hypoxia

Ноги, будто плотно набитые то ли пухом, то ли перьями, почти совсем отказались волочить Сычжуя. Он всеми силами постарался отогнать от себя неприятное ощущение чего-то настораживающего. Однако, сложно было не насторожиться, подходя к разодранному бездыханному животному, служившее совсем недавно средством передвижения искомого молодого господина, которого, слава всем небожителям, имена которых когда-либо звучали под солнцем, не оказалось где-нибудь рядом в подобном виде. Лань Юань позволяет себе выдохнуть, медленно опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть лошадь. Раны выглядели остервенело рваными, по всей туше рассыпавшись укусами, но заметнее всего пострадали ноги, на которых, даже если бы кобыла осталась жива, больше никогда не смогла бы передвигаться. Самых вероятных убийц лошади вычислить было не сложно, поэтому Лань Юань встал, ещë раз осмотрев внимательнее местность вокруг, и, в подтверждение своим догадкам, увидел примерно в дюжине метров двух лежащих замертво волков. Оба хищника пали жертвами меча, а значит, Цзинь Лин где-то совсем рядом. По следам крови он вышел к небольшому, но весьма бурному ручью, в водах которого, сидя спиной к Сычжую, Цзинь Лин остервенело отмывал меч от волчьей крови. Сычжуя напополам разделило двумя противоречивыми чувствами: от одного стало спокойно, от другого сердце застучало быстрее. Он радовался, но в теле всë равно оставалось неровное напряжение, с которым Лань Юань решил справиться, зашагав в сторону Цзинь Лина. Последний, едва заслышав шорохи позади, резко встал, а его меч, с которого всë ещë стекала каплями свето-розовая вода, с металлическим звоном устремился в сторону подошедшего. Сычжуй неосознанно согнул руки в локтях. — Ты? — через какое-то время блуждания взглядом по лицу Лань Юаня озадачился Цзинь Лин. Сычжую хотелось что-нибудь сказать. Попросить, хотя бы, убрать в ножны меч, но что-то оказалось сильнее, выбив из головы все слова как буквальным по ней ударом. Он чувствует, что едва-едва откроет рот, и ситуация с прошлой Ночной охоты не заставит ждать своего повторения. Поэтому он просто молчит, что не так очевидно напрягает из-за звуков шумящей воды горного ручья. Но Цзинь Лину, видимо, так не кажется. — Тебе чего нужно? Руки Сычжуя понемногу разгибаются, перестав инстинктивно защищать грудь. — Что-то утром сильно тебя распалило, но всë можно решить, я знаю, — осторожно проговаривает Лань Юань, но следующее его предложение оборачивается самой очевидной просьбой, — В Облачных Глубинах намного безопаснее. Не стоит убегать от того, что тревожит. «Давай вернëмся. Пожалуйста». Цзинь Лин хмурит тонкие брови. Золотой меч тихо звенит в его еле дрожащей руке. — Кто здесь убегает? Я занят ровно противоположным, — рявкает Жулань, резко опустив меч, но всë ещë крепко обхватывая рукоять пальцами. — Как скоро этот треклятый ручей выведет к реке?! — К реке?.. — искренне недоумевает юный адепт Лань, заглядывая в глаза Цзинь Лина. — Да, к реке! Чтоб душа твоя в неë канула. — Но... зачем к реке? Цзинь Лин тихого вопроса Сычжуя не услышал совсем, кажется; он споткнулся обо что-то в голове, а его взгляд прошëл сквозь фигуру Ланя и потерялся где-то среди ветвей раскидистых сосен. Так они простояли около минуты, пока Цзинь Лин еле не зашевелил губами. Его беззвучные слова явно не предназначались Сычжую; их адресатом не были даже те самые деревья за ним, он мысленно что-то лепетал себе же, лелея себя какой-то мыслью. Глаза Цзинь Лина, наконец прояснели. Он осëкся тут же, заметно прикусив себя за щеку: — Устрою себе вылазку и прикончу десяток-другой речных гулей, ясно? В резиденции вашей делать всë равно нечего. — Цзинь... — Сычжуй почти прикусил себе язык, надеясь, что не слишком чëтко начал, — Не стоит подвергаться таким рискам, чтобы... У Жуланя злобно сверкнули глаза. Одним резким движением руки он убрал Суйхуа в ножны. Меч напоследок ярко вспыхнул и отчëтливо звякнул. В два шага он подлетел к Лань Сычжую, который даже не успел закрыть рта и схватил за одеяния на груди, остервенело одëрнув Ланя за них. Что привело его в такое состояние – точно было неясно, потому что едва ли он смог услышать, как Сычжуй начал произносить его имя. — Слушай сюда, дубина стоеросовая, — зашипел Цзинь Лин так, что почти по-настоящему готов был брызнуть ядом, — если ты хоть самую малость принимаешь меня за заклинателя, то хватит убалтывать меня, понял? Вали в свои ненаглядные Глубины и притворись, что и духу моего не засëк. Цзинь Лин говорил что-то ещë. Выдумывал мнимые угрозы, совсем не мнимо, однако, комкая шëлковые одежды, привести в прежний вид которые будет весьма и весьма затруднительно. Закончив свою речь через какое-то время, он несильно притянул Лань Юаня к себе, чтобы оттолкнуть вышло посильнее, но внезапно застыл, словив взгляд холодных только цветом глаз. Если бы Сычжуй видел себя со стороны в этот момент, то однозначно понял бы, почему Цзинь Лин принял этот взгляд за жалеющий, хотя жалость – определенно не то, что испытывал Лань, в голове которого догадки раскладывались по полочкам. Скорее, он испытывал сочувствие, когда в голове возникла мысль: Цзинь Лин собирается что-то доказать. Не всему ордену Гусу Лань, не своим родным орденам, и даже не себе: он пытается доказать что-то своему дяде. Он возвращается мысленно к последнему более-менее адекватному разговору с Цзинь Лином, пока вдруг не чувствует, как его отталкивают с такой силой, что Сычжуй от неожиданности падает в траву. — Я же просил не жалеть меня! — С этими словами он разворачивается, и в те же два шага преодолевает расстояние обратно до ручья. Пока Сычжуй за его спиной осторожно поднимался, Цзинь Лин скользнул взглядом вниз по течению, обнаружив, что там ручей сворачивает влево, так что будет логичнее перейти его сейчас, чтобы не обгинать поворот. Лань Юань как мог отряхивал зелень и землю от одежд, пока вдруг не поднял взгляд. — Цзинь Лин! Камни в ручье очень скользкие! — завопил юный Лань, совсем не обратив внимания на то, что произнëс имя. На самого Цзинь Лина, очевидно, слова не возымели никакого действия – он намочил сапоги, встав на самый крайний камень и приготовился прыгнуть. — Подожди! — Сычжуй вскочил с места, игнорируя боль в копчике и пояснице. Цзинь Лин, как не странно, допрыгнул. Допрыгнул, но тут же поскользнулся на камне, ухнув таким же в воду. Он не ударился головой, чего опасался Сычжуй, зато совершенно опрометчиво стал цепляться руками за камни, которые в конечном итоге не выдержали напора и посыпались в воду один за другим. Макушка с заколкой из золота на волосах полностью исчезли в ручье; над водой, покрывшейся пузырями воздуха, стали показываться руки Цзинь Лина – он не мог всплыть. — А-Лин! Одним движением Сычжуй сдернул с себя мантию, бросив на землю. Холодный поток ручья жадно принял в свои воды юного Ланя, который тут же нырнул, пытаясь понять, что произошло. Догадка подтвердилась: правая нога Цзинь Лина оказалась заваленной булыжниками. Рукава его золотых одежд под водой в момент обернулись крыльями подстреленной птицы, которая из последней надежды старается припадочно взмыть в облака. Безуспешно. Паника не только со стороны обоих юных заклинателей (одного – от того, что его лëгкие вот-вот разорвутся от воды, а другого от того, что он ничего не может поделать с этим), но и со стороны самого бурно бегущего ручья только всë усугубляет. У адепта Гусу темнеет в глазах. Свист, зародившийся в ушах, быстрыми, молниеносными струйками бежит к самому темечку, противно поселяясь там болью, как от удара острым камнем. Сычжуй, игнорируя ощущение, задерживает дыхание и ныряет, цепляясь за застрявшую ногу Цзинь Лина. Он мог бы поклясться на священных трактатах Гусу, что приложил все усилия, пытаясь двигать камни, буквально вывинчивать ногу молодого господина из тисков, пробовать, в конце-концов, высвободить ступню из сапога, но всë по-прежнему безуспешно. Цзинь Лин явно прибывает в панике на грани с ужасом, и его пинание левой ногой, барахтанье руками и всем корпусом явно не помогают. Когда ещë спустя то ли секунду, то ли целую вечность плюс еще немного, Лань Юаню начинает казаться, что ступня Цзинь Лина, наконец, неохотно стала вылазить из сапога, ему куда-то в голову прилетает удар коленом другой ноги Жуланя, который всë никак не перестаëт барахтаться. Сычжуй рефлекторно раскрывает рот, оказываясь над водой в следующее мгновение. Он не замечает, что в носу, почти в самой переносице, стало сильно колоть, а под верхнюю губу осторожно закрадывается струйка крови из носа. Не замечает, потому что Цзинь Лин, судя по всему, вот-вот наглотается воды. — А-Лин! — голос срывается на крик, и горло молодого адепта Лань, явно пришедшее в шок от такого поворота событий, тут же саднит. Если он ничего не сделает прямо сейчас – Цзинь Лин выпустит из лëгких последний воздух, невольно позволив холодной пресной воде заменить его. Не потратив на раздумья ни единого мгновения больше, Сычжуй глубоко вдыхает, моментально ныряя и наугад находя рот Цзинь Жуланя, который в неистовстве заходится глухим криком. Если надо, он будет дышать за двоих. Цзинь, однозначно, никак не ожидал ничего подобного. Он замирает на месте, пока Лань Юань изо всех сил пытается доставить хоть немного воздуха в чужие лëгкие. Бурный поток воды бьëт последнему в затылок, отчего больше половины драгоценного невесомого крупными пузырями ускальзывает наверх. Секунда. Вторая, третья... Пинок в живот. Цзинь Лин явно неверно расценил действия адепта Гусу Лань. У Сычжуя, кажется, искры из глаз посыпались, и даже вода этому никак не попрепятствовала. Весь воздух, старательно схроненный доныне за рëбрами, одним махом с шумом покидает заточение. — Ты задохнешься, идиот! Задохнешься, понимаешь?! — руки Сычжуя, ватные и одновременно свинцовые, судорожно вспенивают холодную воду, силясь поймать лицо оппонента. Он кричит так, как не кричал никогда в жизни, надеясь, что Цзинь Жулань услышит его каким-то чудом. Лань Сычжуй делает самый глубокий вдох в своей жизни, настолько, что, если бы могли, легкие передали бы горлу привет, сговорившись больше никогда не принадлежать их обладателю. Руки находят лицо Цзинь Лина, на этот раз надëжно фиксируя в одном положении. Он точно кричит, хотя из-за воды это едва различимо. Лань Юань надежно запечатывает рот молодого господина своим и выталкивает воздух из самой, кажется, диафрагмы. Каждая частица, окружающая сейчас юных заклинателей, замедляет свой ход, становясь всë медленнее, медленнее, медленнее... в конце концов, даже бурный водный поток, кажется, замирает самым обособленным в поднебесной озером. Не тихо. Глухо. Глухо стучит сердце. Не под рëбрами, – во всëм теле сразу. Паника притаилась в дальнем углу где-то в голове, едва напоминая о своëм существовании. Лицо щекочут пузырьки воздуха, умудрившиеся выскользнуть с уголков губ. Цзинь Лин распахивает, наконец, глаза (перед которыми всë равно темно), очень точно чувствуя, как за рëбрами человека напротив пустеют лëгкие, а за собственными блаженно наполняются. Осознание происходящего, наконец, в верном виде достигает мозга А-Лина, изрядно помученного гипоксией. Юный Лань надувает щëки, порционно выталкивая из себя остатки невесомого. Жулань инстинктивно жмëтся ближе, загребая в непослушных руках одежды на груди его единственного шанса на жизнь сейчас. Костяшки пальцев Цзиня заходятся треском и белеют, комкая снова (но совсем по-другому) белые шëлковые одежды. Он цепляется за них так, как цепляются за протянутую руку, едва не рухнув в пропасть, и сейчас это ни разу не преувеличение. Лань Сычжуй морщится, выдавливая из себя последнее. Он отстраняется только тогда, когда виски начинает сдавливать обручем, в ушах вновь поселяется писк, а грудная клетка самопроизвольно сокращается, требуя выгнать из себя вакуум. Его голова вновь оказывается над водой. Вдох-выдох-вдох-выдох... Он приходит в себя, когда на его груди под водой то ли требовательно, то ли жалобно Цзинь Лин одëргивает одежды. — Сейчас, А-Лин, сейчас, — Сычжуй снова прекращает дышать на вдохе, опускаясь под воду с головой. Он даже не успевает толком нырнуть, как Цзинь Лин зацепился за его плечи, как за последнее, за что можно уцепиться в мире живых, и жадно, настырно прильнул к губам Ланя. Последний едва успевает раскрыть их, как утопающий уже выпивает из него воздух, как если бы он был путником, нашедшим прохладную воду посреди пустыни. Сычжуй честно отдаëт каждую его частичку, в помогающем жесте шевеля губами навстречу. Адепт Цзинь делает то же самое, принимая в себя кислород. В самый ненужный момент в голове Лань Юаня проносится самая ненужная мысль – если не брать в расчëт ситуацию, то всë это действо совершенно очевидно походит на... поцелуй? Сычжуй спотыкается об эту мысль, едва не заглотнув воды. Цзинь Лина он отодвигает за плечи и тут же встречается с ним взглядом. Последний смотрит из-под полузакрытых век, и вид у него в целом такой, будто он вот-вот отключится. Всë же, вечно вот так «дышать» не выйдет ни у кого. До Ланя резко доходит, что давно уже пора действовать в несколько ином направлении. Он опускается к левой ноге застрявшего, и, собравшись с силами, начинает вытягивать ступню из ботинка. Цзинь Лин, который получил свою какую-никакую долю кислорода, наконец расслабляет голень, порывистыми движениями помогая Сычжую его высвободить. У Ланя в очередной раз темнеет то ли в глазах, то ли в голове – перед этим, всë-таки, стоило вздохнуть на поверхности. Однако, попытка даром не проходит, и ступня, наконец, выскальзывает не только из сапога, но и из расшитого сверху носка, во что Сычжую даже не сразу верится. Справляясь кое-как с пульсацией в голове и тëмными, словно масляными пятнами перед глазами, он подхватывает обмякшего Цзинь Лина на руки и разгибается, до боли в грудине вбирая в себя воздух. Сам Цзинь Лин, однако, того же самого не сделал, дважды подстреленной бездыханной птицей окончательно обмякнув в дрожащих руках Лань Сычжуя. В этот момент едва не утонувшим ощущает себя Лань Юань. Кровь сильным напором бьëт по черепной коробке изнутри в такт ритму сердца, который спотыкается, отказываясь работать, как положено. Сычжуй никогда раньше и губ алкоголем не смачивал, но, наверное, примерно так и ощущается его градус в крови. Он лепечет что-то неразборчивое себе же под нос, вытаскивая Цзинь Лина из ручья. Сычжуй почти роняет его из непослушных рук на мантию, брошенную ранее на траву. Дальше он теряется; не знает, за что схватиться. Он убирает волосы с лица Цзинь Лина, пытается ощутить двумя поднесëнными к его носу пальцами дыхание (но руки, кажется, занемели), вслушивается в звуки ударов за рëбрами, но кровь в собственной голове оказывается громче. Спустя какое-то время он, наконец, складывает на расшитом пионе ладони крест-накрест, надавливая с небольшими интервалами. Не успевает он сделать и десяток, как Цзинь Жулань закашливается. Сычжуй выставляет ногу, перекидывая А-Лина через бедро, и постукивает ему по спине, уткнувшись носом куда-то в шею сзади. Пока Цзинь Лин заходился кашлем, Лань Юань неожиданно для себя обнаружил, что плачет, смачивая и без того мокрую шею слезами. Видимо, от страха. — Всë, — одними губами произносит он, укладывая Цзинь Лина обратно на мантию и подминая свою ногу обратно, — уже всë. Снова оказавшись сидящим сверху, Сычжуй без единой мысли в голове льнëт своим лбом ко лбу Жуланя, не в силах, почему-то, сдержать плачь. С каждой пророненной слезой паника понемногу отступает, но Цзинь Лину так, видимо, не кажется. А может, невольно Сычжуй сам виноват, и она впиталась в Жуланя вместе со слезами, упавшими на его лицо. И он истошно всхлипывает. Внутри почти буквально что-то трескается (кажется, будто рëбра), когда Лань его слышит. Цзинь Лин тоже заходится плачем. Через какое-то время он начинает что-то неразборчиво бормотать, и постепенно в во всем этом Сычжуй вычленяет один-единственный вопрос, читаемый будто со страниц тетради. Кто-то явно в бреду исписал одним предложением всю бумагу, скупясь на пробелы между буквами. — Я живой?.. Сычжуй хмыкает и кивает головой, отвечая, но Цзинь Жулань смотрит даже не на небо, а куда-то сквозь, поэтому он озвучивает: — Ты живой, — точно произносит Лань, но так и остаëтся неуслышанным. — Я живой?! — А-Лин, ну же, — Сычжуй в отчаянии берëт дрожащие руки Цзинь Лина в свои, которые трясëт ничуть не меньше, и сцепляет их в замок, сжимая пальцами чужие ладони. Он демонстрационно поднимает их воздух. — Вот, чувствуешь? Лань Юань осознаëт, что Цзинь Лин назвал его «дубиной стоеросовой» вполне оправданно, когда понимает, что едва не утонувший человек, бьющийся в панике от пережитого, вряд ли обратит внимание на ощущения такого рода. Действительно оправданно. — Скажи мне, что я жив! Сычжуй ощущает, что в носу покалывает с новой силой. Цзинь Лин сквозь всхлипы лепечет безудержное «скажи мне», и Лань действительно собирается сказать ещë раз, пока вдруг в голове не звучит пугающе ровный голос. Мозг подбрасывает воспоминание. «Лицо ничего не скажет, слушай сердце». Это сказал ему однажды Лань Ванцзи, почему-то несколько изменившись в лице. Тогда он даже замолчал на мгновение, а в глазах что-то отразилось, тут же оказываясь подавленным. Сычжуй впервые увидел это что-то так отчëтливо. «Иногда лучше любого слова за тебя скажут действия». До этого момента Лань Юань не знал, как точно применить это, но сейчас, кажется, было самое время. Он сглотнул, ощутив, как собственный кадык прошëл туда и обратно, а в следующее мгновение было действие. Он касался губ Цзинь Лина своими буквально пару минут назад, но сейчас это совсем другим ощущением прошло по коже, рассыпав по ней мурашки. Сычжуй очень надеялся, что А-Лин испытывает то же самое, потому что вряд ли существует что-то ещë, с таким же успехом беззвучно говорившее «живой». Сычжуй неумело, но очень старательно и осторожно отдавал себя в успокаивающий поцелуй. Почти сразу Цзинь Лин под ним вытянулся струной, широко распахнув глаза. Ощущения, одно за другим возвращались к нему: холодная, мокрая одежда противно липнет к коже. Табуном по ней бегут мурашки, отчего Цзинь Лина легко передëргивает. Чëлка, тоже мокрая, но не своя, покоится на лбу, руки прижаты чужими к траве, что очень противно колется. Область под носом и над верхней губой щекочет воздух из чужих лëгких, с губами и вовсе происходит что-то невнятное, влажное, мягкое и ещë немного необходимое, и работает оно как катализатор. Дышать становится легко. Сердце точно бьëтся. Живой. Мысли у Сычжуя спутались в тугой клубок, он путался в каждой торчащей из него нити, когда медленно отстранялся, чтобы посмотреть на Цзинь Лина. Кажется, действие эффект возымело: его грудь вздымалась так, что под слоями мокрых одеяний, где-то там, на молочно-белой коже Цзинь Лина, очертания рядов рëбер проступили настолько, что в ложбинки между ними можно бы было налить воды, и она послушно останется там продолговатыми озерцами. Лань Сычжуй последнюю мысль выметает из головы, думая о том, что водоëмов на сегодня хватит, а Цзинь Лин выглядит по-настоящему влюблëнным в возможность дышать. Его пальцы ещë крепче сжимают ладони Лань Юаня, и в этом жесте слышится простое, но куда более ëмкое, чем можно представить, «спасибо».