Симфония № 14, Op.135

Зачастил Гаруспик к Бакалавру наведываться, особенно в последние дни, даже по ночам часто горит там свет и шумно. Сплетаются за закрытыми дверьми руки, пальцы, сближаются бёдра, и жарко в комнатах. Данковский снова задыхается, ослабевший за время тревог, но его не стыдят и не корят, лишь успокаивают да гладят, по шее, по голове, с такой нежностью, которой не ожидаешь от рук человека, прозванного Потрошителем. Но он уже не невежда, связался с Укладом ближе кого бы то ни было из чужаков, — уже научен, что менху хоть и мясник, но особый — менху знает тела, а без одежды — и судьбу прочитает, распутает и завяжет новую, разгладит Линии, растянет больные, застоявшиеся мышцы, и всё — крепкими, безошибочными пальцами. И даже когда давит на грудь ладонью, не позволяя подняться и вздохнуть, когда смотрит тяжело и строго, — нет уже нареканий и сопротивления. За окном снова крики — нашли кого-то бандиты, и огонь тоже полыхает — пришли, проклятые, заразу выжигать. Впрочем, пусть выжигают. Они оба идут со Смертью бок о бок, соревнуются не жалея сил, пытаются перегнать, но в такие моменты, как сейчас, присутствие её за окном только раздувает жажду жизни. И в миг высшего счастья она рядом будет, сидеть в груди, страдать и плакать, но Данковский хитрее — он яростнее вцепляется зубами и когтями в чужую кожу, прижимается всем телом, и слышит недовольное рычание в ответ, жаркое, злое, пробирающее до костей скорее и надёжнее смерти. Не победишь, проклятая. Не дамся и город не отдам.