Серия драбблов по ГП

«Сегодня», – подумал он, проснувшись. Извинительные причины закончились. Сегодня или никогда. Ремус временно жил в Ромфорде, в домике за заброшенной автостоянкой. По правде говоря, хозяева были не в курсе, что Ремус вот уже две недели пользовался их гостеприимством. Месяц назад они отбыли в бессрочный отпуск – Метка висела над домом два дня, пока оперативники не убрали её и не поработали с памятью соседей. Помеченные дома были лакомым кусочком: бесплатно, тихо и безопасно, в одно дерево молния дважды не бьёт. Ещё три месяца назад он скорее умер бы, чем покусился на чужое. Но три месяца назад был август, и можно было ночевать под мостом или в парке, не опасаясь пневмонии и обморожения. Звериная, практичная половина подсказала, что лучше презирать себя, чем лишиться ног. Завтрак он пропустил – не только из экономии, но и из-за того, что за двадцать минут промедления его решимость могла пойти прахом. Сегодня или никогда. За столь любимое им «никогда» в этот раз придётся платить тремя жизнями. Значит, сегодня. Сейчас. До ближайшей Каминной Станции двадцать минут на автобусе и три квартала пешком. У него было всё необходимое: деньги на автобус, горстка летучего пороха, завёрнутая в носовой платок – до Хогвартса хватит. Дальнейшее, в сущности, не важно. Ему нужно было увидеть директора. Дамблдор должен кое-что узнать… Почему-то ноги слабеют, отказываются слушаться. – Шевелись, дрянь, – подгонял себя Ремус. Двадцать девять шагов до калитки, семь – до тротуара. – Шевелись. Не так-то просто друзей сдавать. Интересно, каково было Сириусу? Шаг, ещё один, с каждым всё ближе к остановке. Мимо него молодая мама конвоировала пухлощёкого ребёнка. Лили немного располнела после родов, но эта полнота удивительно ей шла, как и синеватые тени под глазами, и строгая морщинка между бровей. Минут двадцать они говорили о Гарри и о книгах, щедро предлагая друг другу темы для самовыражения. Потом Лили, смущаясь, попробовала предложить Ремусу денег. Он смог бы ответить мягче, если бы не ощущал готовность с благодарностью принять подачку. Лили допила чай и попросила счет. – Хотела тебе сказать, что мы, наверное, некоторое время не увидимся, – сказала она, натягивая перчатки. – Переезжаем. – Вот как, – быстро подхватил Ремус. Все-таки хвост рубят по частям от доброты. – Очень хорошо! Ну, удачного переезда. Пишите при случае. Я передам Гарри подарок с Сириусом. – Боюсь, что Сириус не сможет передать, – Лили нахмурилась и махнула рукой. – Знаешь, это всё бред. Мы переезжаем в... – Не надо, – остановил её Ремус. – Не говори. Всё нормально. Я очень за вас волнуюсь. Он проводил Лили до поворота. Её щека горела, как от пощёчины. Автобус подошел к остановке, сонные клерки столпились у единственной работающей двери. – Так и будете стоять? – раздраженно спросил у Ремуса пристроившийся за ним усач. – Давно стоял? – спросил Питер. Вода, стекшая с зонтов, разлилась дельтой по грязному полу паба. – Остальные не придут. – А ты? – Но я-то верю тебе, Луни, – просто и сердечно сказал Питер. Мало кто понимал, что Хвост знает и замечает достаточно, чтобы ударить наповал, но почти никогда не пользуется этой возможностью. Его природная доброта была надежно замаскирована масштабом его свершений: не приглядываясь, трудно понять, хорош или плох человек, если он кажется слишком маленьким… А потом Питер выложил карты на стол. Не кажется ли Ремусу странным, что Сириус с таким энтузиазмом поверил в его «предательство»? И не странно ли, что Сириус так переменился к Лили, причем непосредственно перед тем, как появилась информация о кроте в Ордене? А как понять то, что Пожиратели были в курсе позапрошлого адреса Поттеров, о котором было известно только им пятерым и Дамблдору, причем Сириус в день нападения куда-то надолго отлучался? Откуда взялось то виноватое выражение лица Сириуса, и чем объяснить его недельный запой, и нежелание обсуждать случившееся? А что скажет Ремус по поводу колдографий, на которых Сириус пожимает руку Родольфусу Лестрейнджу, известному вольдемортовскому прихвостню? Питер заплатил за них обоих и ушел. Пиво, казавшееся таким свежим, стало горчить. Ремус стоял на остановке. Водитель раздраженно давил на клаксон. Ещё один шаг, и ещё один... Первый курс, первая драка и разбитый нос, скрепивший военный союз. Третий курс, Больничное крыло; именно Сириус первый завопил «Мы так и знали!» и от полноты чувств чуть не отбил Ремусу плечо, будто тот совершил невесть какой подвиг, заработав ликантровирус. Пятый курс, торжественное появление крысы, оленя и собаки, первый побег из Хижины. Шестой курс, Питер останавливает Ремуса в гостиной: «Помоги мне с Арифмантикой, ладно?» и подмигивает, когда Джеймс и Сириус выходят из спальни, демонстративно не замечая друг друга. Седьмой курс, пьяный выпускной, нечто неповторимое, неназываемое. Год после выпуска, два месяца прожито вместе на съемной квартире, и Ремус знает, слишком хорошо знает, что нет такой силы, которая заставила бы Сириуса забыть о Джеймсе или предать его. Автобус скрылся за поворотом. Сотни причин прорастали в сознании Ремуса, пускали корни, погребая под собой стыд и презрение. Пусть хотя бы ещё один день всё останется по-старому. Он шел обратно, к реке, повторяя «завтра» как заклинание, как символ веры, как последнее слово приговоренного.