Отзвук

Покров ночи сменило палящее солнце, и, конечно же, его поймали. Этого не могло не случится — что может поделать всего лишь мальчик без палочки против толпы разъярённых его предательством? Тёмный Лорд любит играть в кошки-мышки, и конечно, сначала даёт поиграться с мышкой своим маленьким котятам. Те и играют: не собираясь марать себе руки, они накладывают «Империус». Он всё делает сам — «раз уж такой самостоятельный мальчик», — ехидно замечает Беллатриса Лестрейндж. Он сам себя душит, потом идёт купаться в ледяном озере, сполна наглотавшись воды. Его со всей любезностью допрашивают о его проступке, и он не может молчать. Он, ненавидя себя, рассказывает о Поттере, сбежавшем из поместья под его руководством и про их поцелуй под кроной дуба. Апогеем становится Беллатриса, медленно насаживающаяся на его вставший благодаря тому же «Империусу» член. Беллатриса шепчет о должном воспитании, она выстанывает его имя и выжигает крохотную букву «L» повыше паха. Драко плачет, когда кончает. Его швыряют в клетку, запирают, и это повторяется день за днём. Каждый чёртов день. *** Около минуты Гарри просто стоял, не зная, что ему делать дальше. Боялся даже дышать, дабы не спугнуть столь чудное видение. Малфой тоже не спешил бросаться на шею с объятиями, сверля Гарри своими серыми глазами. Когда ошеломление отошло на второй план, Гарри начал улавливать детали, которые не бросались в глаза с первого взгляда: мертвенную бледность лица, гематомы по почти всей открытой части тела, грязную, кое-где протёртую и даже рваную одежду. И самое ужасающее: Малфой не дышал. Он не делал вдохов, и больше всего напоминал воспоминание Тома Реддла, ожившее через дневник. Гарри, переборов себя, поднял палочку. — Кто ты? Призрак, видение, эффект оборотного зелья? — спросил он, надеясь, что голос не выдал его внутреннюю дрожь. Малфой рассмеялся, весело и непринуждённо. — Когда тебе, Поттер, мозги успел отбить бладжер? Убери палочку, я всего лишь пришёл тебя с днём рождения поздравить. Но, кажется, — он взглянул на утреннее копошение Лондона через пыльное окно, — Немного припоздал. Когда он говорил, изо рта текла тоненькая струйка крови. Она стекала по подбородку и каплями падала на ворсистый ковёр. Драко облизнул пересохшие губы. — Признавайся давай, урод! Всё тело Гарри было охвачено нервным тремором, но уничижительного взгляда он не отводил и палочку не убирал, готовый в любой момент атаковать. Малфой смотрел на его волнения с насмешкой и говорил, как с душевнобольным: — А почему я, по-твоему, не могу быть собой? — Потому что Драко Малфой мёртв! Драко (он ли?) удивлённо моргает, наконец утирает струйку крови, лишь сильнее размазав её по подбородку, и почему-то еле слышно спрашивает, нутром чувствуя, что это не глупая шутка: — С чего ты взял? Гарри рычит, когда подходит ближе. Его палочка почти упирается в горло Драко, и какой-то миг он не может свести глаз с кадыка, двигающегося от нервного сглатывания. — Драко спас мою жизнь и пал от рук Волдеморта. Он был героем. А ты, — едко чеканит он он, — Кем бы ты ни был и какие бы цели не преследовал — просто прогнивший моральный урод. Гарри тяжело выдохнул. Он понял — кто бы это ни был, он нашёл его слабую точку. Отвёл палочку и отвернулся, а когда снова посмотрел в эту сторону, то увидел перед собой все привычное — кровать, шкаф, стул, стол… И ни следа утреннего гостя. Заклинания обнаружения показали лишь Гермиону и Рона, тающих в объятиях друг друга этажом ниже. Гарри опустился на кровать и закрыл лицо руками, пытаясь остановить непрошенные слёзы. Он снова был один. *** После сна, нервного и путанного, где были манящие губы и легкая ухмылка на пухлых губах, а потом — лишь холод на кончиках пальцев и привкус солёного на языке, Гарри проснулся совершенно разбитым. Болела голова — то ли от похмелья, то ли от нервов. На ватных ногах он спускался вниз, гадая, как же его сознание образ, не покидающий голову уже какой месяц, воплотило в реальность. На кухне вовсю орудовала Гермиона. Терпкий запах кофе и тостов пробудил аппетит, и даже родилось желание жить. Порадовало и антипохмельное зелье, так кстати стоящее на столе. В углу стояла внушающих размеров горка разноцветных подарков, которую только стоило разобрать. Жизнь, в целом, радовала. — Нет-нет, — покачала головой подруга, завидев руку, тянущуюся к зелью, — Натощак только хуже станет. И сходи разбуди Рона, будь добр. Завтрак прошёл в тишине — видимо, вчерашние гуляния не прошли даром ни для кого. Про свои видения Гарри решил промолчать — пришлось бы объяснять вероятную причину их появления, раскрывать тайну, тщательно хранимую в сердце все эти месяцы. Ведь их единственный поцелуй с Драко был чем-то настолько личным… Тем, чем не хотелось делиться ни с кем. Тем, что останется в памяти навеки. И лишь перед самым уходом друзей — в Норе их уже ждала Молли — он будто невзначай спросил: — Как вы думаете, Малфой может быть жив? После непродолжительной паузы Гермиона почему-то виновато ответила: — Гарри, это невозможно. Ты же сам был на похоронах. Мы все там были. И он вспомнил. Опять. Вспомнил закрытый гроб и слёзы Нарциссы, бледное лицо Люциуса и его седые волосы. Белые лилии, заполонившие пространство церкви, — Гарри помнил их удушающий аромат. Он задыхался там, задыхался от осознания того, что там, внутри этого закрытого гроба, и ушёл, не дожидаясь конца церемонии. Не дури, Поттер. Я же Малфой — где только наша не пропадала. Только ты уж победи. Это были последние слова, адресованные Гарри. «Я победил. Где твоё «мы», Малфой, где оно, чёрт возьми?!» Господи, ну что за безумие. Пытаясь совладать с собой, Гарри просто стоял, пока не услышал, как хлопнула входная дверь. Рон и Гермиона ушли. Гарри с удовольствием затянулся очередной сигаретой, чувствуя, как безумные мысли отступают. И резко обернулся, услышав позади слишком знакомый голос. — Ты вообще знаешь, как сложно вывести табачный запах в помещении? Малфой стоял, облокотившись об стул, и со снисхождением смотрел на смущение застигнутого врасплох Гарри. И снова: выступающий кадык, пухлые губы, фарфоровая кожа. — Господи, — шепчет Гарри, — Я схожу с ума. Кто ты? Что ты такое? Он: Прямая спина, гордо поднятая голова. Белокурые растрепанные волосы; в них запутался ярко-зелёный весенний лист. Взгляд не такой надменный, как раньше: немного более тёплый, но в то же время отстраненный. Он стоит рядом, но настолько нереален (словно родом из сказки), как будто и не отсюда вовсе. — Что с тобой? Не веришь, что я впрямь живой? Вот, коснись меня, — предлагает Драко, протягивая руку, словно для рукопожатия. Гарри игнорирует её, подойдя вплотную. Касается — должно быть, касается — скул, обводя их контур. Рука ощущает лишь воздух. Мираж. Всё-таки видение, или призрак, или какое-то существо… Но столь живое, и ощутимое, что хотелось верить, и верить, и обманываться, позволяя себе падать в эту бездну безумия. Гарри поник. Драко с ужасом взглянул в зеркало. — Поттер, этого же не может быть! Это же вот я — я могу касаться предметов, я даже не просвечиваю! Если бы я правда умер — я бы помнил это, как ты думаешь? А я… я вообще мало что помню, на самом-то деле. Гарри не стал уточнять, что именно есть в его воспоминаниях — слишком больно было бы не услышать того, о чём он сам вспоминал по сотне раз за день. Более интересным был вопрос, кем же является то существо, сейчас в ужасе оглядывающее собственные мертвенно-бледные руки. — Малфой, я помню, как твой гроб закапывали в землю. Ты погиб. Но ты не призрак — не «просвечиваешь». Ты не человек, тебя даже охранные чары не видят, — Гарри замялся, осознав одну простую неувязку, — Как ты, кстати здесь оказался? — Вошёл, — просто сказал Малфой. Он выглядел, еще бледнее, чем раньше: видимо, не мог примириться с фактом своей смерти. Изо рта опять побежала тонкая струйка крови. Он взглянул как-то по-особому тоскливо, и снова исчез, оставив Гарри в тишине своих мыслей. *** Остаток дня прошёл словно в тумане. Гарри помнил, что он отдавал приказы Кикимеру по поводу уборки, что оплачивал счета после дня рождения - приличная сумма вышла. Хотел сесть за распаковку горки подарков в разноцветных упаковках, но, видимо, остатки похмелья и усталость дали о себе знать, потому как накатилась сонливость. Не смея бороться с природой, он поднялся в спальню. Здесь всё было по-старому: и кровать, и шкаф, и стул, и стол. За полтора месяца жизни на площади Гриммо Гарри не успел по-настоящему обжить его. Совсем мало здесь было личных вещей, указывающих на личность хозяина: лишь колдография родителей на столе да палочка Малфоя на прикроватной тумбочке. Палочку отдал Люциус на похоронах, обосновав тем, что она слушается Гарри. Он ей не пользовался, но и спрятать в дальних ящиках тоже не мог — слишком уж она напоминала о хозяине. Малфой, Малфой, Малфой. Гарри только начал было думать, что смог избавиться от мысли о нём. Он медленно переоделся и залез под одеяло, грея себя мыслью, что завтра с утра первым делом разберёт подарки, а потом займётся обустройством дома. А Малфой? Всего лишь игра бредившего разума. Отзвук памяти. И лишь когда он начал проваливаться в сон, услышал шёпот: — Последнее, что я помню отчётливо — это ты, Поттер. Драко, ненадолго замешкавшись, невесомо прилёг на вторую половину кровати, прикрыв глаза. *** Когда следующим утром Гарри спустился на кухню, в надежде найти какие-то остатки пищи, его там уже ожидал Драко. Он помешивал сахар в кружке кофе и с усердием вглядывался в кофейную гущу. — Кажется, у тебя здесь Гримм, — пошутил Гарри, бесшумно подходя со спины. Драко не вздрогнул, будто знал, кто находится за его спиной. — Псины — это больше по твоей части, Поттер. Взять хотя бы Уизли, или этого твоего крёстного… — Заткнись, — бросил Гарри. Словно ничего не изменилось — всё такой же надоедливый Малфой с единственной целью — выбесить его. Словно и не было всех смертей, и горячих поцелуев в Малфой-миноре, и закрытого гроба в церкви с белыми лилиями. Это было прекрасно. Гарри поставил чайник греться (почему тот был холодным, если у Драко в руках кружка кофе?), с тяжёлым вздохом сел напротив и поднял взгляд на светло-серые глаза. Они сидели, играя в гляделки, пока не засвистел чайник. Гарри вздрогнул и отвёл взгляд, а у Малфоя проскочила победная ухмылка на лице. За завтраком Драко неожиданно требовательно спросил: — Ну? — Что? — не понял Гарри. — Когда ты уже начнёшь геройствовать? Искать пути моего спасения, например, или вернуть мне память? Чуть не подавившись от такой наглости, Поттер лишь смог выдавить: — Я не собираюсь этого делать. Конечно, он соврал. Конечно, он сделает всё, лишь бы Драко жил. Не после того, как тот спас ему жизнь. И не после того, как тот стал для него смыслом жить дальше (который потух ярко и стремительно в церкви с белыми лилиями). И, конечно, Драко это знал тоже. — Причина первая: ты меня любишь. Причина вторая: я спас твою шкуру, и, по-видимому, пострадал сам. Так что перестань разыгрывать драму и помоги мне. Гарри ещё раз взглянул на растрёпанные светлые волосы в пыли и на следы пальцев на горле и не стал спорить, лишь нарочито медленно допил свой кофе и, резко встав, уверенно произнёс: — Пойдём, надо вернуть тебе палочку.