Все будут рады, когда я уйду

Конечно, Нушрок тоже знал это утверждение: что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Но у Нушрока она вся пронестись не успела. Только одно, знаковое событие. Самое первое потрясение в его полной трудностей жизни. Каким-то чудом, он успел подумать, как это обидно – быть, присутствовать при событии, и даже видеть часть его собственными глазами, и ничего об этом не помнить… Нушрок знал всю эту историю по рассказам других людей. Топсед, будучи маленьким, раз за разом просил нянек-мамок рассказывать «страшную сказку», и маленький же Нушрок, бывший при нём практически неотлучно, тоже слушал её. Раз за разом, пока не выучил наизусть. И едва не проклинал себя, что осознание смысла сказки пришло гораздо позже, когда никого из нянек уже не осталось – выспросить подробнее. За эту сказку нянек сильно наказали бы, проболтайся кто из детей, но Топсед, невероятно глупый и доверчивый в других аспектах, тут проявлял чудеса сообразительности и понимания. За эту сказку, Нушрок, наверное, и терпел Топседа впоследствии, и даже защищал его. История, рассказанная плавными, тягучими интонациями нянек, начинала звучать в голове, рождая раз и навсегда устоявшиеся образы, стоило только первому министру закрыть глаза и чуть отрешиться от окружающего мира…

***

– Есть на свете вещи, что никак друг с другом не сочетаются, – начинала нянюшка, ловко орудуя спицами и поглядывая на двоих шалопаев, вверенных её бдительному оку. – Как лёд и пламень! – гордясь, что запомнил, всегда говорил Топсед, и поглядывал на Нушрока. Сейчас, уже будучи взрослым, первый министр понимал, что этот пухлый, глуповатый, никем особенно не любимый ребёнок, искал его одобрения. Авторитет Нушрока был для Топседа в приоритете даже перед венценосной матушкой и старшим братом, которого прочили в короли. – Да, как лёд и пламень, – кивала няня. – Или… «Холодные грязные камни темницы и белое кружево», — Нушрок сто раз произносил эти слова мысленно, но ни разу так и не сделал этого вслух. Не хотел уподобляться Топседу. Да. Белое кружево странно выглядело в антураже темницы. Как и сама пленница. Совсем юная девушка, скорее девочка, с чёрными как смоль прямыми волосами, что кутали её фигуру, струясь до пояса. Изящная и тоненькая, как змейка, одетая в одну лишь нижнюю рубашку и босиком. В чём вытащили из постели посреди ночи – в том и была. Она забилась в уголок, где собрала в кучу всю грязную и вонючую солому, что удалось. Кандалы не удержались на хрупких запястьях и лодыжках, свалились, и лежали теперь у стены как дохлые змеи. Девочка занималась ровно тем же, чем занимались сотни людей до неё и будут ещё после — смотрела в окошко прямо под потолком и ждала утра. Ждала с надеждой и страхом. А на коленях у неё посапывал младенец. Вкусно накормленный молоком, он спокойно спал под защитой матери и знать не знал, что эта ночь – последняя в их жизни. Ночь тянулась бесконечно долго, и промчалась как один миг. Когда небо в окошке из чёрного стало синим и чуть розоватым внизу, девочка услышала тяжелые шаги стражника, что пришёл за ней. Скрежет ключа в замке. Голос, лишённый всяческого выражения. – Выходи! Ничто не дрогнуло в этом голосе и равнодушной роже, когда она, с малышом на руках, прошла мимо. Страж думал о том, как длинна предстоящая ему смена, и как долго ещё ждать, пока вечером можно будет пойти в кабак, пропустить кружечку, поорать на других посетителей, может в драке развеяться, а после и выбрать на ночь девушку пофигуристее. Это тощее недоразумение, похожее на тополёк, что рос неподалёку от кабака, не привлекало стража совершенно. Ни стиснуть, ни потискать. И что в ней нашёл министр Нушрок? Почему приблизил к себе безродную? Даже вон, ребёнка заделал. Говорят – жениться хотел и признать сына наследником. Жаль не успел – был убит во время недавнего переворота новым претендентом на трон. Страж не считал, сколько королей и королев сменилось за время его службы. Не его это дело. Господа грызутся за корону, а он человек маленький. Кто победил – тому и служит. Выйдя на улицу, страж поёжился. Глянул на тонкую спину, струящиеся волосы. Если ему холодно, в форме и тёплых сапогах, каково ей – изнеженной? Хорошо мёрзнуть недолго. Эта пигалица не заслужила казни на площади, при большом скоплении народа. Только и вытащили стул, чтобы усадить нового короля, да пара зевающих придворных разместилась по бокам. Даже плахи не будет. К чему разводить эту канитель, перед кем красоваться? Ещё и палачу платить. После переворотов денег лишних в казне не бывает. Страж знал – ему велят просто свернуть ей шею, как курёнку, и оттащить тело к телеге. Королю экономия, а ему лишний серебряник как раз на сегодняшний вечер. Подумав о вкусном прохладном пиве, что можно будет на этот серебряник купить, страж облизнулся. Да. Он пойдёт в лучший кабак в городе, закажет настоящего пива, а не ту ослиную мочу, что вынужден глотать обычно. Это будет всего одна кружка, а не пять, но дело того стоит. Ох, скорее бы вечер. Девчонка выпрямилась перед королём, прижимая младенца к груди. Страж видел только её спину, но догадаться, что она сделала было несложно. Все они поступали также – старались разжалобить, кто чем мог. – Даже не проси, – хмуро сказал король. – Последнее желание, помиловать ребёнка. Нет. Род Нушрока слишком много себе власти забрал. Позабыл, что они всего лишь советники. И их дело – советовать, а не во все дела королевства лезть! Этот род должен быть изничтожен! До последнего ростка, последнего выродка! Давай, – король устало махнул рукой, и стражник шагнул к девочке. Тут главное всё сделать быстро. И не смотреть в её огромные глаза, что наверняка распахнулись во всю ширь от ужаса. – Не о милости! Но о последнем слове прошу! – выдохнула девочка, даже не оборачиваясь, и страж, уже протянувший к ней руку, замер в ожидании приказа. Король чуть подумал. Окинул её взглядом. Хмыкнул. И кивнул. – Ну давай. Дел куча впереди, а так хоть развлечёшь чем. Девочка судорожно закивала, крепче прижимая к себе младенца, что проснулся, но не заплакал. – Не прошу о милости, ни для себя, ни для сына. Об одном прошу, ваше величество. Сейчас, когда мы тут одни и никто лишний не услышит. Признайтесь, что тогда – я выиграла у вас в белые камушки! – Чего? – от удивления король на несколько минут потерял дар речи. А девчонка, пользуясь этим затараторила. – Мы маленькие тогда были. И вы, и друзья ваши, и я. Играли в белые камушки. И я – единственная девочка среди вас – выиграла! Вы того стерпеть не могли, осердились. Раскричались. Прибежали ваши няни. И вы нажаловались на меня, что я мухлевала. Кричали так, что ваш батюшка заинтересовался. И вызвал к себе и вас, и меня. – Что за… – начал было король, но девочка не дала себя прервать. Тем более, что на лицах придворных появился интерес. Даже на тупом лице стражника что-то мелькнуло. – Батюшка ваш нас обоих выслушал, и сказал: «Правда учит: слушай сперва мужчину, потом женщину. Сначала свободного, потом раба». Значит, по Правде, признаем, что прав мой сын, а она лжёт. И за ложь должна быть наказана. – Какие белые камушки? Впервые слышу! – В качестве наказания, он выгнал одну из нянюшек, что за нами следила, и допустила, что я с вами играла. Как она плакала, бедная. Как я просила вас, на коленях умоляла признать, что мы не виноваты! Её ведь просто на улицу выгоняли, с сыном разлучая! – Что за бред ты… Но голос девочки уже разносился по всему двору. Ей внимали. Как птицы, очарованные змеёй. – Она попросила меня, если когда-нибудь судьба сведёт с её сыном, передать ему последний привет от мамы. На последних словах девочка развернулась к стражнику и положила в его так и протянутую к её шее руку крохотное украшение. Несколько цветочков с синими лепесточками на серебряной цепочке. Страж тупо уставился на подарок. – КАЗНИТЬ! – взревел король и даже вскочил на своём кресле, делая угрожающее движение в сторону пленницы. И это он сделал зря. Минуты не прошло, как король валялся на земле, со сломанной шеей, а одинаково шокированные и придворные, и стражник смотрели на него. – Мама… – булькнул стражник, – подняв глаза на девочку. – Моя мама? Он… её… Та кивнула, прижимая сопящего сына к груди. Потом перевела взгляд на младенца. Нет, ему сегодня не время умирать.

***

Мама проявила чудеса выдержки и смекалки, чтобы спасти его тогда. Хотела подарить своему только что родившемуся малышу жизнь. Как же он умудрился так обойтись с её подарком? Превратить в ту мерзость, что сам решил оборвать прыжком с Башни смерти? Падая с Башни, Нушрок увидел её лицо, каким мог видеть тогда, лежа на её руках. И даже услышал голос. – Говорят, у меня в роду были змеи. И это их хитрость помогла мне. В роду твоего отца были коршуны. Пусть же эта птица дарует тебе силы, и крылья твоего рода спасут тебя, когда это будет нужно и мамы не будет больше рядом, чтобы помочь. Пусть! Если мольба матери ещё стоит чего-то в этом мире – да будет так!