хаос.       По полуразрушенной шахте, лифт которой застрял почти у поверхности, Ева 20 выбирается на поверхность. Вылезает вручную, подтягиваясь и упираясь руками-коленками о разбитый, потрескавшийся асфальт. Осиротевший Пекин, теперь больше напоминающий равнину с периодическими возвышениями груд мусора, кирпичей и того, что когда-то звалось домами, затянутый серым смогом, облепляющей пылью и струящимся то здесь, то там дымом кажется совсем и не Пекином, а просто свалкой. Приятный и уже совсем почти не встревоженный голос Айи, внезапно посоветовавший, где взять уцелевшую паллетную пушку, выводит пилота из обеспокоенного оцепенения. Разгребая завалы руками, она удерживает АТ-поле, чтобы снаряды танков и ракетных установок не повредили модуль. Поднимает, выпрямляется, переводит Евангелион в режим видения в дыму, настраивает радар и сонар, под советы никогда не координировавшей боя Айи, стреляет в военную технику.        Воистину: человек самый страшный враг.       Снаряды заканчиваются быстро, находить новые все сложнее и сложнее и Еве приходится атаковать вручную, давить, разрывать, ломать, раскидывать танки, совсем уже не заботясь о людях, что в них могут быть. Не вся техника еще управляется дистанционно. Эти люди приняли решение послушаться своих командиров и убивать мирных жителей. Это их выбор, а не Шикинами. Убивать кого-то, кто безличен, кто нападает на тебя, куда проще. Разламывает, разбивает, раздавливает подтянутые к границам города пусковые установки.        — Смотрю, ты уже совсем взрослые решения принимаешь. Или все-таки Командующая подсказала? — знакомый голос по связи из ангара.        — Тек! — Ева даже роняет нож от неожиданности и радости, отчего наклоняется за ним и разыскивает среди обломков.        — Ева, он пристает ко мне, — взвизгивает Айя.        — Боже, Тек! Ты не мог бы это сделать со мной, когда я вернусь, отстань от Айи, она замужем! — одним ударом ноги, разломив танк напополам, возмущается Шикинами.       — Вообще-то Айя тут для себя открыла сарказм и неудачный юмор, — напряженно произносит мужчина. — Я ни с кем этого делать не буду. Я влюблен.        — Ты и влюблен! — расстреливая технику, добытой из-под обломков пусковой пушкой, присвистывает Пятая. — Кто же твоя избранница?       То и дело звучат взрывы, с неба сбрасываются N2 бомбы. Ева поднимает голову скорее инстинктивно, чем действительно надеясь что-то увидеть.        — Это секрет, милая.        — Чую по голосу, что это не я. Как грустно! Черт, кто еще с неба-то?!       — Не волнуйся, это Корф. Вооруженные силы Германии теперь подчиняются ему.       — Отлично! — возвращаясь к разрушениям все прибавляющейся военной техники со стороны юго-запада, произносит Пятая. — Расскажи пока, Тек, как ты выбрался? А то Ком тебя уже в предатели записала.        — Я умею манипулировать людьми. Просто на это ушло чуть больше времени, чем я планировал. Сложно манипулировать теми, кто кроме китайского никакого другого языка не знает.        — Тек, на центре управления кодовый замок. Там Командующая. Пароль: место нашего с тобой первого свидания. Я очень надеялась, что ты появишься и ты единственный, кому я ее могу доверить. Вытащи ее, когда я отобью штаб!        — Времени нет, девочка. Израиль предоставит нам самолеты для транспортировки Евангелионов. Комитет уже направил в Токио-3 серийных Ев, они готовятся к ритуалу.       — Не называй меня "девочка", эта девочка трахнула Командующую! — выпаливает Ева, с безумным удовольствием от возможности похвастаться ему. В кабину проходит сигнал от Израильского самолета «Мрия».        По связи Ева слышит, как присвистывает Теккери, а Айя что-то спрашивает у него, но он лишь отмахивается.       — Тек, защити ее... Сделай все, чтобы с ней все было в порядке. Обещаешь? — согласовав транспортировку с «Мрия», пилот закрепляет тросы.        — Обещаю, Ева.       — Спасибо.       Ее медленно поднимают в воздух, зажав кнопку связи, Пятая добавляет: — И прощай, наверное, мы больше не увидимся. Тек, я безумно рада, что знакома с тобой.       Сигнал не доходит.

***

      В центре управления непривычно тихо, словно безжизненно, кажется, не издают звуки даже компьютеры. Командующая открывает глаза, вяло потягивается, стараясь согнать закостенелость с ног. Беглым взглядом не обнаруживает Еву в поле зрения, резко садится, пытаясь успокоить себя мыслью, что она просто в уборной. Потирая щеки и нашарив на стуле рядом свои очки, громко зовет девушку. Ничего. Взгляд фокусируется на мониторе: «Маги» взломаны и взламывают систему в Токио-3; поднимается с дивана, повторяет имя еще раз, хоть и знает прекрасно, что девчонки здесь нет. Обманула, сбежала, ушла одна. Читает сообщение на экране, устало садится на стул, не желая осознавать и признавать того, что все, что только недавно, каких-то там пару-тройку часов было между ними теперь исчезло, провалилось в бесконечную пропасть, оставив лишь воспоминание, ощущение не реалистичности, просто какого-то сна. Загружает видео со спутника и совершенно не обнаруживает Пекина и областей. Все одно большое серое пятно; пробегается по уцелевшим внешним камерам, но кроме пыли, серости и смога не обнаруживает ничего. Ни своих, ни чужих. Просматривает камеры в штабе, обнаруживает лежащую на спине Макиавелли в оперативном отделе, множество убитых сотрудников в секциях S и G, к остальным доступа уже не имеет, вероятнее всего камеры выведены из строя взрывами. Одна единственная уцелевшая в ангаре камера показывает пустые крепления и отсутствие Двадцатого Евангелиона. Выходит, — откидывается на спинку стула, потирает переносицу, — Шикинами добралась до модуля, запустила его и теперь она где-то на поверхности. Да что она сделает против армии? Уничтожит технику, но вернуться ей будет некуда, военных в штабе она перебить не сможет. На что она надеялась, уходя одна? Был бы у них шанс вдвоем выжить в Евангелионе? Не лучше ли было погибнуть вместе?       Электронный замок на секунду сверкает зеленым, и тяжелая дверь отъезжает в сторону. Так быстро взломали?       На пороге запыхавшийся Теккери, зажимающий кровоточащую левую руку чуть выше локтя. Магдалина вздрагивает и чуть подается вперед: он пришел ее убить?        — И как тебе? — первое, что спрашивает мужчина, немного шипит на собственную боль, переступает порог, позволяя двери закрыться и щелкнуть.        — Что? — опешив, уточняет Командующая.        — Секс с девушкой?        — Чего?! — ершится и вскакивает с места.        Расхохотавшийся на ее реакцию Джон, продолжает: — Мне бы не помешала твоя помощь. Умеешь перебинтовывать? Пуля прошла насквозь, но кровь так и не останавливается.        — С чего ты вообще спросил про... — доставая бинты, бормочет Фарбе. Перебирает упаковки, разрывает одну из них, разворачивает бинтовую ленту, пока чуть кряхтящий Теккери снимает окровавленную рубашку, оставаясь в одной белой нательной майке.        — Девочка... То есть Ева похвасталась.        — Засранка! — вспыхивает помидорным отливом Магдалина, но тут же прячет довольную улыбку, зубами отрывая кусок бинта.        — Так это правда! — как ребенок радуется Теккери и слегка морщится, когда Командующая прикладывает к ране нечто в миг щиплющее и саднящее.        — Где она? — перетягивая руку жгутом, спрашивает Магдалина, вытирает кровь, перевязывает, делает точно и слаженно, совсем не присутствуя здесь мысленно.        — Летит в Токио-3 останавливать Seele.        — Как? На чем? — закончив, отходит к дивану и устало почти падает на него.       — На Израильской «Мрии». Комитет решил начать Комплементацию раньше, полагал, видимо, что мы будем сопротивляться. Корф отбил штаб, стал главнокомандующим, взял управление страной в свои руки. Полагаю, в Германии правительство было марионеточным, всем заправлял Адлер, но с ним было немало несогласных. Так что к новопровозглашённому Командующему примкнула и армия. Они, черт побери, устали от разборок с Америкой, наиболее подконтрольной комитету. Так, что ты думаешь, — подтягивает выпачканные в грязи и крови брючины и садится рядом с Фарбе на диван, рука пульсирует и ноет, — Икари тоже им не подчиняется! Насколько мне удалось узнать, он отказал комитету в содействии, потому старикам было важно, чтобы остальные наиболее сильные филиалы Нерв подчинялись полностью. Корф устроил переворот, Израиль лишь играл в подчинение, ты не сдалась, Париж разбит и уничтожен, наверное, почти так же, как и Пекин. Что там с Россией пока непонятно, но их филиал не настолько важный, как и Польский. Теперь к Токио-3 направлены серийные Евы, а у них из нормальных пилотов остался только Третий, который сын Икари и бог его знает, за кого он. Но именно ему с ноль первой проводить ритуал. Необходимо, чтобы наши ребятки успели его остановить. Насколько мне известно, туда летит израильский пилот, французский и кажется, из Германии. Вся надежда на них, а у нас сейчас будет своя работа, дождемся только, когда военные освободят нас. Я уже не в том возрасте, чтобы ловко и быстро воевать, вон, — кивает на руку, — умудрился получить пулю пока защищал твою глупенькую главу исследовательского. Милая девочка, но чертовски пугливая и неспособная постоять за себя. Полагаю, ее ждут немалые проблемы с психикой.       — Что с ними будет?       — Ты и сама предполагаешь.       — Джон, — выдыхает, роняя усталые слова, сгибается, наклоняется вперед, упирая руки о колени, — мне так страшно за Еву, — сжимает пальцы.        — Я знаю, милая, — Джон обнимает ее здоровой рукой, вынуждая завалиться себе на грудь. — Знаю. Мне тоже, — и целует в волосы.