Все будут рады, когда я уйду

Смерти первый министр не боялся тоже. Какой смысл бояться неизбежного? Это всё равно, что бояться утром совать ноги в тапочки, потому что там темно — как в детстве жаловался ему хнычущий Топсед. Смерть Нушрок уважал. Нет, он не считал её чем-то материальным, кем-то, кто бродит по земле в чёрном балахоне и с косой. Хотя порой представлял их встречу! Они бы нашли о чём поговорить, ха-ха! Нет, он уважал её как явление, которое рано или поздно победит и получит всех. И всё. Каждого гордеца и каждого, кто считает себя сильнее и влиятельнее всех. Порой, ему было даже жаль, что он не увидит что станет со всеми прочими без него. Нет, мир не остановится, и небо не перевернётся, но королевство явно ждут потрясения. Порой Нушрок с едва ли не садистским удовольствием представлял, как все, кто желает ему гибели, искренне думая, что это станет всеобщим счастьем, захлебнётся в анархии и беспорядках, и падёт под копытами тупых овец, которых не ведёт больше пастух. «Вот умру — все пожалеете!» Он прошёл этот этап в детстве и, став взрослым, старался к нему не возвращаться. Тем более знал: жалеть о нём будет один только Топсед. Порой Нушрок представлял, как пухлое величество горько рыдает в своей огромной кровати, свернувшись в калачик прямо посередине, натянув одеяло на голову, и отказывается вылезать и идти на похороны. Первый министр был уверен: известие о своей казни король будет оплакивать не так горько. В такие минуты Нушроку было короля почти жаль. Впрочем, похорон он тоже не хотел. Чтобы кто-то из этих презренно-трепещущих людишек трогал его тело. А может пинал, или бил, вымещая злость и досаду. Нушрок понимал, что умереть от старости в своей постели ему дадут едва ли. Или всё же прикончат ядом, или стилетом под ребро во время очередной переделки власти, когда он станет совсем слабым, и уже не сможет внушать ужас и уважение, или… Ему не хотелось, чтобы над его мёртвым телом глумились. Он сам не позволял делать этого с телами даже самых опасных преступников. Министр часто поглядывал на Башню смерти. Сколько людей он отправил в свободный полёт. Смутьянов, что пытались сбить его баранов с верного пути. Наверное, лучше предпочесть этот вариант. Не ждать матёрому, но уже старому псу, пока его цапнет какая-нибудь шавка, трусливая, но полная сил. Ощутив, что силы на исходе, самому подняться туда. Ещё раз осмотреть мир с невероятной высоты, как и положено коршуну. Поблагодарить эту жизнь за всё, что она дала. За всё, что отняла. И сделать ровно один шаг навстречу вечности. Стараясь не думать о величестве, чьё сердце и душа разобьются вдребезги, на тысячи и тысячи осколков, так и тело самого Нушрока, как только Топседу доложат о случившемся… Вот только как понять, что время пришло? Удивительно, но он понял. Сам, без подсказок, и куда раньше, чем ожидал. Глаза ещё были зоркими, спина не сгибалась под тяжестью множества дел, а сердце билось ровно. Подумаешь, очередной мятеж. Сколько их было на веку Нушрока. И сколько ещё будет. Баранам никогда не нравится стоять в стойлах, им всегда нужно бежать в сторону обрыва, который их бараньи мозги просто не в состоянии осознать. Подумаешь, очередная казнь глупого мальчишки. Но не ожидал Нушрок, что увидит в этом мальчишке тот самый стержень, который искал и не мечтал даже уже найти. Увидит глаза, что не опустились перед ним. Увидит пламя удивительной души, которую нельзя, просто невозможно позволить потушить. Поймёт, что единственный способ оставить эту душу жить и дальше — перестать жить самому. Возможно, эта мысль жила и держалась бы всего несколько минут, а потом погасла, но и этих минут хватило Нушроку, чтобы подумать: может и правда попробовать переменить всё вокруг? На месте, где угаснет чёрное пламя, возгорится другое. Золотое и яркое. Может, так его бараны и правда будут не блеять в чёрных провалах между скал, а побегут на ровные зелёные луга, под тёплое солнышко? Гурд не отводил тогда глаз, и всё пылало в душе и сердце каменного коршуна. Пусть это тривиально звучит, но они были как лёд и пламень. Как тот, кто готов жить на пороге смерти, и тот, кто уже мёртв, хотя и считает себя живым. Чёрное стекло и живой цветок. Первое, упав на землю, просто разобьётся, засорив всё вокруг осколками, второй же даст семена. Новую жизнь. Возможно — цветущий луг в будущем. Вы все будете счастливы, когда я уйду? И ты — больше всех? Огненной болью обрушилась эта мысль на Нушрока. Смерть моя станет лучшим подарков для тебя? Тот, кто сумел пробиться через броню к самым потаённым глубинам моей души? Такого подарка ты жаждешь? Гурд… Один шаг назад нужно было сделать Нушроку. И он сделал его, потому что иначе в тот миг просто не мог. Пустота ударила в спину, засвистел воздух в ушах. Одно имя сорвалось с губ, захватив сознание, прежде чем оно погасло. Но не Гурда это было имя. Нет. Гурд хотел его смерти. И получил её. Хватит с него. «Йагупоп» — вспыхнуло вишней с сахаром на языке, пузырьками от газировки в горле, золотыми одуванчиками перед глазами. Смешное, детское, настоящее имя короля, которое и помнил-то наверное один только Нушрок. Потому что только один только король будет грустить. Один только король будет помнить, как в детстве они рассуждали, что было бы, если бы они оба могли летать. Как представляли в бескрайнем синем небе, среди пушистых и наверняка вкусных облаков, двух птиц: стремительного коршуна, и белого попугая-какаду. Сильные, крепкие крылья у коршуна. Разве догнать его глупой птице, только и способной, что повторять чужие слова? Решительно невозможно. И Топсед тогда радовался, подпрыгивая на кровати, что Нушрок рядом с ним и никуда улететь не может. Сейчас же решительно-сильные крылья рассекали воздух, унося того, кто был Нушроком — коршуном с каменным сердцем, — прочь от Башни смерти. Прочь от сжигающего золотого огня. Вот только — куда?