Воскресенье в Пусане

      Окутывающая ванную комнату тишина неприятно звенит в ушах и разбивается о натянутые нервы, будто чьи-то грубые пальцы неосторожно перебирают тонкие струны укулеле. Писклявая игра расстроенного инструмента превращается в звон зудящих под черепом бестолковых эмоций — пустых настолько, что путаница возникает сама собой, превращая с трудом найденное спокойствие в полную неразбериху. Снова.       Чангюн морщится, рассматривая себя в зеркале, и никак не может сосредоточиться на том, что видит. Потерянность в пространстве постоянно уводит разум куда-то в сторону, туда, где перемешанные между собой мысли превращаются в громыхающее безмолвие. Слишком тихо, чтобы дать хоть какие-то ответы. Есть ли смысл вообще пытаться?       Усталость накатывает на тело незаметно, но когда Чангюн внезапно чувствует её — тяжесть очередного прожитого дня уже давит к земле, удобнее опускается на широкие плечи парня и удовлетворённо свешивает ноги, вынуждая ссутулиться. Стыдно, потому что он не сделал ничего грандиозного, чтобы быть настолько измученным. Тем не менее настроение всё-таки падает, неумолимо пробивая дно, и хуже, кажется, быть не может. Даже на улыбку не хватает сил. Благо, себя совсем не жалко. Где-то на подкорке сознания мелькает навязчивая идея, что это необходимый этап жизни, чтобы стать лучше, и Чангюн верит. Убеждает себя каждое утро, что завтра будет легче.       А завтра отражение в тусклом свете крохотной лампы опять закричит обо всех забытых проблемах, включая несимпатичные синяки под глазами. Их не различить — и слава богу, — пока они прячутся за плотным слоем консилера, который Чангюн усердно смывает какой вечер подряд, чтобы ещё немного полюбоваться сереющим цветом своей кожи перед ожидающей длинной ночью. Тогда силуэт в зеркале расплывается, растворяясь в реальности, и перед брюнетом предстаёт его искажённая версия с потухшим взглядом и искусанными губами. Выглядит противно, ощущается ещё хуже. И к горлу подкатывает ком отчаяния.       Это не его отражение. Оно скалится и усмехается совсем не весело, щурится, вертит лицом из стороны в сторону, изучая впалые щёки — совершенно чужие и странным образом привычные. С недавних пор и поглощающее парня разочарование воспринимается как ежедневная норма, чем одновременно и упрощает ситуацию, и ровно на столько же озадачивает его, стоящего с влажными тёмными волосами перед зеркалом самым поздним четвергом.       Наконец разрывая тишину, по комнатке прокатывается шумный выдох, отскакивающий от голых стен. Бегущее время не остановить, и чем дольше Чангюн гипнотизирует собственные полуприкрытые глаза, тем сильнее хочет отвернуться, но словно замирает на месте, контролируемый своей гротескной копией, отбрасываемые тени на которой подчёркивают каждую приевшуюся деталь: форму носа, густые ресницы, вечно хмурые брови и прочее, что делает его самим собой. Важные мелочи, отличающие Чангюна среди сотни тысяч других людей, не дающие забыть своей сути, и это хорошо, наверное, даже правильно. А ещё грустно. Лишь отчасти, и всё же.       За такие мысли его обязательно поругают. Может, несильно, однако внутри наверняка поселится надоедливая горечь, и вина ещё долго будет мелко колоть сердце и душу. Чангюн будто медленно тонет, и его бы это напугало, если бы страх перед будущим не превратился со временем в привычку. Этой самой привычкой он отмахивается от зеркала, раздражённо фыркая, и поворачивает краник, наполняя безжизненное молчание вокруг шумом воды. Когда-нибудь точно станет чуть попроще, так что Чангюн смиренно ждёт, держась за окружающих его близких, и, видимо, слишком увлекается самокопанием, когда наклоняется к раковине. Потому что не замечает, как отражение стоит на месте, пристально следя за нагнувшимся парнем, как издевательски приподнимает брови в удивлении, пока Чангюн снова мочит лицо прохладной водой, пытаясь привести себя в чувства.       Тогда-то внезапные мурашки и шевелят волосы на затылке.       Ощущение стороннего присутствия электрическим разрядом вдруг проходится по всему телу, и пробегающий по коже холодок как от чьего-то пристального взгляда в спину заставляет застыть, сжимает лёгкие в тисках. Чангюн от охватившей его тревоги едва ли может вдохнуть и соображает с пару секунд, прежде чем до него доходит. И он осторожно выпрямляется, сталкиваясь глазами с самим собой. С чужаком, смотрящим на него из зеркала.       Паника сковывает грудную клетку. Чангюн не шевелится, только таращится вперёд и беспомощно размыкает губы, думая, что сходит с ума. Является ли виной странной галлюцинации недосып, головная боль или докуренная недавно пачка сигарет — он не знает, но ни отпрянуть, ни приблизиться к стеклянной глади не может. Просто смотрит и уже прикидывает, как бы ему крикнуть хоть одну живую душу общежития, если кто-то ещё не спит, и ему правда повезёт… Однако попытка обламывается на середине: все слова как назло застревают в горле и наружу вырываются идиотскими жалобными хрипами, наверняка смешными со стороны.       Постыдное предположение отражение подтверждает своими эмоциями. Оно открыто усмехается и резко подаётся вперёд, чем сильно пугает парня — Чангюн и вздрогнуть не успевает, когда в следующее мгновение чужая ледяная ладонь больно обхватывает его шею и с силой дёргает на себя, прямо в обжигающую зеркальную гладь, соприкосновение с которой напоминает погружение под лёд или прыжок в полыхающее пламя, сразу же облизывающее каждую клеточку тела.       Учащённый донельзя пульс стучит везде, куда дотягивается, поднимается до самых висков и гремящими ударами тревожит оставшиеся в целости нервы, отбивая какой-то неизвестный ритм в ушах. Словно сквозь толщу воды Чангюн различает незнакомые звуки извне и всё-таки вырывается из цепкой хватки злобного двойника, выпрямляясь над рабочим столом и чуть не падая со стула, на котором сидел всё это время.       Картинка плывёт от нехватки кислорода, заставляет лихорадочно хватать воздух ртом, цепляться пальцами за горловину любимой мягкой толстовки, и далеко не с первого раза Чангюн находит себя вновь. Зрение постепенно приходит в норму, переставая играть перед глазами цветными пятнами, а вместе с ними исчезает и настенное зеркало, и тусклый свет ванной комнаты, и застрявший на губах привкус никотина. Исчезает сон, из которого Чангюна бесцеремонно выдернула действительность, этот липкий и противный кошмар, стискивающий парня в своих крепких объятиях. Наконец, он вспоминает.       Родная студия встречает его дежурным желтоватым светом и потухшим экраном ноутбука, где Чангюн сидел до тех пор, пока, видимо, случайно не задремал. Одновременно и жуткая, и полная облегчения догадка закрадывается в тяжелеющую голову и за малым не разрывает изнутри, стоит Чангюну понять, что всё хорошо, и он невредим, насколько это возможно. И произошедшее — на самом деле простой кошмарный сон, иллюзия воспалённого из-за бесконечных нагрузок сознания, напоминающая об отдыхе, в котором тот явно нуждается. Хотя вряд ли сможет себе его позволить в ближайшее время, ведь работа продолжает кипеть, а подготовка к релизу первого сольного альбома парня как раз находится в самом разгаре.       Чангюн в порядке, как и всегда. Он без конца говорит это всем вокруг и самому себе в том числе, надеясь, что однажды и правда поверит в силу произносимых слов, потому как сейчас с ним из твёрдого лишь неуверенность, сильно тормозящая процесс роста и развития. И всё же от окружающих брюнета ложных надежд уже тошнит. Чангюн бы с радостью спрятался от самого себя и всего мира ненадолго, не виси на его плечах космическая ответственность за любые действия и умозаключения, и от этого ещё хуже и дурнее, как если бы он был заперт в месте, откуда нет выхода.       Закрыт там, где со всех сторон сыпятся различные мнения, осуждения и похвала, критика и восхищение, поддержка и разъедающая зависть, всегда старающаяся задеть за самое живое, чтобы побольнее, да со всей неосторожностью.       Напрасные попытки.       «Этот парень выглядит холодным… Наверное, с ним тяжело работать. Почему он ведёт себя так странно?».       «Наигранными эмоциями не завоевать доверие публики, ему следует поубавить уровень самолюбия и перестать ставить себя выше остальных».       «Слишком высокомерный взгляд. Как его одногруппники это терпят?».       «Разве это не тот мальчишка, пришедший на всё готовое? Его лицо будто само говорит о том, насколько он бесчувственный. Так когда он покинет группу?».       «Его голос и стиль… Очевидно, что он не подходит под общий концепт группы».       Каждый новый комментарий не вызывает ничего, кроме саркастичного смеха: много ли все эти люди понимают?       И несмотря на ироничную улыбку, трогающую его губы, Чангюн с неприсущей ему резкостью вдруг хлопает крышкой заснувшего ноутбука, даже не выключив его, и устало роняет голову в ладони, позволяя чёлке свалиться на лицо. Отросшие тёмные прядки щекочут запястья, пока по венам неспешно растекается жидкий огонь, дискомфорт от которого уже расползается до самых ключиц. Это нехорошо.       Да, ему плевать на чужие выводы. И вспоминает он о них тоже не специально — зачитавшись свежими статьями перед тем, как ненадолго отключиться от реальности. Промоушен прошёл спокойно, фанаты, вроде как, остались довольны, однако Чангюн, так или иначе, ничего не может с собой поделать. Пальцы сами тянутся к груди — туда, где через раз бьётся сердце, — и сжимают ткань несчастной толстовки в кулаке, отчего та трещит тихонько, хотя кажется, что на всё помещение.       Отзывы тут ни при чём. Дело в правде.       Чангюн мечтает снять одежду, потому что она давит, а коротко стриженые ногти впиваются в кожу под нетолстым слоем кофты, оставляя едва заметные следы. Хочется повести рукой, чтобы сохранить на себе пару царапин, только хлопковая материя не позволяет, зато награждает неприятным жжением, возвращая Чангюна обратно.       Может, чьи-то неверные суждения ни на что и не влияют, но он всё равно вязнет. В чём конкретно — непонятно, однако желание расцарапать себя всего, разорвать грудную клетку и достать оттуда сердце вместе с растущей в нём тревогой, очевидно, меньше не становится. Чангюн так и замирает с тяжёлым вздохом, хотя толстовку всё-таки отпускает. Что-то мешает дышать ровно, сидит глубоко и корябает нутро, из раза в раз привлекая к себе внимание и без того взвинченного парня, как будто ему больше нечего делать, кроме как искать пятый угол от бессилия. Всё это не имеет смысла. Чангюн не сразу находит в себе силы открыть глаза снова.       Голова разрывается от боли. Стабильное состояние на каждое утро и вечер, и чем чаще Чангюн через него проходит, тем сильнее теряется. Он невольно сводит брови, проводит холодными ладонями по лицу и окидывает студию взглядом, останавливаясь на часах.       На электронном циферблате горит пятнадцать минут полуночи — значит, его ужин дома стоит уже остывший. И наверняка из-за этого опять придётся поругаться, чего Чангюн совсем не ждёт, но понимает, что сегодня точно не избежит.       Грусть набегает как-то постепенно. Незаметно забирается в мысли и разрастается настолько, что заполоняет собой всё, вытесняя любую мотивацию становиться лучше. Чангюна это, кстати, не останавливает, и он, делая над собой усилия, продолжает двигаться вперёд. Точно так же сейчас он откидывается на спинку стула, собираясь по кусочкам в единое целое, и наконец-то поднимается, чувствуя слабость в коленях. Его слегка ведёт, а картинка перед глазами вновь путается и ненадолго уплывает в сторону, отдаваясь болезненным дёрганьем в висках. Чангюн поджимает губы.       — Блять, — хрипло ругается и морщится, когда всё та же резко стрельнувшая боль тугим узлом скручивается внизу живота. Не от голода, он уверен. — Этого ещё не хватало.       Кто-нибудь из общежития обязательно разозлится на него. Кто-то, кто помогает Чангюну держаться на плаву столько времени и почти вытягивает его со дна еженедельно, но стоит закату смениться рассветом, как всё начинается сначала. У парней и без него много проблем, и тем не менее они не бросают его, Чангюн не один. Понимание этого не то чтобы вовсе не приносит облегчения, просто всё немного сложнее. Рано или поздно Чангюн выкарабкается, и он знает, а пока барахтается в пучине смешанных с растерянностью эмоций — это похоже на нездоровое опьянение, старательно уводящее с истинного пути, с которого брюнет упорно не сворачивает.       Сам себе друг. И сам себе враг. И это раздражает.       На телефоне до сих пор ни одного сообщения и пропущенного звонка. Чангюн собирается быстро — быстрее, чем сам от себя ожидает, — и игнорирует ударившую его слабость, на автомате покидая небольшую каморку студии. Завтра он, очевидно, проснётся разбитым. Отчего совершенно не может собой гордиться.       Как и всегда, сегодняшнее утро прошло особенно непросто. И подкралось оно с лёгкой волной удивления — стоило Чангюну заставить себя подняться с постели, как он отметил, что отдохнуть ему удалось целых два часа. Уже что-то.       Только с прошлой ночи вместо крови по сосудам циркулирует обжигающая усталость, заметно тормозящая все действия, а пристальный взгляд Минхёка с соседней кровати едва ли не напрямую спрашивает, всё ли в порядке. Но Чангюн лишь давит из себя улыбку и встаёт, пошатываясь, чтобы скрыться в ванной и закрыть дверь на замок, хотя он давно научился не стесняться хёнов. Конечно, всё хорошо.       Он облокачивается о раковину, неторопливо включая воду, и нехотя смотрит на привычно сухие губы, спутанные волосы и бледную кожу своего понурого отражения. Минхёк насквозь его видит, пусть и скрывает беспокойство за безобидными шутками. Чангюн тоже понимает, что он — открытая книга для всех, кроме самого себя.       Несправедливо.       Вот почему он проводит в запертой комнате около двадцати минут, бездумно рассматривая собственное лицо, и только потом вспоминает об идущем времени. А оказавшись в светлой спальне, снова улыбается хёну, даже находится для какого-то глупого подкола, чтобы не выглядеть совсем уж помятым. Зато Минхёк на это треплет Чангюна по голове, беззлобно высказывая за долгое плескание в раковине, и удаляется, оставляя-таки его наедине со звенящей тишиной.       Рутина. Редкие шумы за пределами комнаты намекают на начало очередного дня, похожего на многие другие. Должно быть, звуки принадлежат старшим, постепенно просыпающимся и возобновляющим функционирование, насколько это позволяет настрой, однако Чангюн не двигается, только устало глаза прикрывает и терпеливо ждёт, когда пройдёт головокружение.       Вообще-то, его кровать удобная. Тогда почему он, опускаясь на подушку, не чувствует никакого покоя последние два с половиной месяца? Под рёбрами что-то ощутимо дрожит — беспокойство словно принимает осязаемую форму, окутывая Чангюна со всех сторон. Подрагивают и пальцы, которые парень нервно прячет в карманах домашних штанов, чтобы самому не видеть. Сегодня у него и правда получилось немного поспать. Всю остальную ночь он потратил на пересчёт мелких точек, мелькающих на потолке и стенах из-за перелива фар от редких машин за окном, и на размеренное сопение Минхёка, которому хотелось бы позавидовать. И это плохо, на самом деле. Играя в такие игры, организм вряд ли скоро поблагодарит.       Острое желание засмеяться Чангюн топчет в себе как может.       Бесконтрольный поток тошнотворных мыслей внезапно прерывает громкое жужжание телефона на прикроватной тумбе. Одинокое сообщение тут же высвечивается уведомлением на экране, намеренно первым бросаясь в глаза, и пока Чангюн пытается сфокусироваться на буквах, в поле зрения попадают цифры часов, гордо пестрящие ранним утром. К горлу подкатывает мерзкий ком, а взгляд не сразу возвращается к сообщению. Приходится вновь зажмуриться, чтобы подавить горечь утомления.       Пришедшее в итоге «ты уже проснулся?» смотрит на Чангюна из мессенджера и прокручивается в голове любимым мягким голосом, привносящим в его жизнь ту самую необходимую каплю спокойствия и уверенности.       Чжухон тоже знает его слишком хорошо. Возможно, даже лучше, чем он сам знает себя.       Чангюн честно любит и уважает всех своих хёнов без исключения, они ведь стали ему второй семьёй, и роднее теперь только дом. Он всегда старается выразить благодарность как умеет, но жгущая и совершенно мерзкая тревога в глубине души продолжает напоминать, что, наверное, это не навсегда. Что может настать день, когда их интересы окончательно разойдутся, и Чангюн останется без поддержки и самых близких сердцу людей, потому что он «холодный и закрытый», и что случится потом?       «Собираешься выходить? Скажи об этом, я сделаю тебе кофе» — прилетает от Чжухона спустя ещё одну минуту молчания.       Липкая тоска, ставшая привычкой, окутывает всё внутри с новыми силами. Однако темнота в сознании всегда осторожно разверзается с появлением на горизонте Чжухона как маленького лучика света в его шаблонной обыденности. Губы невольно расплываются в улыбке, а пальцы сжимают мобильный.       Старший уже ждёт его на кухне. Зевает лениво и пристально следит за разбухающими в молоке хлопьями в тарелке, пока рядом тихо работает кофемашина. Чангюн видит его взъерошенные волосы, сутулую спину, и вслед за оглушающей пустотой в груди вдруг растекается приятное тепло, настолько эфемерное, что его надо хватать. Чангюн и хватает. Отталкивается о косяка, возле которого замирает, и бесшумно босиком ступает по холодному полу, касаясь ладонью чужого напряжённого плеча.       Чжухон, утонувший в своих размышлениях, от этого вздрагивает, но когда понимает, чья мягкая щека жмётся к его лопаткам вместо стандартного «доброе утро» — усмехается, расслабляясь.       — Привет, — бормочет он, оставляя поцелуй на подставленной в следующую секунду скуле. У Чангюна, обвивающего руками хёна за пояс, от этого мурашки бегут по телу. — Как спалось?       В бархатном тоне, конечно, угадывается другой важный вопрос, на который Чангюн пожимает плечами и никак не меняется в лице, хотя под сердцем чувствует отчётливый укол вины за своё поведение.       — Хреново, — честно признаётся, показательно кривясь.       Он ожидает хоть что-то, например, укоризненный взгляд, только Чжухон больше ничего не говорит, а кивает и разворачивается, чтобы вручить ему чашку горячего кофе. Такого, как он любит. Чжухон действительно запоминает разные мелочи.       Внутри снова щемит от этой невесомой заботы, и кончики пальцев слабо покалывает. Это помогает ненадолго отвлечься, и Чжухон словно чувствует все его метания на себе, потому чмокает в кончик носа, прежде чем уйти к остальным и оставить Чангюна на кухне дальше приходить в себя с дымящимся кофе в руках.       Молодой человек шумно выдыхает и слегка запрокидывает голову, в очередной раз за утро прикрывая тяжёлые веки. Просто ловит момент. Гул в ушах почти не мешает, пульс барабанит по вискам не так часто, как было с полчаса назад, и Чангюн, наконец, успокаивается. Впереди ещё много работы, и он выбрал закопаться в ней, но всё равно позволил себе провалиться в то самое опьянение, окунуться в ненужные ему эмоции, от которых порой ломит даже душу.       Позвякивающая тишина студии обволакивает, ещё один странный день подходит к концу. Чангюн недолго гипнотизирует взглядом свой рабочий стол, опять допуская излюбленную ошибку — встаёт на собственноручно брошенные грабли, больно ударяясь, и с сожалением понимает, что делает недостаточно. Так всегда бывает, когда тревога берёт верх.       Пусть работает он много и долго, ощущение неудовлетворения продолжает душить, совершенно не мотивируя. Нужно двигаться вперёд, чтобы преодолеть это и дойти до финиша, который наверняка ждёт, потому что у всего должно быть своё завершение. Вероятно, поэтому Чангюн до сих пор не остановился. Он хочет стать лучше и гордиться собой, хочет гордиться своим творчеством в той же степени, в какой им гордятся его друзья, и знает, что обязательно придёт к этому тоже, если не опустит руки. Нельзя отпускать себя, когда половина пути уже пройдена, иначе вся борьба была бессмысленна, так что теперь это дело принципа.       Чангюн себя понимает и не понимает одновременно, в обществе с самим собой испытывая дискомфорт — эта неопределённость медленно убивает, являясь первопричиной непроходящего подвешенного состояния. Потому как только Чангюн выберется из этой давящей на него неуверенности, всё встанет на свои места, и он почувствует облегчение.       А пока продолжает убеждать всех вокруг, что всё нормально, покрывая ложью правду, которую он избегает, чтобы не расстраиваться ещё сильнее. Ведь когда-нибудь и притворяться надоест.       Чангюн просто не вписывается в собственный план. Вещи валятся из рук, телефон скользит мимо кармана джинс, пропуск едва не проваливаются за диван, и всё же он уходит. Осматривает студию, ни о чём не думая, и хлопает дверью, совершенно не обращая внимания на местами погашенный свет в холле. Рабочее время давно закончено, а он ещё не дома. Плевать, спать в любом случае не хочется. Как и нервировать парней…       Наружу вместе с подрагивающими от нервов пальцами вырывается новый смешок. Это то, что Чангюн на данный момент умеет лучше всего. Жаль, что ситуацию оно не упрощает.

* * *

      Хёну задумчиво отстукивает по бокалу какой-то неизвестный ритм, допивая давно остывший чай, в то время как рядом сидящий Чжухон вливает в себя второй стакан кофе. Потому что пиво кончилось. Минхёк, развалившийся на диванчике позади друзей, на всякий случай делает себе пометку в ближайшие выходные наведаться в магазин — холодильник всё быстрее пустеет.       За окном стемнело ещё часа три назад, может, два с половиной. В отличие от отрешённых старших, Чжухон сосредоточен на бегущих минутах, отчего не может перестать нервно трясти ногой под столом и через ещё несколько таких мгновений всё-таки получает тычок в бок локтем, тихо шипя.       — Думаю, тебе следует выдохнуть, — тянет Хёну, не выдержав молчаливой борьбы Чжухона с его беспокойством. — Ты ведь стремишься быть тем, кто сможет подарить успокоение, а не наоборот.       — Ещё немного, и ты станешь как он. Вряд ли Чангюну это понравится, — тихо добавляет Минхёк, роняя голову на ладони, и кидает взгляд на младшего, рассматривающего невидимую точку перед собой. В сжатой руке мужчины едва не трещит стакан. — Эй, перестань.       Разумеется, Чангюну не понравится. И он, скорее всего, опять начнёт ворчать о том, что Чжухон ждёт его до посинения, но самого Чжухона это ни капли не волнует. Единственная вещь, занимающая его голову — потухающий взгляд некогда ярких глаз и та лапша, которую Чангюн продолжает вешать ему на уши своим бесконечным «всё хорошо». Предчувствие прожигает изнутри постепенно, и Чжухон прячет хмурые брови в кружке, допивая остатки замёрзшего кофе. Что-то явно не так.       Чангюн неискренен не только со всеми, но с самим собой, и это настораживает, потому что под череп к нему не залезешь, и сомнения так и сгущаются в чужой голове плотным комом. Чжухона радует лишь то, что Чангюн действительно может позволить себе расслабляться рядом с ним иногда.       А сегодня он снова поздно идёт домой, чтобы ни с кем не пересекаться, бездумно проваляться половину ночи на кровати и заснуть под утро. Это всё неправильно. Чжухон ненавидит факт, что такой распорядок внезапно стал нормой для кого-то, кто дорог ему. Это же издевательство над организмом. Словно Чангюн специально мучается, нагружаясь работой по самый верх. Разве того, что он делает сейчас, недостаточно?       — Да всё нормально будет, чего ты такой кислый, — нарушает полушёпотом развернувшееся молчание Минхёк. — Это же наш Чангюн. Он скоро придёт.       Чжухон на слова друга беззлобно фыркает и сидит ещё пару минут, прежде чем из коридора раздаётся характерная трель отрывшейся двери. Та тихо хлопает, и активируется датчик движения, ненадолго освещая прихожую и одну вернувшуюся чёрную макушку, понуро опущенную к полу. На самом деле, Чангюн просто стягивает с ног кроссовки, но делает он это почему-то очень медленно — может, чувствует, что на кухне его уже ждут. Чжухону от всего этого легче не становится, особенно когда Хёну понимающе кладёт руку на его плечо, слегка сжимая, чтобы первым делом на свет из мужчины не вырвались ругательства. Тяжесть чужой ладони действительно удерживает его на месте, пока Чангюн, крадущийся мимо, замирает, стоит ему переступить порог комнаты. Три пары глаз упираются прямо ему в лоб.       — А, ты как раз вовремя, — замечает Минхёк, приподнимая бровь. — Часы для красоты носишь?       Вопрос ответа не требует, потому что Минхёк сразу после него отвлекается на телефон, но обеспокоенные мурашки всё равно ползут по загривку. Чангюн чувствует, что хёны легко различают в нём сожаление и продолжают молчать, рассматривая растрёпанные волосы и — он этому не удивится — наверняка слыша, как колотится его сердце. Чангюн даже моргает с усердием, борясь с усталостью прямо сейчас, и от такого одногруппника внутри Чжухона что-то в очередной раз трескается, вынуждает отвернуться. Смотреть на то, как Чангюн улыбается парням сквозь пронизывающие его нити тревоги, оказывается неприятно до дрожи.       — Времени не существует, если я работаю, вы в курсе, — бубнит парень, зеркалит усмешку Минхёка и наконец выпрямляется. — Почему сидите тут?       — Ждём второе пришествие Христа, — хмыкает тот в ответ, подходя ближе, чтобы потрепать и без того взъерошенного младшего по голове. — Смотри, дождались.       Чангюн кривится.       — Простите, — протягивает он и глядит на хёнов так, словно нисколько не раскаивается. Оно и понятно, за что ему?       Хёну кивает и поворачивается к Чжухону с лицом, кричащем знакомое «мы же говорили, всё как всегда», а потом опять возвращается к Чангюну, внимательно высматривающему их эмоции.       Всё нормально, никто не собирается давить. Хёну лишь тихо прочищает горло, мягко интересуясь.       — Ты ел? Тебе осталось немного мяса, — проговаривает он на всякий случай, несмотря на то, что реакция очевидна. И Чжухон вздыхает, стоит ему услышать, что младший в итоге произносит.       — Я не голоден, — раздаётся негромкое в комнатном молчании. — Но спасибо.       Некоторые вещи долго не изменятся.       Минхёк что-то говорит о том, что подождёт в гостиной, если вдруг кому-то понадобится время на разговоры, и уходит вместе со старшим, оставляя друзей наедине. Одних, впервые за весь день, не считая скомканного утра. Молчать Чжухон больше не может и не желает, и игру бровями Минхёка воспринимает как сигнал, так что в пугающе громкую тишину кухня погружается всего на секунду. Чангюн от этого звука, честно говоря, успел невозможно устать.       — Ты и правда задержался сегодня, — хрипло замечает мужчина и поджимает губы.       Он не встаёт с места, не порывается подойти. Остаётся сидеть на месте, хотя хочется как минимум дать Чангюну щелбан, после чего обнять. Тот тоже мнётся — смотрит куда угодно, главное, не на Чжухона, стараясь абстрагироваться от его прожигающего взгляда. От распирающего урагана всевозможных эмоций хочется взвыть, уткнувшись носом в чужое плечо, но Чангюн упорно молчит, вот-вот будто взорвётся.       — Прости, — на этот раз он бормочет совсем глухо, разрезая повисающую неловкость понизившимся голосом. — Мне стоило быть внимательнее.       — Дурак, я же не об этом, — едва слышно стонет Чжухон, устало пряча глаза в ладонях, чем вызывает у Чангюна очередную усмешку. Как если бы это действительно было смешно. — То, что кто-то может волноваться — это его дело, но что насчёт тебя самого? Кажется, ты совсем не переживаешь.       Ничего смешного.       — Нам обязательно говорить об этом сейчас? — брюнет звучит устало и плохо скрывает нарастающее раздражение, мысленно чертыхаясь, когда брови Чжухона дёргаются в удивлении.       Они снова серьёзно рискуют переступить черту, расхаживая по краю той самой грани, отделяющей ссору от мирной беседы. Чем больше утекает минут, тем сильнее Чангюн напрягается, убивая внутри себя взволнованность, чтобы не сдать назад. В конце концов, Чжухон сдаётся первым.       — Ты прав, — опускает голову он. — День уже закончен, можешь идти в комнату.       — Спасибо.       С этими словами Чангюн разворачивается, стремительно скрываясь за углом. На его ссутуленную спину смотреть грустно и обидно, и Чжухон тяжело выдыхает, откидываясь на спинку стула.       Чангюн, этот мальчишка, маринует себя в собственном соку уже который месяц подряд, слишком близко к себе не подпускает до сих пор. Он плетётся в их с Минхёком комнату, сбрасывая уличную одежду по пути, и старается не шуметь, когда закрывает дверь, оставляя старшего позади разглядывать кафельную плитку на полу.       За бортом. Как и много раз до этого.

* * *

      Головокружение не даёт стоять ровно, когда парень с усердием отлипает от стены и нетвёрдой походкой ступает в сторону ванной, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. Под рёбрами вдруг колет.       От короткого разговора с Чжухоном остаётся неприятный осадок, который хочется если не смыть, то выскрести, а потом подойти и извиниться, однако что-то мешает решиться, мерзко клокочет при каждом глотке воздуха и вынуждает кривиться, никто же не видит. Прохладная вода, к сожалению, отрезвляет совсем немного — этого категорически не хватает, чтобы избавиться от нахлынувшего ещё в студии наваждения.       Чангюн так и остаётся хмурым. Как-то само собой выходит, чувства шагают в ногу с настроением, моментально отпечатываясь в глазах и мимике, и за всеми одолевающими мыслями Чангюн, зашедший в спальню, где мечтал скрыться с начала рабочего дня, не сразу замечает подвоха. Вместо Минхёка внутри почему-то сидит Чжухон, терпеливо ожидающий младшего на его же постели, и подскакивающий на месте, стоит дверце предупреждающе скрипнуть.       Лучше момента и быть не может… Но оба молчат. Смотрят друг на друга с несколько секунд, в течение которых на лице Чжухона сменяется несколько эмоций, пока он не начинает говорить, нарушая затянувшееся смятение. Оно такое, потому что Чангюн после душа не стал утруждать себя чем-то кроме домашних шорт, хотя обычно он натягивает штаны. Просто последние ночи три невыносимая жара мучает воспалённое сознание, будто поджигая кожу.       — Эй, — неожиданно разносится по комнате тихое, всё с той же приятной хрипотцой в голосе, от которой замирает сердце. Чжухон виновато топчется. — Я сожалею. На кухне… Я не должен был быть таким резким.       Чангюн даже перестаёт дышать ненадолго. Что-то внутри позволяет ему сдаться, призывая всё-таки пойти на попятную перед старшим и его пухлыми губами, растянутыми в растерянной улыбке. А ведь время позднее. Чангюн думает, что терять им уже нечего, ерошит влажные волосы и не выдерживает — подходит ближе и руками к чужой талии тянется, обнимая некрепко, но доверительно вжимаясь в изгиб шеи.       От Чжухона всегда пахнет чем-то горько-сладким. Чангюн тонет неосознанно в попытках сохранять относительное спокойствие, особенно когда ощущает, как чужие руки обвивают его в ответ и прижимают к себе крепче, словно несуществующее расстояние между ними должно стать ещё меньше. Чжухон носом мягко тычется в висок, ползёт к чувствительному месту возле ушка и втягивает запах травянистого геля для душа, и с удовольствием отмечая, что тело в его руках обмякает. Пусть не до конца, это вопрос времени. И жмурится так, чтобы Чангюн не увидел.       — Ты всё ещё напряжён, — шепчет и разворачивает голову, чтобы коснуться губами разгорячённой после душа щеки. — Точно всё в порядке?       — Всё хорошо, — Чангюн над вопросом совершенно не задумывается и мычит куда-то мужчине в шею, приятно обдавая кожу тёплым дыханием. И голос ласкал бы слух, не знай Чжухон, что это далеко не вся правда — он Чангюна всегда чувствует.       — Ты всё ещё можешь доверять мне, помнишь? Всегда.       — Правда так очевидно?       — Я внимателен, если это касается тебя.       Чжухон внимателен, если это касается многих вещей, волнующих его. В груди опять знакомо щемит от осознания этой осторожной заботы — его любят как младшего брата и не только, а он продолжает подводить из раза в раз.       — Чёрт возьми, — Чангюн ругается на английском, обессилено опираясь на Чжухона, когда тот лениво прикусывает кожу на его плече.       Конечно, Чангюн никогда не забудет, что может доверять ему. Чжухон умудряется совмещать в себе всё, чем обычно брюнета одаривают окружающие, и немного больше, пока скользит ладонью вдоль его обнажённой спины, наверняка задевая татуировку, и останавливается на пояснице, слегка надавливая. Он слышит, как учащается чужое дыхание, когда прикосновениями спускается к крепким бёдрам, когда едва задевает ягодицы, не переставая ласкать поцелуями медовую кожу с плеча до самых ключиц, где рядышком в напряжении так привлекательно выпирает венка. Чжухон без разрешения мягко припадает к ней губами, чувствует усилившуюся хватку ладоней Чангюна на своей талии и видит, как тот призывно откидывает голову, открывая Чжухону больший доступ к шее. Длинная тёмная чёлка следует за этим движением, спадая на глаза.       — Хён… — томность в его голосе приятно звенит в воздухе и отзывается внутри Чжухона вибрацией, отчего он не может не прижаться к часто вздымающейся груди ещё ближе.       Чангюн ничего больше не просит, потому что Чжухон и без него всё знает прекрасно, но никак не реагирует сегодня, только носом вдоль шеи ведёт и целует нежную кожу за ухом — специально обращение игнорирует. Обводит горячими ладонями бока и поднимается выше, кончиками пальцев пробегаясь по выпирающим рёбрам и напряжённым мышцам. Чангюн по-прежнему не разворачивается, а Чжухон всё так же не может оторваться от податливого тела, покрывая мягкими поцелуями каждый доступный ему участок, расслабляя. Едва ощутимо проводит по обнажённой груди, случайно задевая соски, и опять спускается к тазовым косточкам, с каким-то упоением следя за тем, как подрагивает подтянутый чувствительный живот от приятных ощущений. Чжухону многого стоит не засосать кожу на плече или не укусить по-настоящему, чтобы потом языком пройтись по оставленному следу, поэтому он через силу останавливает себя, в последний раз касаясь аккуратной дорожки волос, идущей вниз от пупка, и возвращает руки обратно, обхватывая щёки Чангюна ладонями и обращая его к себе лицом.       Взгляд карамельных глаз немного мутный, и всё же Чангюн не может не посмотреть в ответ, изогнув бровь в непонимании. Однако Чжухон лишь внезапно подаётся вперёд и наконец-то целует со всей серьёзностью — нежно и медленно, смакуя каждую секунду. И сколько бы дней ни прошло, из раза в раз это продолжает будить сонных бабочек в животе и стягиваться в волнительный узел возбуждения. Чжухон знает, как делать правильно и приятно, возможно, так же хорошо, как помнит путь домой, поэтому Чангюн отвечает ему без раздумий, обхватывая нижнюю пухлую губу, и совсем слегка оттягивает её. Такой темп всегда возвращает его в состояние душевного равновесия, каким бы взвинченным он себя ни чувствовал.       Есть в этом своё очарование.       Стараясь игнорировать то, какими непривычно острыми кажутся скулы младшего из-за его последних диет, Чжухон невесомо проходится по ним большим пальцем, оставляет на покрасневших губках напоследок короткий чмок и, прежде чем Чангюн окончательно придёт в себя, снова заглядывает ему прямо в глаза. В конечном итоге Чангюн полностью расслабляется, и тревога внутри постепенно сменяется приятным трепетом, отчего он ластится щекой к горячей ладони ближе, почти вжимаясь в неё, как будто она действительно может спасти его от падения в пропасть.       — Итак. Что с тобой? — но Чжухон вновь тихо пытает судьбу, не выпуская парня из рук.       Сердце теперь заполнено теплом, кожа хранит на себе отпечатки чужих пальцев, и лишь через несколько долгих секунд изнурённый работой мозг начинает соображать, отчего глаза Чангюна удивлённо приоткрываются, медленно прогоняя былой запал. Он смотрит на Чжухона, робко опускает руки на чужие запястья и несильно тянет их вниз, заставляя того отпустить его лицо. И улыбается кривовато, пока вместе с остальными эмоциями на общем фоне мелькает горечь. Чжухон и это видит.       — Сейчас я в порядке, честно, — уверенность в словах колеблется на грани.       — Уверен?       — Да.       Чангюн зачем-то наскоро выпутывается из объятий и нервно передёргивает плечами, когда Чжухон не даёт себя обойти. Глядит как всегда пронзительно и словно пристыдить пытается, хотя на деле наоборот. Чангюн опять напрягается, и как не было этих семи минут сплошной нежности. Он теряется немного, но быстро берёт себя в руки.       — Что бы ни случилось, не забывай, что ты не одинок, — серьёзный тон пугает и успокаивает одновременно, и именно в этот момент головная боль любезно о себе напоминает. Чангюн морщится и позволяет притянуть своё тело обратно, однако теперь тёплая рука ложится на его затылок, а сам парень обессиленно лбом в чужое плечо тычется, пряча глаза. — Я рядом.       Это правда. Он знает, что это так. Все знают. Только этого, видимо, мало для Чангюна, которому сегодня даже в зеркало смотреть противно и страшно. Тревожит его недавний кошмар или впалые щёки с синяками под глазами — брюнет и сам не понимает, а Чжухон и не спрашивает, он просто есть. Близко, действительно здесь, как и обещал.       Чангюн всё равно ещё не готов говорить, боясь заметить осуждение во взгляде единственного человека, кому он позволяет видеть себя таким. Бабочки внутри затихают так же быстро, как появляются, и вновь он вспоминает о тянущей боли, донимавшей его час назад в студии и недавно в ванной. Изо всех сил сдерживается, чтобы не заскулить от накрывающих неприятных чувств, и кусает губу изнутри, впиваясь в неё зубами и дразня тонкую кожу. Не помогает даже это.       — Тебе нужно отдохнуть, — шёпот над ухом приводит в чувства. Чжухон неторопливо гладит его по спине, а Чангюн плавится, не поднимая головы.       — Я не могу, — тихий разочарованный стон таки вырывается наружу. Мужчине нет до него никакого дела, он также стоит и слушает, так что Чангюн продолжает, и тон его голоса понижается ещё чуть-чуть. — Я очень хочу спать, но не могу. Я просто не могу нормально заснуть, Чжу… Я так устал.       — Это продолжается до сих пор? Неужели тебе не стало легче? — Чжухон осторожно опускает поцелуй на макушку, что вжимается ему в плечо, и замирает так на какое-то время, незаметно втягивая запах шампуня.       Чангюн всё чувствует.       — Не стало, — он давит улыбку, потому что разрывается между порывом завыть от дискомфорта или от того, каким невозможным Чжухон иногда бывает.       — Почему молчал столько времени?       Да хуй его знает. Подобное самопожертвование бессмысленно, если есть люди, репутация которых тоже зависит от тебя. Нужно быть в форме, а Чангюн лишь раскисает сильнее со своим нежеланием просить помощи у кого-либо постороннего, кто не он.       — Я… не знаю, — признаётся не без труда. — Потому что дурак.       — Ты не дурак, — фыркает Чжухон.       — Ты сам назвал меня так недавно, — младший хихикает, наконец поднимая голову. Он несерьёзно, Чжухон видит это в его взгляде, а ещё он видит одиночество, из-за чего сжимается сердце.       — Я сильно преувеличил.       — О, теперь это так называется?       Чжухон тихонько порыкивает, касаясь холодного носа Чангюна своим, затем снова обнимает, так просто и легко. Взгляд скользит по механическому будильнику на прикроватной тумбе — уже час ночи, должно быть, Минхёк здорово замариновался в гостиной. Пора заканчивать.       Чжухон вздыхает, когда в его голову вдруг прокрадывается, как ему кажется, отличная идея.       Чангюн непонятливо ведёт бровью, наблюдая за тем, как отстраняется старший и гасит свет в комнате, после чего возвращается назад. Садится на его кровать. Зачем?..       — Ты что делаешь?       На что тот пожимает плечами и призывно хлопает по месту на простыни рядом с собой.       — Буду укладывать тебя спать.       — Но Минхёк-хён… — Чангюн беспомощно оглядывается на пустующую кровать в другой стороне комнаты, и Чжухон щёлкает пальцами.       — Точно, надо позвать его.       — Ты что, серьёзно собираешься остаться здесь?       — Похоже, что я шучу? — Чжухон что-то быстро печатает в телефоне и откидывает его в сторону, поднимая после этого глаза на своего парня.       — Это немного странно, — и опять Чангюн зажёвывает губы, раздражая свежие и уже зажившие ранки.       — Это нормально даже для лучших друзей. Чем мы хуже?       Чжухон щурится как раз в момент, когда дверь в их комнате снова чуть поскрипывает, пропуская внутрь сонного гостя. Минхёк косится на них обоих с лёгким удивлением и полностью игнорирует нерешительный взгляд Чангюна, направленный точно на него.       — Вы, ребята, чуть не заставили меня заснуть на том дерьмовом диване, — беззлобно бормочет он, посмотрев сначала на одного, потом на другого. — Я пока не планирую совсем уж гробить свою спину.       — Прости, хён, — Чжухон посмеивается, неловко потирая затылок. В темноте этого, конечно, не видно, особенно Минхёку, который одной ногой уже во сне. — Твоя жертва не будет забыта.       — Очень надеюсь, — старший устало выдыхает, наконец-то укладываясь под одеяло. Он разворачивается спиной к парням и не задаёт ни единого вопроса, шурша ещё несколько следующих секунд, и только потом успокаивается, кажется, не особо волнуясь о том, что будет происходить дальше. — Доброй ночи.       И тишина повисает мертвенная, накрывая собой комнату. Чжухон недоумённо поднимает брови, смотря то на спину Минхёка, то на застывшего Чангюна.       «Ему плевать» — красноречиво сообщает взгляд мужчины, а кивок головой вправо служит просьбой наконец-то сесть рядом.       — Ну же, давай.       Всё же, Чангюн сдаётся. Опускает плечи так, словно на них повисает что-то тяжёлое, сутулится и вяло заползает на свободное место у стены, немного толкая Чжухона в сторону. Откидывает покрывало и садится у самой подушки, поворачиваясь к старшему лицом, где натыкается на привычную нежность и решительность, от которой становится легче. Чангюн улыбается. Его глаза красиво блестят в темноте, он сам весь напоминает произведение искусства, недооценённое некоторой публикой и всем оставшимся миром — Вселенная даже не представляет, насколько ей повезло с талантливым и гениальным Им Чангюном, думается Чжухону.       Никакие кошмары больше не имеют значения. Парни укладываются на неширокой кровати как можно плотнее друг к другу и накрываются одним одеялом, переплетая ноги между собой. От подобной близости Чангюна уносит куда-то далеко, и сон, на удивление, в самом деле приходит быстро, на этот раз безо всяких галлюцинаций и лишних переживаний, потому что Чжухон рядом и не даёт думать о чём-то ином, кроме как о его руке, неспешно перебирающей пушистые прядки волос и массирующей кожу головы на затылке, прогоняя боль к чёрту.       Ступни у Чангюна вечно замёрзшие. Чжухон ненавязчиво пытается их согреть и вдруг чувствует поцелуй куда-то под челюстью, а потом слышит тихий-тихий шёпот, приятно опаляющий тёплым дыханием кожу рядом с кадыком.       — Спокойной ночи, — Чангюн звучит расслабленно и благодарно, несмотря на эту смущающую ситуацию с Минхёком несколькими минутами ранее.       Чжухон не может не улыбнуться, демонстрируя свои замечательные ямочки, на которые Чангюн всегда засматривается с каким-то детским восторгом. Как и сейчас.       — Сладких снов, — мужчина отвечает едва слышно, но очень по-родному. Так правильно.       Как бы там ни было, за чёрной полосой всякий раз следует белая, и однажды всё пройдёт. Чангюн знает, что это просто не самое удачное время в его жизни, и оно явно не бесконечное, особенно когда его окружают любящие люди. И один Ли Чжухон, готовый свернуть горы ради дорогих ему людей, если потребуется.       Всё будет хорошо.