Весеннее обострение

      Сижу в комнате и нервно поглядываю на дверь, ожидая Мегуми. В очередной раз беру в руки телефон и проверю время: 10:40. Беспокойство нарастало, ведь он опаздывал уже на десять минут, что было очень необычно для него, учитывая, что места нашего проживания разделяла одна только стена!       Безуспешно пытаюсь успокоиться, уже планируя наведаться к Фушигуро самостоятельно, когда слышу аккуратный стук в дверь. Поднимаюсь с кровати и открываю её. – Прости, задержался, – казалось, ему правда жаль.       В его голосе проскользнуло лёгкое беспокойство, ведь обычно мы встречались в общем зале, за исключением особых случаев. Этот был как раз из таких. – Не в твоём стиле. Я уже начал волноваться, – отходя от дверного проёма и делая шуточный жест рукой а-ля добро пожаловать, пропускаю Мегуми внутрь. – Юджи, давай ближе к делу. Меня, знаешь ли, сложившаяся ситуация тоже напрягает, – несмотря на свои слова, заходит, поворачивается обратно ко мне и скрещивает руки на груди. – Ой, да ладно тебе, что ты как не родной? – закрываю дверь, – Будешь чай? – улыбаюсь ему, хотя мы оба понимали, что делать я этого не хотел.       Брюнет стоит всё так же, непоколебимо сложив руки и уперевшись в меня своим тяжёлым взглядом. – Мегуми, ну подыграй хотя бы, – хмурю брови, снимая улыбку с лица.       Порой мне казалась, что Мегуми был похож на директора Яга. Оба с виду были такими стальными и бесстрастными, что от самого нахождения рядом с ними кожа покрывалась мурашками. – Ладно, я буду зелёный, – кажется, смирившись со своей позицией подушки для нытья, он прошёл вглубь комнаты и занял место на кресле за моим рабочим столом. – Значит, чёрный, – пробубнил я себе под нос, включая чайник.

***

– Так ты объяснишь, что это была за полуночная истерика в чате? – недовольно принюхивается к чаю – ну а что поделать, если зелёный я не пью – делает глоток и всё же расслабляет лицо, ожидая объяснений. – Вовсе не полуночная и вовсе не истерика! – Три часа ночи, Юджи, – кажется, он уже спал. Неловко вышло. – Уже не полночь, – замолкаю и, потупив взгляд, нервно верчу в руках кружку со своим напитком, что не укрылось от проницательного взгляда Фушигуро. Тот встаёт с кресла, садится на кровать вместе со мной, кладёт руку на моё плечо и говорит: – Ты снова был там? – этот его голос я бы сравнил с тоном психолога, услугами которых я ни разу не пользовался, но почему-то думал, что звучат они именно так.       Такой нежный и успокаивающий говор я слышал от него очень редко, но не мог сказать, что мне он не нравился. – Да. – Юджи, я всё понимаю, но это бессмысленно, – сказал он, перед этим тяжело вздохнув. – Знаю, но...там был учитель Годжо.       Глаза Мегуми округлились. Он, должно быть, понял, что ночью произошло что-то необычное, когда я в три часа ночи отправил ему с десяток истеричных голосовых сообщений, не имевших никакой информационной ценности, но эта новость явно стала для него удивлением.       Он единственный знал о моей к учителю не ученической любви. Это открытие произошло для него совершенно нелепо, и сколько бы раз я ни вспоминал тот случай, мои шея и лицо неизменно продолжали покрываться красными пятнами. Правда, это уже отдельная история. – Хорошо, он был там, и вы..., – Мегуми вырывает меня из раздумий и пытается подобрать слова, – говорили? – Нет, он спал. Что-то бормотал про то, что хотел пить, и я...       Пошёл, взял воды и принёс обратно. Звучало максимально бредово, ведь во сне человек может говорить что угодно, и это не обязательно должно быть правдой. Соображал я тогда, конечно, туго, но, казалось, узнай об этом Фушигуро, точно скажет что-то про скудность моих умственных способностей, а этого мне сейчас хотелось меньше всего. Но моего собеседника это, похоже, не интересовало: – Но произошло что-то ещё, верно? Ты бы не стал так беспокоиться, если бы просто увидел, как он спит, – нахмурился, понимая, что был возможен и такой вариант – Это ведь так?       И я был бы рад, если бы это было так. На секунду, когда эмоции поутихли, я подумал о том, стоит ли мне вообще говорить о том, что видел. В конце концов это вмешательство в чужую личную жизнь, и я сам не должен был знать об этом, но...я не знал, что думать. В голове всё шло кругом, и так хотелось во всём разобраться. Но мне был нужен трезвый, независимый взгляд, не затуманенный чувствами.       Всё то время, пока я вёл мозговой штурм, обладатель этого самого взгляда молча наблюдал за мной, не сбивая с мыслей и ожидая. – Да, не всё. Я..., – собираюсь духом, – Годжо-сенсей болен Ханахаки! – выпалил на одном дыхании, мгновенно жалея о сказанном.       Мегуми в тот момент делал глоток из кружки, и потому подавился, уставившись на меня ошарашенным взглядом. – Ты уверен? – Да, там были цветы. – Какие? – Да откуда мне знать, что это были за цветы? – взрываюсь на ни в чём не повинного Фушигуро и мгновенно возвращаю самообладание, – Оранжевые какие-то, без понятия. – Ладно-ладно, ты хотя бы не трогал их?       Застываю, вспоминая, как эти самые цветы выбросил. Тупо смотрю на Мегуми и виновато улыбаюсь. – Да ты серьёзно? – теперь не выдерживает он, повышая голос. – Извини. – Перед собой извиняйся, – смотрит вниз и, оценив ситуацию, качает головой, – Даже дышать рядом с Годжо опасно, а ты..., – наверняка еле сдерживается, чтобы не сказать что-нибудь крепкое. – Порой я думаю, могут ли твои умственные способности упасть в моих глазах ещё ниже, – наконец успокаивается и серьёзно смотрит на меня, – Ты в заднице. – Спасибо, кэп. – Остаётся надеяться, что ты не заболел, иначе..., – замолчал и добавил так тихо, что я услышал с трудом, – Я не хочу, чтобы ты умер так быстро. – Ме-е-егуми, – тяну, слегка улыбаясь, – я, конечно, тронут, но не хорони меня раньше времени.       Мы молчали некоторое время, прежде чем я сказал: – Слушай, а может мне признаться учителю? – Мне кажется, ты можешь сделать только хуже. И себе, и ему. К тому же, если он болен Ханахаки, то уже влюблён в кого-то, и, – поднимает руки в применительно жесте, как бы снимая с себя ответственность за свои слова, – в общем, это только твой выбор, я просто говорю. – И ты предлагаешь мне избегать Годжо-сенсея? – с сомнением смотрю на Мегуми. – Опять же, я просто говорю. Ты ведь всё равно сделаешь по-своему, – он знал меня достаточно долго, чтобы понять это. – Думаю, ты прав. Лучше мне к нему не приближаться, – снова прячу взгляд, – Я вообще не должен был узнать об этом.       Взгляд Мегуми по непонятным мне причинам обращается к двери так же быстро, как и возвращается обратно ко мне. – Эй, – устанавливает свои глаза на уровне моих, поддерживая зрительный контакт, – в этом нет твоей вины. – Знаю, но, – мои губы начинают трястись, – человек, которого я люблю умирает, а я даже помочь не могу.       Фушигуро теряется, понимая, что я собираюсь пуститься в самобичевание, и, наверняка успокаивая себя тем, что это всё равно никто не увидит, придвигается ближе и обнимает меня. – С чего ты взял, что он умирает? – С таким диагнозом обычно долго не живут! – Но это ведь Годжо. У него никогда не бывает обычно, – медленно водит рукой по спине, пытаясь меня успокоить, и это помогает. – Ладно, – разрываю объятия, – думаю, мне и правда не стоит контактировать с учителем, пока он в опасности.       Фушигуро выпрямляется в спине и улыбается уголками губ, явно удовлетворённый моим решением. Правда, я не был уверен в нём на сто процентов.

***

      Когда я вернулся обратно в общежитие, на часах было около пяти часов утра. По возвращении я снова вырубился, проснувшись только к десяти.       Лучше не становилось. Совсем. Цветы продолжали подбираться всё ближе к горлу. Казалось, они заполнили все мои лёгкие. Я всё ещё мог дышать, но мне становилось ещё хуже от мыслей о долгосрочной перспективе этой возможности. Её практически не было.       Варианта оставалось только три: признаться Юджи, совершенно глупо надеясь, что мои чувства не отвергнут, умереть, эгоистично бросив всех и вся, и последний...о нём я думать не хотел.       Мои мысли прервала подступившая тошнота. На еле гнущихся ногах иду в ванную, где выворачиваю свой внутренний мир на изнанку. Мерзость. Смотрю в зеркало над раковиной. Выгляжу полностью отвратительно: болезненный вид, побелевшие губы и кровь на подбородке. Снова накатывает тошнота, но уже от своего собственного отражения.       Умываюсь и пытаюсь привести себя в чувство. Сегодня, впрочем, как и в ближайшее время, умирать решительно не хотелось. Мне придётся сделать это. Смотрю время на телефоне: 10:40. Ладно, сделаю всё быстро.

***

      Уже подходя к чужой двери, понимаю, что не имею ни малейшего понятия, как буду изъясняться: "Привет, Юджи, я люблю тебя" или "Привет, Юджи, я умираю из-за тебя"? Что за бред. Это просто невозможно объяснить словами, по крайней мере, приличными.       Заношу руку, чтобы постучать в дверь, как незванный, но культурный гость, но останавливаюсь, когда чувствую в комнате три души: Итадори, Сукуна и...чью-то ещё. Знакомую, но такую незаметную, что удивляло, как я вообще смог её разглядеть.       Помимо этого слышу приглушённые голоса, связанные, кажется, в диалоге. С секунду взвешиваю все "за" и "против" и всё же решаю подслушать разговор: – И ты предлагаешь мне избегать Годжо-сенсея? – этот голос принадлежал Юджи, и я с трудом сдерживаю кашель, чтобы не выдать себя. – Опять же, я просто говорю. Ты ведь всё равно сделаешь по-своему, – Мегуми. Так вот, чья это была душа. – Думаю, ты прав. Лучше мне к нему не приближаться, – голос становится еле слышимым даже для меня, – Я вообще не должен был узнать об этом.       Отшатываюсь от двери, не желая слушать дальше. Мысленно складываю дважды два и понимаю, кто был в той комнате, помимо меня, и что он видел.       Он наверняка всё понял сразу, да? Иери ведь мгновенно определила личность моего возлюбленного, только взглянув на цветы. Он должен был понять. Он понял и принял решение остаться в стороне.       Из последних сил сдерживаю кашель и понимаю, что вариант остался только один. Нужно связаться с Иджичи.

***

      Мегуми ушёл три часа назад, а я продолжал тревожно наворачивать круги по комнате, пытаясь разогнать узел нервов где-то в области солнечного сплетения. Всё это время я тщетно пытался избавиться от мыслей о состоянии Годжо-сенсея. Я прекрасно понимаю, что наверняка волнуюсь попусту, ведь учитель сильнейший, лучший и всё такое, но...он остаётся человеком. Человеком, которому свойственно ошибаться и чувствовать.       Я помню, как он рассказывал нам с остальными студентами о своём заточении в темницу. Пускай тогда он отшучивался, и на лице его было лишь веселье, но я знал наверняка, что он винит себя в произошедшем. В том, что не смог закрыть эмоции на замок, а ключ от него потерять ещё когда-то в детстве.       Возможно, мне всё-таки стоило признаться учителю в чувствах? Это едва ли грозило мне смертью, а значит идея не такая уж из ряда вон выходящая. Вот только если посмотреть на неё со стороны нравственных норм, то картина вырисовывалась довольно печальная. Но я ведь могу сделать это, когда учителю станет лучше? Просто сказать, как сухой факт, извиниться и забыть. Может, посмеяться над этим вместе с ним. Да, просто выдать, не придав никакого значения, когда Годжо-сенсею станет лучше.