Невозможная история нереального дуэта

      Когда Давид проснулся, то Иван мирно спал у него на плече, иногда морща нос во сне. Его рука, как бы невзначай, лежала поперек торса Давида, и ноги он тоже устроил поперёк его. Судя лёгкому онемению ниже колен, лежали они так не первый час. Давиду было пора вставать. На подъём кадетов опаздывать нельзя если хочешь показать им хороший пример и быть авторитетом. Но вид мирно сопящего Ивана, который одновременно и приковал его к кровати своими конечностями, и почти столкнул на пол, полностью игнорируя свою половину койки, так его растрогал, что Давид просто не мог отвести взгляд. Они всегда засыпали или спина к спине или так, что Давид половину ночи сверлил взглядом бледную спину Ивана, но всегда каждый четко на своей половине с расстоянием между друг другом не менее полуметра (благо, ширина кровати позволяла), каждый под своим одеялом, каждый на своей подушке. Такого было условие Ивана и Давид его соблюдал. Даже не смотря на то, что по утрам картинка была диаметрально противоположной, но так же стабильно одинакова изо дня в день: Иван чудесным образом оказывался на половине Давида и либо делил с ним подушку, опаляя горячим дыханием его ухо, либо укладывал голову на самого Давида, как сегодня. Одеяла за ночь тоже мигрировали: сначала одеяло Давида перетягивалось на Ивана, а затем и вовсе спихивалось на опустевшую половину. И несмотря на это каждую ночь они продолжали засыпать спина к спине. Давид сначала гневался про себя, но после успокоился и привык. Лишь бы Ивану было комфортно.       За полгода знакомства Давид уяснил одну важную вещь: Ивану нельзя перечить. Нельзя идти наперекор ему, если хочешь чтобы он тебе доверял. А Давид, как это ни странно, хотел. Этот странный парень за короткий срок полностью занял собой его мысли. Он обжигал своей близостью и манил своей отстранённостью. С ним тяжело, но и Давид не привык идти лёгкими путями. Даже сам факт, что он увлёкся им, учитывая обстоятельства, лёгким путём не назовёшь даже в пьяном бреду. Иван, в условиях полной трезвости рассудка, был очень закрытым. Говорил мало и больше только чтобы ответить на очередной вопрос Давида. Зато во время ссор остановить его словесный поток было невозможно. Давид сначала пользовался этим, но перестал, когда заметил, что после Иван закрывался еще больше. Но не смотря на общую холодность он действительно был искренним. Уличить в двуличности его был невозможно. Иван говорил то, что думает и делал то, что хотел, без скрытых смыслов и второго дна. Поэтому первые пять месяцев они «просто трахались», так Иван называл их отношения. А в прошлом месяце со словами «я устал жить один», почти что переехал к нему, несмотря на очевидный риск. И к этому событию Давид относился с трепетом. Он сразу выяснил пожелания Ивана. Их было достаточно много и все они сводились примерно к одному: «Забудь про мое существование, пока я сам о нем не напомню». Давида это обижало, но он терпел, успев уяснить, что чем больше он шёл на поводу Ивана, тем больше ему позволялось. Сам в ответ он выставил единственное условие: никаких наркотиков дома. Иван с лёгкостью согласился, но это не мешало ему стабильно раз в неделю возвращаться обдолбанным. Давид скрипел зубами, но прогнать его не мог. К тому же его воля прогибалась под тем каким ласковым становился Иван под дозой. Он понимал, что всему виной наркотики, но когда его руки мягко обвивали талию, а губы впивались в его так, словно вся жизнь на планете зависит только от этого поцелуя… В такие моменты Давида трясло. Трясло от обиды, трясло от желания. Иван, такой доступный в моменты наркотического дурмана, ломал все его нравственные устои. И он позволял себе целовать его, несмотря на ком в горле и одереневшие конечности. Он позволял уронить себя на кровать и позволял себе положить руки на бёдра Ивана, пока тот в нездоровой страсти впивался ему в губы поцелуями-укусами и вжимался вставшим членом ему в живот. Позволял себе отсасывать ему, пока Иван метался по кровати, вплетал пальцы в его волосы и стонал. Стонал так сладко, что Давиду уши закладывало от возбуждения и хватало двух рваных движений рукой, чтобы кончить. Потом, снедаемый совестью, он относил его в душ и затем укладывал в кровать, чтобы потом заснуть спиной к нему и проснуться от его дыхания в шею. Но в последнее время Иван проявлял лояльность не только под наркотиками. Он стал спокойнее принимать ухаживания и элементарную заботу со стороны Давида. Не закатывал глаза когда Давид по утрам готовил ему кофе и не варил его себе сам, показательно игнорируя кружку с готовым напитком на столе. Не выругивался и не скидывал одеяло, когда Давид, проходя мимо кровати механическим движением укрывал его холодные ступни. Не напрягался всем телом, стоило Давиду случайно или нарочно каким-либо образом его коснуться. Но как прежде язвил, когда Давид выпускал наружу свою романтическую натуру.       «Ты прям как мой отец, скажи еще шапку надеть» — когда Давид протягивал ему кофту теплее в особенно холодный день.       «Ой, да ладно, мне кажется мой зад тебе нравится больше» — когда Давид признался, что без ума от его глаз.       «Я про какой-то праздник забыл? С днём независимости магов?» — когда Давид приготовил романтический ужин.       Давида это задевало, но потом Иван все-таки брал кофту, тайком уходил в ванну разглядывать свои глаза в отражении и садился вместе с ним за стол. И Давид чувствовал себя счастливым. Чувствовал, как под рёбрами то щемит, то щекочет, то сдавливает так, что иной раз дышать тяжело. Он до ужаса боялся влюбиться. Влюбиться в этого занозу, который держит его на расстоянии, которого он любить не должен. А он предоставлял ему крышу над головой, покрывал его, готовил ему завтраки и каждый раз надеялся, что тот придёт на ужин, по первому же звонку срывался с места вывозить его налакавшегося с какого-то бара для маргиналов. Кажется, именно это люди обычно и называют любовью.       Давид протянул руку, убрал в сторону упавшую ему на губы прядь волос, оставил на его губах невесомый поцелуй и вздрогнул, когда Иван подался вперёд и положив ладонь ему на затылок, заставил углубить поцелуй. Давида не надо было просить дважды. Он гладил его по щеке, жадно наслаждаясь поцелуем, который ему неожиданно позволили. В конечном итоге Иван отстранился и перекатился на свою часть кровати, обхватывая сразу два одеяла и подминая их частично под себя.       — Давид, — пробурчал Иван сонно, устраиваясь поудобнее, — будь зайкой, иди уже куда надо. Спать мешаешь.       Давид не мог сдержать улыбки. Всё его нутро переполняло от нежности и он еле сдерживался, чтобы не кинуться на Ивана, не прижаться к его спине, не выдохнуть ему возле уха: «Я так рад, что ты со мной». Его потряхивало от чувств, но сделав глубокий вдох, он с выдохом встал с кровати. Пора готовить кадетов на построение.       Перед выходом Давид всё-таки позволил себе оставить на виске Ивана легкий поцелуй.       — Будь осторожнее, — почти одними губами, чтобы не потревожить чуткий сон. Иван остался в комнате один.