Все будут рады, когда я уйду

Нушрок никогда ничего и никого не боялся. С самого раннего детства он считал, что людей бояться не стоит. Он их презирал. Практически всех до единого. Даже королей. И королев. Министров и палачей. Без разницы. Величественные и неприступные для простого люда, они казались Нушроку столь же мелочными и подверженными страстям, как и последний конюх, что только выгребает навоз, и его даже не подпускают к лошадям. Показухи много, а толку чуть. Он ещё не понимал этого, но искал хоть одного человека с внутренним стержнем. Кого-то, подобного себе самому. Но не находил. Разве что только мама… Мама была единственной, кого он уважал. И, возможно, даже любил, теми искрами любви, что были доступны его сердцу. Но увы, мама побыла с ним совсем недолго, отец и вовсе был казнён до его рождения. Она, конечно, рассказывала о нём, уверяя, что Нушрок очень похож на своего отца, и встретившись, они непременно поладили бы, но что теперь об этом сожалеть? Пока она была с ним, он был слишком мал и глуп, чтобы задавать вопросы и анализировать, а когда дозрел, было уже поздно. Острый ум и сильнейшая воля легко проложили Нушроку дорогу на самый верх. Если бы захотел, он легко мог бы стать королём, но зачем? Слишком опасная должность. Мрут, как мухи. А Нушроку не хотелось умирать. Ему хотелось жить. И он научился выживать. Научился быть необходимым, незаменимым этим королькам, которые грызлись за трон, отправляя на тот свет или в тюрьмы родителей, родных братьев и сестёр, но никто не смел даже подумать, покуситься на него. Молчаливой тенью Нушрок стоял у трона и следил, чтобы корольки не слишком резвились. Чтобы не все деньги спускали на развлечения, а кое-что всё же вкладывали в развитие хоть некоторых отраслей хозяйства. Он был даже не серым, а чёрным кардиналом. По сути, это он держал народ в повиновении, а королей в подчинении. Благодаря нему всё это прогнившее королевство ещё худо-бедно жило, и хоть как-то пыталось стремиться к лучшему. И все поголовно, от короля до последнего инвалида-зеркальщика, считали Нушрока главным злом. Тьмой, что заслоняет солнце. Липкой жижей болота, что безжалостно утягивает вниз, не давая надежды на новый вдох, не позволяя увидеть солнце. Идиоты! Нушрок видел как на него смотрят, когда он проходит мимо, слышал, что они шепчут. «Коршун, коршун, чудовище! Это он убивает всех недовольных, одним только взглядом заставляя сбросится с Башни смерти!» Ха! Что бы они понимали… Овцы не могут без пастуха. Убери его — их не волки сожрут, они сами поубиваются на скалах, потому что не умеют соображать и думать дальше одного шага. Да и этим не утруждают себя. Просто идут туда, где трава послаще, и видеть не хотят обрывы и отвесные скалы вокруг. Иногда Нушрок подумывал на время отойти от дел, чтобы увидели, поняли, осознали! Но потом понимал, что разгребать последствия придётся ему. Лечить сломанные ноги, пробитые черепа, и собирать шкуры тех, кто разобьётся насмерть. Нушрок этого не хотел. А ещё он не хотел, чтобы одним из тех, кто разобьёт свою глупую голову, оказался очередной королёк, Топсед Седьмой. Едва ли Нушрок мог назвать его другом. И дело даже не в холодной и равнодушной натуре Нушрока, не способной на тёплые чувства, как думали все поголовно. Не было в королевстве никого и близкого к тому, чтобы звать его другом. Дружба предполагает равенство, общность интересов. А какое равенство и общность может быть у барана и пастуха? Более-менее разумные мысли высказывал порой человек, что дорос до звания второго министра. Абаж. Нушрок почти уважал его. Почти. Иногда даже передавал решение какой-нибудь проблемы в его руки. Иногда даже пытался завести с ним хоть приятельские отношения. Беда была только в том, что переносили друг друга они с превеликим трудом… Топсед же вызывал у Нушрока чувство, близкое к тому, что может вызвать крохотный, глупый, а от того безмерно добрый и доверчивый к миру котёнок, что сунулся к матёрому, пережившему не один десяток драк псу. Тут от котейки или только клочок пуха останется, или… вот с ними и произошло то самое «или». Глупый королёк мог не беспокоиться — Нушрок знал: пока он жив, этот идиот будет сидеть на троне, и никто не подсыплет ему в утренний омлет порошок белладонны. Для всех, кто хоть немного умел думать, было простое объяснение — Топсед удобная марионетка для Нушрока. Сам же Топсед считал, что это из-за того, что они выросли вместе. Ха! Наверное, король был единственным человеком на этой земле, что подозревал под чёрной бронёй первого министра зачатки хоть каких-то чувств. И единственным, кто любил этого самого первого министра… Едва ли в романтическом плане. Нушрок полагал, что рождённый в семействе, где практиковали все возможные пороки с самого раннего возраста, получить здоровое потомство было невозможно в принципе, Топсед в этом плане вообще пустой, как скорлупа от яйца. Король шарахался от девушек, которых ему в молодые годы пытались подсовывать, не интересовался и юношами. Да и самим собой тоже, как признался однажды, отчаянно краснея, на решительные и открытые расспросы Нушрока. Но любить вообще он был способен. Первый министр не особо копался в душе короля, но чувствовал его искреннюю радость при собственном появлении. Осторожные, тёплые интонации, когда они оставались наедине. Взгляды полные… да наверное того же самого, чем был бы полон взгляд котёнка на матёрого пса, от которого не нужно ждать нападения, а только защиты. Нушроку казалось, что иногда король почти набирается храбрости, чтобы коснуться его запястья. Там, где виднеется тонкая полосочка кожи между жёстким рукавом и перчаткой. Но так и не набрался. Министр мог бы помочь. Сделать хоть какое движение в ответ. Но не хотел. Этот тюфяк не сможет сохранить свой восторг в тайне. Начнёт так же пялиться уже в присутствии придворных, а это вредно для авторитета. Если кто прознает, что Нушроку хоть чуточку дорог король, что железный коршун имеет хоть одну слабость, то это может стать концом всему. От того же Абажа можно будет ждать какой-нибудь подлости. Поскользнуться на жабе Нушрок точно не хотел. Уж если падать, то точно не так. Не так…