Весеннее обострение

      Своеобразно попрощавшись с Иери, я было направился в свою комнату в общежитии, но, то ли на мне так сказалась усталость, то ли душа моя желала идти вовсе не туда, но в любом случае моё направление изменилось, и я направился немного в другое место.       Голые кирпичные стены комнаты, в которую я вошёл, встретили меня холодно и сухо. Свет я решил не включать. С осени здесь ничего не изменилось: всё так же посреди комнаты стоял диван, телевизор – чуть ближе к стене, а на кофейном столике между ними так и остались лежать кассеты, уже покрывшиеся толстым слоем пыли. Правда, в некоторых местах её не было, и я пришёл к выводу, что здесь был кто-то до меня. Не сказать, что это было запрещено, но в душе моей появилась ревность, будто это место и воспоминания, связанные с ним, принадлежали только нам с Итадори.       Я зашёлся кашлем, не очень понимая, виновата ли в этом нововыявленная болезнь или затхлость помещения, где, пускай местами и не было пыли, но уборку, я уверен, не наводили с октября. Как бы то ни было, сейчас это значения не имело.       Медленными шагами очерчиваю путь от двери до дивана и сажусь на него, перед этим взяв со столика пульт. Включаю телевизор, и где-то внутри меня задней мыслью проскакивает удивление, ведь спутниковое телевидение работало, причём лучше, чем хотелось бы: первой же передачей шёл репортаж из токийской больницы, где начали проводить первые операции по излечению ханахаки бьё.       Казалось бы, это могло стать отличным решением моей проблемы, правда, я был осведомлён о подробностях проведения и последствиях этой процедуры, однажды – клянусь, по чистой случайности – подслушав разговор первокурсников, которые не то чтобы интересовались этой темой, но раз в год и палка от скуки стреляет. Как выяснилось, после хирургического вмешательства человек становится чем-то наподобие машины, полностью теряя чувства и какие-либо эмоции.       И в этом, опять же, нет ничего плохого: минимум человеческих факторов и сантиментов, из-за которых я как раз таки потерпел временное поражение в Сибуя. Но сам концепт того, что по коридорам школы в моём теле будет сновать кукла бесчувственнее тех, что создаёт директор, наводила только желание рассмеяться в лицо тому, кто посмел допустить такую мысль в принципе.       В смешанных чувствах выключаю телевизор, отбрасываю пульт и ложусь на диван, не снимая туфель, хотя это было необязательной процедурой: ввиду высокого роста, мои ноги попросту свисали с него. Вид неотделанного потолка, который можно было бы оправдать интерьером в стиле лофт, выглядел, конечно, не очень живописно, но сумел настроить меня на рефлексию прошедших событий.       Может, всё началось именно здесь? Если нет, то зачем я вообще пришёл сюда? Никогда не замечал за собой чувственной привязанности к чему-либо, но в такое-то необычное для меня время было бы странно опираться на прошлого себя...наверное?       Когда я, осознав всю бредовость происходящего, закрыл глаза, из меня вырвался протяжной, тяжёлый вздох, а после него – кашель.       Несколько окровавленных лепестков бархатца оказалось на моей руке. В темноте да ещё и в повязке было трудно разглядеть такие маленькие объекты, но это было не обязательно. Я чувствовал.       Мои, пусть порочные, но чувства станут причиной моей же гибели? Звучало довольно поэтично, если не вглядываться в детали. Хах, вглядываться.       Внезапно в голову пришла совершенно дикая по своей натуре мысль – признаться Юджи. В горле снова заскребло, но внимания я на это не обращал. Облизнув пересохшие губы, я начал перебирать ими, будто пробуя эту идею на вкус. Звучало до невозможного просто, но так...неправильно. Так ведь не должно быть. Это аморально, неадекватно, абсолютно безумно.       Следующий тезис, казалось, был приведён и не от меня вовсе, но действительно: не все ли шаманы безумны?       Я, снова заходясь в кашле и выплёвывая на столешницу недалеко от дивана новые лепестки, отложил эту мысль и мгновенно отрубился, не сняв маску и как-то запоздало подумав о том, что чертовски хотел пить.

***

      Когда я проснулся, в горле было ужасно сухо, а спина болела от сна на этом неудобном диване. Зачем я вообще заснул здесь? Хотя это был скорее очередной обморок, чем сон. – Как же пить хочется..., – голос снова охрипший и тихий.       Я уже хотел вставать и возвращаться к себе, перед этим взяв воды в тех школьных автоматах, когда, оглядевшись, понял, что лепестков на столешнице не было, а в углу на невесть откуда взявшемся стуле сидела непонятная фигура. При этом сидела, развалившись и откинув голову так, что удивляло, как эта самая фигура ещё с предмета мебели не свалилась. Кажется, она спала. Внезапно от мысли, что кому-то, когда тот проснётся, будет хуже, чем мне, на душе стало теплее.       Решив побыстрее убраться отсюда по-тихому, чтобы не разбудить неизвестную тень, я начал приподниматься на локтях и, совсем забыв о том, на каком диване я находился, услышал под собой громкий скрип. Замерев и прислушавшись, я подумал, что фигура всё так же спит и в ус не дует, продолжил подъём, и...она зашевелилась.       Покряхтев и попытавшись как-то размять наверняка ужасно затёкшие конечности, силуэт резко выпрямился на стуле и уставился на меня, заговорив: – Годжо-сенсей? Вы проснулись? Простите, я не хотел вам мешать, просто...ну...я...б-беспокоился о вас?       Забываясь в словах и пытаясь объяснить причину своего нахождения здесь, человек, которого я уже не мог называть неизвестным, встал со стула и упал в поклоне, извиняясь. Пускай мы и знакомы уже несколько месяцев, но Юджи продолжал чересчур сильно беспокоиться о вещах, которые того же Мегуми оставили бы с точь-в-точь такой же скукуруженной миной, что и обычно.       Ситуация показалась мне до ужаса смешной и я, откинувшись обратно на диван и закрыв лицо руками, прыснул со смеху, а после снова закашлялся. – Вам плохо? Вам принести что-нибудь? Может, вода...точно, вам принести воды? – студент моментально подскочил на ноги и, в панике покружив по комнате под моим все более веселеющим взглядом, в один прыжок подскочил ко мне, садясь у дивана на колени и ожидая ответа.       Наши лица находились близко. Неприлично близко. Я давно замечал, что у нас обоих как-то размыто понятие о личном пространстве, но сейчас, когда любая неаккуратная мысль или движение вырывали из меня кровавый кашель, такие вот стычки ощущались совершенно по-другому. Хотелось сделать хоть что-нибудь: закрыть лицо руками, отодвинуться или...наоборот.       В мгновенье ока отключаю мозг, закрываю глаза на оставшиеся где-то на подкорке сознания моральные принципы, наклоняю голову чуть ближе, сокращая то мизерное расстояние, что разделяло наши с Юджи лица и касаюсь его губ своими. Не двигаясь, практически не дыша, хотя это и было проблематично ввиду превращения моих лёгких в клумбу, я наблюдал за реакцией Итадори, который – я скорее чувствовал, чем видел – широко раскрыл глаза, пребывая, наверное, в огромном шоке, и онемел. Казалось, наше дыхание, а точнее его практическое отсутствие, разделилось на двоих, сердца бились учащённо, в унисон. Его взгляд стал осмысленнее, когда он, выйдя из ступора, аккуратно коснулся рукой моей щеки, прикрыл глаза и осторожно, медленно углубил поцелуй.       Внезапно затуманенный разум прояснился, дышать стало легче, словно фантомные тиски, сжимавшие рёбра, наконец ослабили хватку, давая возможность вдохнуть полной грудью.       Буквально спустя секунду эйфория спала, представив перед моими глазами осознание происходящего. Тело охватила паника, голова рефлекторно дёрнулась назад, а в голове стучала, будто молот, мысль: что я вообще творю?

***

      Подскочивший адреналин в крови вынудил меня проснуться по-настоящему. Моё дыхание сбилось, а лицо, наверное, со стороны выглядело довольно потешно. Так это был сон. Уже не особо веря в реальность происходящего, я щипаю себя где-то в районе шеи, но повторного пробуждения не следует. Не знаю: радоваться мне или наоборот.       Издав глухой гортанный рык, вздохнув и поняв, что нормально высплюсь я теперь, по видимому, только на том свете, я поднялся на ноги и поспешил покинуть обитель призраков прошлого, не заметив отсутствия лепестков и – наоборот – присутствия бутылки воды на кофейном столике.