Вампирами не рождаются

Как правило, ошибки совершают все. С опытом их, может, и становится меньше, но у такого старого вампира, как Намджун, их почти что и нет. Он давно перестал совершать оплошности и поступать глупо. Уверенно идет по жизни, в каждый день смотрит с гордо поднятой головой, потому что наперед предугадывает то, какие неприятности могут поджидать за каждым углом. Но он всё-таки ошибся. Впервые за много, много лет. И эта ошибка сейчас смотрит на него влажными черными глазками. Сытая, довольная, жаждущая внимания ошибка. Без улыбки на Чимина смотреть невозможно, но всё чаще Намджун ловит себя на том, что хмурится, глядя на него. Ему нужна реальная помощь, но уже не в уходе — с этим почти нет проблем: Чимин полюбил купаться, почти не плачет, любит спать на его руках. Намджун привык сидеть с ним у теплого камина, чувствовать его тепло в своих руках. И запах нежной кожи, тепло крови… Вот та самая проблема, с которой не получается справиться. Подавить в себе порывы становится всё труднее. Это же совсем против его существа! Человек рядом с вампиром должен быть съеден. Поэтому как люди, так и ночные охотники должны подальше держаться друг от друга. Нарушая эту дистанцию, нужно ждать определенных последствий.        И эти последствия не заставляют себя долго ждать.        Думая об этом, Намджуну становится больно и стыдно за себя, как никогда. Тэхён успел вовремя: резко дернул его за плечо, и Намджун вдруг очнулся, осознав, что с упоением обнюхивает сладкую шею Чимина, а клыки почти задевают его молочную кожу. Тэхён молчаливо смотрел на него с кричащим ''ты что творишь?! '' вопросом в своих глазах, а Намджун с испугу оттолкнул и чуть не выронил ребенка. Он голоден, давно не охотился, а источник его питания — вот он, прямо на его руках и пахнет дурманяще и слишком притягательно. Чимин всё так же умильно хлопал глазками, агукал и играл с его пуговками на рубашке, а Намджун больше не мог смотреть на него без чувства вины, сжирающего теперь его самого так же, как он только что хотел сожрать этого малыша. В тот же момент Намджун понял, что так больше не может продолжаться. Ради безопасности самого Чимина и ради сохранения чистой совести, Намджун не может больше оставлять его у себя.

***

— Я не могу отдать его в детский дом. Да его там и не ждут с распростертыми объятиями, — вздыхает тяжело Намджун, поймав на себе сочувствующий взгляд Сокджина. — Можно в другом городе найти, — Джин выгибает бровь, очевидно не понимая, в чем проблема. — Нет. Я не… — Он машет рукой, пытаясь подобрать правильные слова, а Джин терпеливо ждёт объяснений. — Понимаешь, я не могу. Мне нужно знать, что с ним всё хорошо. А там ему будет плохо. Всем в приютах плохо. — И какие тогда варианты? — Джин отпивает из стакана виски, который вампир хранит исключительно для него. — Нанять ему няньку? — Двух человек в доме не выдержу не только я, — горько усмехается Намджун и запинается перед тем, как высказать свою просьбу. — Так что, Джин… я хотел бы… попросить. Он почти уверен, что получит отказ. Это так же очевидно, как то, что кровь красная, а Земля круглая. — Что попросить? — кивает друг, намекая продолжить. — В нужде я не оставлю, обеспечу всем необходимым, — забегает Намджун вперед, всё-таки надеясь хоть на чуточку понимания, — деньги, жильё, всё, что будет нужно. Ты не мог бы… Джин чуть не давится глотком виски и краснеет, сразу поняв, о чем собирается попросить вампир. Машет руками, кашляет и строго смотрит на него: — Стоп! Нет, даже не думай! Не смей просить меня об этом, это слишком большая ответственность! У меня же работа, карьера, и я не собираюсь… — Я найду ему няньку, он просто будет жить у тебя, тебе даже не придется самому ничего делать! — обрывает его тираду Намджун. — Найду тебе новую квартиру, больше и ближе к больнице, буду спонсировать, ты только присматривай за ним! Я не прошу его воспитывать, просто присматривать. Пожалуйста. Ты же знаешь, я не смогу долго оставаться здесь. Я уеду через год-два, а он останется здесь совсем один, и как я смогу контролировать присмотр за ним? Пожалуйста, Джин. А он молчит, позволяя просьбе повиснуть между ними и покрываться слоем безнадежности и безысходности. Впервые вампир выглядит таким нервным и уставшим. Джин вглядывается в него с жалостью: темные круги под глазами, осунувшийся вид, трясущиеся руки, которыми Намджун зарылся в собственные волосы и сжимает, опустив взгляд в стол. — Я так больше не могу, — шепчет он. — Я не охотился уже три недели. Но не могу оставить его. — Я с ним останусь, если тебе нужно… отлучиться, — предлагает Сокджин. — Посижу столько, сколько тебе нужно. Но я не могу забрать его насовсем, никак, Намджун, прости. — Нет, ты не понимаешь, я… Ты не понимаешь. Вампир поджимает губы и сжимает руки в кулаки, бросив нервный взгляд на кроватку у камина, где сейчас спит Чимин. Намджун слышит оттуда его крохотное сердечко и сопящее дыхание, как он причмокивает иногда во сне. Такой невинный, маленький, беззащитный. Его от смерти ограждают только моральные принципы Намджуна, которые уже трещат по швам от голода. И так будет всегда. И так быть не должно. — Тогда объясни, — тихо предлагает Джин. На какое-то время между ними воцаряется тишина, тяжелая и почти осязаемая. Пока Намджун, подперев руками подбородок и неотрывно глядя в сторону спящего ребенка, обдумывает ответ, Сокджин допивает виски и откидывается назад в большом кресле. На хмуром лице вампира танцуют отблески огня. Ещё никогда он не выглядел настолько обеспокоенным, усталым и удрученным. — Я не могу, — почти неслышно выдыхает он наконец. — Я не могу… Ещё одна пауза, во время которой он наконец собирается с силами, чтобы озвучить то самое. То, о чем до появления Чимина в его доме Намджун даже не задумывался. Его шепот едва слышно, горький и полный ненависти к себе: — Я не могу вернуться домой и держать его на руках, когда до этого я этими самыми руками убил человека. Сокджин набирает воздух, чтобы попытаться найти этому оправдание и доказать, что в его случае это не так уж и страшно, но Намджун… На его лице столько злости и боли, что Джин глотает все приготовленные фразы и молчит. Принципы морали для всех, в конце концов, одни. И пусть другие вампиры плюют на это и не заботятся о таких вещах, Намджун другой. Всегда был другим. Джин знает об этом уже слишком давно, чтобы понимать, что это не изменится никогда, сколько бы он ни пытался уговаривать. — Он такой… чистый. Невинное дитя, — шелестит голос вампира. — А я сейчас только и могу думать о том, чтобы… Чтобы его… Джин понимает, о чем он умалчивает и какую грязную правду не хочет озвучивать. И не находит больше слов утешения. Из уголка глаза и по щеке скатывает кровавая слеза, а Намджун даже не заботится о том, чтобы стереть её. Кровь стекает вниз, пачкает его бледную руку, пропитывает белый рукав рубашки. — Ты к нему привязался, я понимаю, но Намджун! — Джин всплескивает руками, слишком нервничая, чтобы не повышать голос. Намджун шикает на него, чтоб ребенка не будил, и Джин продолжает уже напряженным шепотом: — Я правда не думаю, что могу помочь тебе. Пойми же ты, я самый неподходящий вариант. У меня другая жизнь, и ребенок в неё сейчас никак не вписывается! Это не зверушка какая-нибудь, за которой только убирай да корми, это человек, ему нужно воспитание, уход, а потом и школа, и так далее… Я к такому не готов. У меня нет такой возможности. — А у меня нет никого, кроме тебя, кому бы я мог довериться и доверить его. — Я понимаю, и я благодарен тебе за доверие, но Намджун… — Хён, пожалуйста… Джин застывает. Никогда не слышал, чтобы Намджун называл его так. Технически, он в свои двадцать восемь уже старше Намджуна, навсегда застрявшего в двадцати семи годах. На деле же — шестидесятилетний вампир не должен называть его ''хёном''. Но с этим тяжелым, потерянным взглядом, с закушенными губами и дрожащими умоляющими руками, он выглядит даже младше. На сердце становится тяжело — невозможно смотреть в его глаза, Джин отворачивается и цепляется взглядом за кроватку на фоне горящего камина. Он не может, не должен поддаваться на уговоры, это неправильно, это опрометчиво и сулит много неприятностей и трудностей в будущем, если он согласится, это… И всё-таки он снова возвращается к его глазам. Намджун смотрит молча, долго. Его зрачки совсем черные, глаза налиты кровью и голодные. Сокджин сглатывает, на крошечную секунду представив, что вот такой Намджун может прямо сейчас наброситься на него. Нет. Нет, он так не сделает, никогда в жизни. Джин стремительно прогоняет эту мысль, но она остается неприятным осадком, таким зудящим гадким комком в груди, который перерождается в горькое чувство вины, потому что он так плохо подумал о своем старом друге. Намджун бы никогда так не поступил. Но черные, умоляющие глаза продолжают сверлить его, и Джин понимает, что по капле, но сдаётся. — Пожалуйста, хён, — почти безнадежно шепчет Намджун. — Помоги. Сделаю, что хочешь. Но забери его от меня. Прошу. Неделю назад, когда Джин приходил, чтобы проведать ребенка, Намджун ни на секунду не спускал его с рук. Сейчас же он сидит подальше от него, с тоской глядя туда, где спит младенец, и видно то, какими усилиями он сдерживает в себе этого внутреннего зверя. И всё же, Джин не боится за ребенка так, как за самого Намджуна сейчас. Потому что Намджун себе этого не простит. Если сорвется и сотворит непоправимое — не простит никогда. А видно же: он на волосок от того, чтобы и правда сорваться. Намджун цедит сквозь зубы: — Если бы Тэхён не остановил меня, я бы уже убил его. Он отвлек меня, когда я собирался его укусить, представляешь? Вовремя. Я думал, что это мне надо защищать Чимина от них, а вышло наоборот. — Его губы трогает кривая ухмылка, а по лицу струится новая красная слеза. — Я не буду приходить и навещать его, не смогу смотреть на него и вспоминать, что хотел убить. Джин на секунду задыхается оттого, как резки были эти слова. Намджун уже винит себя, и будет только хуже. И разве можно отказать ему, когда он так страдает? Джин хочет. Правда хочет отказать, заставить подумать ещё, в конце концов, если бы его не было, что бы делал Намджун? Как бы поступил? Ведь это слишком, слишком большая просьба… Но всё же его сердце слишком мягкое для таких умоляющих глаз одного неудавшегося няньки-вампира. — Хорошо, ладно, — устало выдыхает он и невольно хмыкает от выражения шока на лице вампира. — Боже, что я творю? На что подписываюсь?.. Намджун давится смехом сквозь слёзы и прячет лицо в ладонях, размазывая кровь по лицу. В конце концов он роняет руки на стол и утыкается лицом в них, беззвучно плача, а Джин подымается и идет на кухню. Находит полотенце, мочит в теплой воде и возвращается, присаживаясь на корточки около вампира. — Эй, — трогает он за плечо, и Намджун подымает голову, выглядя просто ужасно, но это вовсе не пугает. Джину его просто очень жаль. Жаль, что он проходит через такие ужасные вещи. — Распустил тут сопли. Я думал, ты такой старый, что уже не умеешь плакать. — При чем тут возраст, — хрипло хмыкает тот и жмурится, когда Джин вытирает мокрым полотенцем кровавые разводы на его лице. — Ну, знаешь, я впервые вижу тебя таким. И никогда не думал, что увижу. Ты так волнуешься за этого ребенка. — Просто хочу, чтобы у него всё было хорошо. — Вот именно, — подмечает Джин. Когда лицо вампира снова чистое, он кладет полотенце на стол и поднимается, чтобы подойти к кроватке. Ребенок в ней мирно спит, сжав кулачки. Джин осторожно берет его на руки и качает, пытаясь понять, почему Намджун так печется о нем. Просто ребенок. Брошенный, никому не нужный. Никому, кроме Намджуна, который, видимо, с избытком награжден свыше излишней человечностью и состраданием. — Завидую тому, как ты можешь вот так легко держать его, — бормочет Намджун. Он убирает руки за спину и подходит, почти не дыша рядом с ними. И в его глазах, когда он смотрит на малыша, видно столько нежности и боли одновременно. Джин почти что заражается его чувствами. Чимин просыпается и смотрит на него своими большими карими глазами, агукает что-то весёлое на своём младенческом и машет ручками, пока не бьет Джина в подбородок и начинает звонко смеяться. — Боевой, — усмехается Джин, и, заметив сдержанную улыбку вампира, вздыхает, обращаясь к нему. — Что ж, пакуй его чемодан и вызови нам такси. И беги скорее… куда там тебе очень надо. Намджун сдержанно кивает, как будто боясь спугнуть его, и поднимается в комнату наверху, чтобы принести сумку, в которую сложит всё, что успел купить для ухода за ребенком. Этого не так много, но с каждой вещью связано крохотное воспоминание. Присыпка, от которой он чихал. Памперсы, менять которые стало даже привычно и почти не противно. Бутылочки, смеси, пара мягких игрушек. Все их он собирает, чтобы забыть и больше не возвращаться к тому, что заставило его чувствовать себя таким слабым и беспомощным. Он слаб перед этим младенцем. Настолько слаб, что вынужден отдать его в более надежные руки, лишь бы не навредить. Он завидует Джину, который так легко, без каких-либо препятствий держит Чимина на руках. Завидует Чимину, который настолько мал, что даже не вспомнит его. Завидует даже другим вампирам, которые не думают о таких вещах, каких думает он. Их не гложет совесть, не мучает раздирающее чувство вины перед теми, кого они выбирают, чтобы съесть. Намджун каждый раз, каждый чертов раз перед убийством просит прощения за то, что делает. Каждый раз надеется, что это чувство с годами пропадет, успокаивает себя тем, что так и будет когда-нибудь, но этого не происходит. Он мог бы оставлять Чимина с Сокджином, пока сам охотится, но как он будет смотреть в глаза ребенку после того, как зверски расправится с другим, таким же как он, человеком? Он не сможет. И каждый день будет бояться, что сорвется и навредит Чимину. Какое-нибудь падение, хотя бы одна маленькая царапинка, от которой будет пахнуть теплой кровью, и может случиться всё, что угодно. И вряд ли ему снова повезет и кто-то остановит его. Будь он человеком, проблемы бы не было. Намджун ещё никогда не жалел настолько о том, что он кровопийца, а не человек. Он возвращается с собранной сумкой и находит Джина, который возится и играет с хихикающим Чимином. В сердце колет тоска. — Кроватку привезу сегодня же, — тихо говорит он, опускает сумку и протягивает руки к ребенку. Сокджин чуть настороженно прижимает его к себе. — Ты в порядке? — аккуратно уточняет он. — Сможешь сдержаться? — Да, — поспешно отвечает вампир, — да, пожалуйста, дай его мне. Последний раз. Джин коротко кивает и передает Чимина ему. Намджун задерживает дыхание и крепко прижимает его груди. — Джин о тебе позаботится, — выдыхает он и не решается вдохнуть больше, осознавая, насколько нестабильно его состояние сейчас. Но он прижимает малыша сильнее, качает пару секунд, чмокает в теплую макушку и осторожно отдает снова Джину. Шумно вдыхает. — Ты же позаботишься о нём? — Не без твоей щедрой помощи, — смеется Сокджин, — но сделаю всё, что в моих силах. — Я тебе доверяю. — Никогда не жалел об этом так сильно, как сейчас.        Открытая дверь запускает в дом волны ледяного воздуха, и Намджун по привычке хочет быстро закрыть её, чтоб не было сквозняка, но тут же одергивает себя. Вон там, в машине, светящей в ночи фарами, уезжает за ворота Чимин, ради которого он и заботился, чтобы не было сквозняков, чтобы было тепло в доме. Сейчас это уже ни к чему. Проводив взглядом машину до того момента, как она совсем скрылась за поворотом, он наконец запирает дверь и потерянно застывает в холле. Всё вроде вернулось на круги своя. И стало как-то пусто. Вечно шумные Тэхён на пару с Чонгуком не дадут ему скучать, конечно, но сейчас у него такое чувство, как будто оторвал от себя кусок души. И в то же время, понимает, что сохранил кое-что намного более важное. Жизнь Чимина. Его безопасность, спокойствие, счастливое будущее. Он уверен в Сокджине, тот, как бы ни отнекивался, всё равно будет заботиться о нём. Слишком уж добрый, чтобы просто оставить Чимина на попечении одной только няньки. Намджун кивает мыслям, которые вместе с тоской дарят и спокойствие: он поступил правильно. Поступил правильно. — Хён? — Чонгук дергает его за рукав. Намджун даже не заметил, как эти двое вернулись. — Ты чего? — Он ведет носом и хмурится, не учуяв ставший привычным запах человека в их доме. — А где Чимин? — В надежных руках. Чонгук понятливо кивает. — Ясно… Что ж, теперь… — Он мнётся, очевидно размышляя, стоит ли Намджуна сейчас пытаться отвлечь от тягостных мыслей, и всё же решается. — Не хочешь поохотиться? Охота? Да. Теперь он может себе позволить снова стать монстром из ночных кошмаров. Главное, что Чимин наконец в безопасности и от этих кошмаров защищен. — Да, — кивает Намджун, накидывает пальто и возвращает лицу своё обычное выражение вежливого убийцы. Чонгук немного растерян, но всё же, видно, рад его возвращению в своё нормальное состояние. Тэхён молча смотрит на него, чуть хмурясь, и выходит. Вслед за ним и Чонгук. Вслед за ними и Намджун.