Оттенки страха

      В сознании было пусто. Виднелся лишь тот самый черный комок из спутанных нитей, который обычно показывают в мультфильмах на белом фоне. Темнота, страх и опустошение сменили привычные «бытовые» мысли. На ватных ногах дойти удалось едва ли до серверной, где дверь спасительно закрывалась на ключ, а дальше только белый шум «большой машины», мигание диодов и ускользающей ощущение реальности. Чувство опасности еще не покидает его, кажется реальным, но притупляется едкой и скользкой надеждой, что все наладится само собой. Тело отдается гравитации, мышцы устало сводит в последний раз, а затем слышится лишь податливое скольжение кофты о кафель на стене, прикосновение к спине холодной плитки от задранной одежды и леденящий холод. Шум приемной больницы мелькает где-то совсем далеко, боль отражается жаром и пульсацией в руке, сердце колотится так, что кровоток отбивается в ушах и в затылке. Что-то не так… Но что? Едва ли теперь можно разобрать произошедшее. Тьма все настегает, перед глазами сгущается дымка, а «комок нитей» становится все плотнее. Жар сменяет холод.       Его тело лихорадило, глаза щипало от накатившихся слез, а губы он закусил, чтобы не чувствовать дрожи. Он так устал, морально и физически. От эмоций хотелось громко кричать и стучать руками по сене пока не разобьешь их в кровь, пока не набьешь болючие синяки. Хотелось спать, хотелось забыться, хотелось потеряться в этой комнате и никогда не выходить наружу. Дыхание намеренно становилось глубоким, чтобы кровь насытилась кислородом, чтобы мозг напитался и не смел давать сознанию даже шанс на воплощение его нездоровых мыслей.       Когда зазвонил его телефон, прошло, пожалуй, не менее часа с его бессильного «прыжка в темноту», хотя сказать было сложно. Телефон звонил не менее двух раз, Матс явственно чувствовал вибрацию мобильника в своем кармане, но словно только что проснувшись лишь бессмысленно смотрел вперед, не понимая, что ему нужно делать и в целом в чем смысл что-то делать. Попытка прокрутить в голове события произошедшего не увенчалась особым успехом, воспоминания о его работе прерывались, «клубок нитей» раз за разом возвращал его обратно, во тьму. Он помнил утро, когда поругался с мистером «Я, в первую очередь доктор», когда он вроде бы даже доделал свою основную работу.       В голове от трели телефона словно взорвалась бомба, руки рефлекторно обхватили виски и уши, Матс с силой зажмурил глаза, телефон все еще звонил в кармане, издавая противный треск. Слушать это становилось невыносимо, он нехотя отцепил правую руку от своей головы и потянулся за столь надоедливым устройством, чьи звуки разрывали эту едкую, но сладкую тишину.       При приближении экран его ослепил и Матс зажмурил глаза, не то от света, не то от обострившейся боли в голове, и как только он привык к свету и смог прозреть, заметил, что экран был разбит и испачкан в липкой бурой крови, как и его рука, кисть которой распухла, а кожа окрасилась в неестественно малиновый цвет. Боли в руке не было, лишь жар и пульсация, которые воспринимались почему-то совсем нормальными.       — Алло, — как можно привычнее сказал Матс, голос не дрогнул. Это не могло не радовать.       — Эмм, солнце мое, ты же не ушел? — разобрать звонящего в настоящей реалии было как минимум затруднительно, но этот «чрезмерно слащавый» голос Матс уже слышал, где-то тут, в госпитале его деда. Должно быть кто-то из обеспечивающего персонала. — Система работает, ты молодец, конечно, но мы договаривались еще, что ты посмотришь модемы перед операционными. Сделаешь одолжение, дружочек?       — Да, конечно.       — А что голос такой вымученный? Устал? — от притворного голоса мутило также как от детского сиропа от кашля, вот-вот стошнит. Или же это от боли в голове? — Ну, до завтра надо закончить, уж постарайся.              — Да-да, кон… — звонок оборвался, его ответ не был так важен.       Нужно было вставать. Он нащупал рукой рубильник, пару раз промахнувшись при попытке нажатии, ударив по стене, оставляя жуткие отпечатки крови на белоснежном кафеле серверной. Кровь он подтер рукавом своей кофты, после чего аккуратно встал на ноги, придерживаясь о стену, чтобы не упасть. «Белый шум» в голове усиливался, и Матс, желая сохранить остатки рациональности, решил полностью погрузиться в мысли о работе, и отгонять все смущающие мысли о произошедшем. На то были свои причины, хотя навязчивые обрывки воспоминаний прорывались сквозь черные нити клубка, сквозь «белый шум» и нарастающую боль в висках.       — Не ной! – призрачный голос раздался в пустой комнате, знакомый, но чужой. Матс вздрогнул, никого рядом не было, и он об этом хорошо был осведомлен. И вместе с тем, от этой едва ощутимой интонации он словно обратно возвращается в то самое место, откуда выбрался не так давно.       Усталость накатывала липкой холодной волной. Сколько он не спал: сутки, двое? Тело дрожало, ноги ступали какой-то машинной походкой, программа действий в его голове была прописана весьма спешно, за каждым действием следовал знакомый «лаг» в виде задержки. Как долго он искал чемодан с инструментами? Как долго тупил, смотря прямо на инструменты, не понимая, что с ними нужно сделать?       Перед тем как приступить к работе нужно было умыться. Лишь одному всевышнему известно, как он смог прошмыгнуть от серверной до туалета для инвалидов, где можно было закрыться на ключ и не попасться кому-нибудь на глаза. День был настолько удачным, если опустить события первой его половины, что за все то время, когда он отмывал от рук кровь, ранее прикрытую длинными рукавами, никто даже за ручку не дернул. Не нужно было себя обманывать, чтобы понять, что с ним явно было не все в порядке: голова не унималась от боли, правая рука сильно распухла, рукав рубашки больше не застегивался даже на дальнюю пуговицу. И когда он в зеркале увидел, что склера правого глаза началась заливаться кровью, то он не очень-то удивился этому. Капилляр лопнул или от удара, или от явно повысившегося давления из-за всей этой шумихи. В скором времени кровь пошла и носом, и запрокидывание головы назад не дало своего ожидаемого результата. Матс лишь промыл нос, оторвал кусок туалетной бумаги и, взяв свою волю в кулак, пытаясь не простонать от боли, просунул бумагу в носовой ход как можно дальше, чтобы это никто не увидел. В мыслях крутились слова отца, что он часто говорил по телефону коллегам по работе: кровь из носа — ничего не значит; катастрофа, если кровь идет из ушей. Эти воспоминания еще тешили надежду в том, что все будет хорошо. За помощью он точно не обратится, не в его принципах. Он все еще хотел сохранить лицо перед родственниками по восходящей линии, что промышляли в сей богадельне.       Нужно было сосредоточиться на работе пока еще его тело было готово исполнять команды. Шаг за шагом. Сначала выбраться из уборной, добраться до нужного места. На оставшиеся дела в обычном состоянии требовалось не более часа, но в нынешнем… Размышлять становилось не столько тяжелее, сколько больнее. Пока он шел до непосредственного места работы, напротив него прошли трое врачей и столько же медсестер. Каждый раз при встрече с ними дыхание перехватывало, а жар неловко подступал к его щекам. Матс знал, что он не умеет врать и что-либо скрывать, на его белой коже тут же проступают красные пятна, выдающее его волнение с потрохами. В такие моменты он делал вид, что ведет с кем-то активную беседу по телефону, можно даже сказать спор. Пока у тебя хватает сил яростно отстаивать интересы, то повышенное давление воспринимается не столько как паника, сколько как ярость от несогласия с чьим-либо мнением. Дебаты — неотъемлемая часть культуры страны, где он проживал. Один врач на лестнице хотел даже к нему подойти, вероятно заметив явно покрасневший «белок» глаза, но громко сказанные ругательства в трубку телефона несуществующему собеседнику развернули доброго самаритянина в противоположную сторону. Матс лишь выдохнул про себя, зная, что в разговоре о своем самочувствии перед профессионалом явно будет окончен не «за его последним словом».       На своем рабочем месте в коридоре перед операционной, он сам открыл «французское» окно, потянув створку на себя, словно дверь балкона. Медикаментами пахло чрезмерно, начинало мутить от такого резкого запаха. Он выглянул наружу, посмотрев вниз. Третий этаж казался сильно высоким, некоторые макушки деревьев едва доставали до узкого карниза, но вместе с тем свежий воздух приносил облегчение, и столь ожидаемое умиротворение. Матс сосредоточился на работе, снял крышку устройства и приступил к починке, стараясь отбросить все условности. В целом, работа шла своим чередом, пайка прошла без эксцессов, замена плат без каких-либо особых сложностей. В душе нарастала тревога, иррациональная, нечем необоснованная. Когда работа не требует какого-то особого сосредоточения мысли всегда вытекают из тех мест, где, казалось бы, были хорошо заперты. Белый шум больше не мог спасти.       Он кого-то подставил днем, неосознанно и даже не со злого умысла, а из-за первой проснувшейся в его сознании с момента его «пробуждения» мысли — ему нельзя обращаться в приемный покой с травмой. Триггеры двигали им. Матс всегда справляется с проблемами сам, ему не нужен кто-то, чтобы спросить его: «Как вы себя чувствуете, мистер С.», он вполне себе сам мог ответить на этот вопрос, что чувствует он себя не совсем как здоровый человек, а скорее на «окей с минусом». Ну голова болит, да. Но ведь со многими так бывает. У кого не болит голова на работе? Таблетка ибупрофена сможет ему помочь. Еще он рукой ударился, когда прыгнул в сторону от движущего на него автомобиля. Задел ли его автомобиль? Матс не мог ответить на этот вопрос, он почувствовал лишь удар по голове, а был ли он от соударения с автомобилем или от падения на асфальт, сказать было сложно. Рука распухла, он приложит лед, когда вернется домой. Что еще? Кровь из носа — дома есть вата и бумага, глаз пройдет и без особого лечения. Вроде все… Осталось лишь справиться с тревогой. Матс задумался, есть ли у него в закромах дома виски или джин, на худой конец вино. Ответ вряд ли смог его порадовать.       В целом вся ситуация казалась несправедливой, он в очередной раз за даром помогал больнице, потому что так положено за оказываемую Сверром его семье услугу, важную, но тем не менее касающуюся больше его отца, чем самого Матса. И несмотря на это, Сверр вел себя с ним как с каким-то безродным отродьем, что должно было пресмыкаться перед его величавой фигурой, словно сам Сверр что-то из себя значил, словно имел какое-то только ему понятное господство и влияние. Матс не жаждал его внимания или наследия, ему в целом было все равно до «далекой семьи», которая была настолько далека от его дома, насколько бывают далеки лишь незнакомцы. И вместе с тем они связаны обязательствами, возложенными на него какими-то статутами, о которых знал, наверное, лишь сам доктор Сверр. Да еще и обеденное событие, где он снова оказался в ненужное время и в ненужном месте, где просто хотел отдышаться от пропитавшего всю больницу запаха медикамента, вселявшего в него первородный ужас, где просто хотел спрятать выбравшихся злых уродливых клоунов обратно в дальний ящик, досчитав до ста и вспомнив о том, что вот-вот он вернется домой, выпьет свой кофе и будет готовиться к очередной лабораторной работе, отдав всего себя инженерии и забыв обо всем, что связано с медициной, одно лишь слово о которой внушало не иначе чем первородный ужас. Зачем тогда кому-то приспичило с ним заводить разговор? Он бы не стал уходить в сторону, на скамье он бы явно остался целее. Тот врач почти не поранился, и было бы несправедливо, если бы тот выскочка вернулся обратно пешком, а его стыдливо уложили на каталку и повезли в приёмный покой, в очередной раз не давая права выбора.       Крышка модема никак не прикручивалась, болт раз за разом падал на пол, со звоном бился о плитку. Нагибаться было некомфортно, мышцы ныли, и Матс раз за разом ругался на вредную аппаратуру, не сдержавшись и в последний раз, когда болт в очередной раз укатился куда-то прочь. Усталость, несправедливость произошедшего, дурное состояние и злость от неспособности сделать свою работу «правильно» окончательно овладели им, Матс громко крикнул что-то мерзкое и гадкое, с гневом бросил отвертку в ящик с инструментами и с силой пнул его, забыв, что ящик увесистый а на ногах лишь кеды, и вместе с тем от удара он почувствовал лишь онемение пальцев правой ноги, а не боль.       Звук катящегося болта резко остановился в тот же момент, когда чья-то тяжелая рука легла на его плечо, а затем его резко развернули.       — Что за дела, Матс?       Перед ним стоял утренний доктор, только не такой, что добродушно предлагал ему закурить, а совсем другой, злобный, с видневшимися синяками под глазами, с черными как смоль радужками глаз, с взъерошенными волосами и тяжелым рваным дыханием. От него все еще несло табаком и каким-то резким парфюмом, но ожидаемая хирургичка с халатом уже сменилась на брюки с черной рубашкой. Отсутствие атрибутов доктора никак не помогало Матсу представить, что мужчина перед ним не был доктором. Наоборот, он ощущался таковым даже более явственнее, как и раньше.       Тревога нарастала, жар поступал его щекам, а по вискам били незримые барабанные палочки, отбивая сердечный ритм. Он чувствовал, как кровь скапливалась в пазухе носа, словно щелкая по перегородке изнутри. Дыхание становилось тяжелее, и каждый выдох сопровождался свистом, Матс рефлекторно схватился рукой за грудь, в попытке облегчить дыхание. На руке, подносимой к груди через дыру на кофте, виднелся глубокий порез, которого он раньше не замечал.       — Хватит ныть, Матс! Это всего лишь царапина, - в голове засели слова того, с кого начался его первородный страх. Картины прошлого представали перед ним, когда он, будучи еще ребенком, стоял в коридоре их квартиры, отчитываемый за шалости, которые нельзя было совершать. — Я говорил тебе, что это опасно? Говорил?       Он пятился назад, не столько от этого разъяренного человека, сколько от призраков прошлого, которые все еще преследовали его спустя столько лет. Они возникали ощутимыми образами, явственно представляемыми настолько близко, что протяни руку и они оторвут ее по самое плечо в надежде утащить его тело обратно в тот длинный коридор с тусклыми стеклами окон, рядом с которыми сидела мама, лишь опустив свой взгляд в пол, виновато молча извиняясь, что допустила брешь в воспитании строптивого сына. Потому что сын не делал того, что говорил ему отец, за что должен был поплатиться.       Утренний доктор как-то опешил, когда Матс отдернулся от его тяжелой руки и резко дернулся назад, отходя от него дальше, а когда его плечо уперлось в раму открытого окна, доктор вероятно рефлекторно, снова дернул рукой, пытаясь схватить его за кофту или воротник рубашки. Матс в этот момент не думал, а действовал так, чтобы только не видеть витавших вокруг «призраков», пытавшихся вновь открыть и без того зияющие раны. Его ноги ступили на тонкий карниз, расположившийся прямо под окном и Матс резко дернулся вправо, спешно и без чувства какого-либо страха направляясь подальше от открытого окна. Взгляд врача перед ним вмиг с яростного переменился эмоциями страха.       — Ты что творишь, дурила, вернись обратно, — Матс увернулся от нескольких попыток схватить его и затащить вовнутрь. Доктор Вистан вслед за ним высунулся в оконный проем, но не спешил ступать на карниз, а стоя на полу коридора и, держась за раму, высунулся вперед и вытянул руку в его сторону. Матс отошел дальше, и лишь потом посмотрел вниз, сразу же вжавшись спиной в стену больницы. Перед глазами все начало кружиться. Доктор как-то нервно сглотнул, Матс не видел этого, но слышал. Твердый голос мужчины дрожал. С чего бы это? Неужели этот напыщенный индюк боится, что в случае происшествия его могут за это наказать? Док не унимал попыток вернуть его обратно. — Я ничего тебе не сделаю и не хотел делать, Матс. Давай, парень, держись за мою руку. Мы просто поговорим, я тебе помогу.       — Не нужна мне Ваша помощь! — Матс огрызнулся и сделал еще несколько шагов вправо, дальше и дальше отдаляясь от доктора Вистана. — Вы сами виноваты, не нужно было вообще ко мне лезть.       — Чего? Охренел, что ли? — док снова сменил свою личину. Матс знал, что так и будет. Вистан открыл было рот, чтобы прокричать что-то нецензурное, но тут же замолчал и выдохнул. Надо же, умеет сдерживаться. — Ладно, парень, я на тебя не злюсь, правда. Я тебя прошу, двигайся в мою сторону. Там дальше ты не слезешь, а любой поток ветра сорвет тебя вниз. Ты же не из тех, кто хочет умереть, верно?       Верно. Матсу очень нравилась его жизнь со всеми теми шероховатостями и потертостями. Он не хотел умирать или пострадать, но больше всего он не хотел помощи, не желал чувствовать себя беспомощным в чьих-то руках, не хотел открываться кому-то больше чем на: «Привет, меня зовут Матс, позвольте мне посмотреть Ваш компьютер». Иначе это снова разрушит тот хрупкий мир, который он возводил вокруг себя с детства. Пускай он лучше найдет другой выход. Например, совсем рядом ветки клена будут касаться карниза. Они казались довольно прочными, чтобы выдержать его тело. Осталось сделать всего пару шагов.       — Черт возьми, — Матс обернулся на голос Вистана, который тоже вылез из окна на карниз, но держась за оконную раму, попытался дотянуться до него. У мужчины не выходило, а когда подул ветер с реки, доктор забрался обратно, все также продолжая громко ругаться. Это не могло не радовать, несмотря на угрожающую опасность сорваться вниз. До ветки оставался лишь шаг и спина Матса снова уперлось в окно, он обернулся.       Голова закружилась еще сильнее, а ноги подкосились, тело поддалось назад, чуть было не достигая той грани, когда движение мышц не сможет вернуть его в вертикальное состояние. Матс дернулся вперед, припадая руками к окну на стене, и пытаясь не зажмуриться, чтобы не потерять оставшееся самообладание. Окно вело в операционную, где ассистентка раскладывала блестящие инструменты, врачи надевали голубые халаты, а пациента едва усыпили жесткими препаратами. Его самого заметил лишь коренастый врач без халата, глаза которого округлились, а сам он замер в шаге от монитора.       Призраки прошлого разбушевались, Матса начало мутить, а краски дня мгновенно померкли, он чувствовал, как тело больше не может его удерживать, а дрожь в ногах от напряжения начала переходить в судорогу, мышцы расслаблялись даже на твердые указания остатков его сознания этого не делать. Он чувствовал мгновения невесомости, пока тело не повисло на ткани его кофты, придерживаемой кем-то. Сквозь толстую липкую, но столь манящую темноту, слышны были какие-то твердые обрывки фраз, легкие удары по щекам, запах порошка и ощущение хлопка на коже лица, а затем воспоминания лампочек потолка, когда кто-то подхватил его на руки и вынес из операционной.

***

      Сознание вернулось не привычными отрывками, а целиком, стремительно и последовательно из толщи темноты. Сначала пришла головная боль, еще в бессознательном мраке, совсем на периферии, где не было сновидений или галлюцинаций. Затем почувствовался резкий запах аммиака прямо перед самым его носом и легкий ветерок вентилятора, шумевшего у самого уха. Почти сразу уже удавалось разобрать речь, хотя сознание не сразу могло уловить смысл фраз, слов и диалогов, мысли сводились больше к тому, чтобы перестать ощущать резкие запахи, усилившую спазмы в голове.       — Аден, ну просил же я тебя, не трогай ты парня, — голос был мягкий, рядом с ним раздавались бренчание металла о металл. Сил хватило, чтобы отвернуться от резких запахов, а потом что-то промычать и открыть глаза. Рядом с ним стоял полный мужчина в белом халате и серой форме, явно врач, Матсу казалось, что он его видел, но не мог вспомнить где. Бейджик висел на его верхнем накладном кармане халата, но сил не хватало, чтобы что-то прочесть. Мужчина смотрел на него сверху, все еще держа тампон, пропитанный коричневым раствором, но уже чуть поодаль, после чего все тем же успокаивающим голосом обратился к нему самому. — Ты тоже хорош, мелкий самоубийца. Под колеса кинулся, по карнизу полазил, операцию сорвал. Надеюсь на этом у тебя список дел на сегодня закончился?       — Ты его один на один с острыми предметами не оставляй, — а вот этот голос Матсу явно выдал его знакомого доктора Вистана, который еще с обеда предпринимал попытки «тесного с ним общения». Матс хотел было повернуться на голос, но Вистан сам подошел, передавая своему коллеге пинцет, как-то забавно улыбаясь. Его лицо больше не выражало какой-то обеспокоенности, похожей на ту, когда Матс решил взобраться на карниз.       Тот первый док принял пинцет и приблизился к его лицу, Матс, еще не в полной мере отойдя ото сна тут же дернулся и отвернул голову, хотел было закрыть лицо руками, но они не поддались, звук ремней клацнул об основание койки. Мужчина перед ним, увидя негодование, тут же отошел в сторону.       — Эй, успокойся, я только вытащу из твоего носа ту штуку, пока тебе кровью все пазухи не заполнило. Это не больно.       — Не нужно. Я сам.       Слова он будто промямлил, хотел было сказать о том, чтобы его руки отвязали, но его голову зажал меж двух своих ладоней доктор Вистан, пока его коллега пинцетом пытался захватить разбухшую и размякшую бумагу из его носа. Неприятное свербение в носу вызывало слезы на глазах, которые он едва ли мог смахнуть со связанными руками. Десяток секунд ощущался вечностью, а когда бумага с тянущейся слизью загустевшей крови была извлечена и убрана в изогнутый судочек, Матса едва ли не стошнило. Доктор Вистан тут же убрал руки и отошел в сторону, пока более спокойный его коллега прижимал салфетку к носу их пациента. Эта ситуация ему никак не доставляла какого-то комфорта, более того, она его не просто нервировала, а пугала, потому что он снова оказался в положении, которое так хотел забыть. Он было что-то хотел сказать, чтобы его отпустили, но застежка ремня на его левой руке ослабла, и доктор, что стоял перед ним, сам подтянул левую руку Матса к его носу, чтобы тот придержал салфетку. Браслет ремня все еще был на запястье, кольцо, что крепилось к кровати падало на его предплечье. Салфетка у носа в момент пропиталась кровью, избытки которой тут же потекли по его лицу.       Он еще, казалось, был не совсем в реальности, иначе бы точно закатил истерику. Это заметил тот утренний доктор — Вистан, который несколько раз щелкнул пальцами у него перед носом, и, не заметив даже моргания, слегка ударил его по щекам, пока его коллега приподнимал спинку кровати, чтобы приподнять голову Матса, вероятнее боясь перехода носового кровотечения в гортань или трахею. Тяжело было сказать, зачем его тормошили, когда сам словно на старой лодке качаешься на волнах. Вместе с тем уже явно ощущался жар на щеках и возвращавшаяся тревога, вот-вот перерастающую в панику. Рука, что держала салфетку на носу начала трястись, а дыхание перехватывало раз через два. От стен, предметов, в его голове четко отражались те самые слова, которые он столько лет заставлял банками с терапией на чердаке своего сознания, желая забыть раз и навсегда насколько сильно он не любит врачей и любую помощь в свой адрес. Матс знал, что не достоин этого.