Все будут рады, когда я уйду

— Далеко собрались, Величество? Сильный, яркий голос был словно оплеуха. Король вздрогнул, поморгал, будто просыпаясь. Последние несколько часов… прошли же часы? Он шёл, практически ничего не видя и не слыша от усталости. Короткие ножки не привыкли так долго носить пухлую тушку. Величество заливался потом, с трудом, с хрипами дышал, и шёл исключительно потому, что не простил бы себе, если бы просто сидел на месте и ждал конца. Топсед никогда не ставил перед собой целей, никогда ничего не добивался, и не хотел спасовать единственный раз, когда решился на что-то. Он хотел дойти до места, где закончился путь Нушрока. Король поднял голову, рассмотреть одетую во всё чёрное всадницу на танцующей чёрной лошади. Конечно, он узнал девушку по голосу, но всё же хотел увидеть, что сталось с ней теперь, когда она уже не дочь всесильного министра, а сама по себе. Наверное, Анидаг была самой странной девушкой в королевстве. Король привык видеть во дворце довольно пухлых фрейлин и пышные подолы платьев, что делали их ещё пухлее. Даже самые молодые были уже неповоротливы из-за множества юбок, и предпочитали присесть где-нибудь на пуфик, чтобы внимать восторгам придворных, обмахиваясь веерами и поедая сладости. Признаком красоты считалась дородность, налитая грудь и руки, розовая кожа, щёчки. И богатые родители с хорошим приданным, конечно же. Дочь Нушрока была далека от этих стандартов, и всё же Топсед слышал шепотки, что именно она считается самой красивой девушкой в королевстве. Сам он в женской красоте не разбирался и мог только согласиться с общим мнением. Вот и сейчас она напоминала ему резную статуэтку, а не живого человека. Тонкая, гибкая, как ореховое деревце, подвижная и сильная, одетая в мужской костюм исключительно из-за удобства, а не чтобы скрыть свой пол — шикарные волосы из-под серебряной диадемы она прятать и не думала, только уложила их в сеточку, очевидно, чтобы не растрепало ветром. Она не казалась испуганной или расстроенной. Одна рука в чёрной перчатке уверенно держала поводья, другая — хлыст, а глаза смотрели на короля — точно также, как и всегда — с нескрываемым презрением. Как на противное насекомое, которое она не раздавила далеко не из жалости, а исключительно потому, что не хочет испортить дорогой белый паркет. Они с Анидаг искренне не переносили друг друга, и оба знали это. Почему он так противен девушке, король никогда не задумывался, потому что никогда не задумывался ни о чём вообще. Но это было раньше. Сейчас же… Сейчас его разум, будто проснувшийся впервые за много лет, вырванный из привычной дворцовой жизни, пытался строить какие-то рассуждения. Например — почему он сам терпеть её не может. Потому что… Нушрок. Да, министру случалось иногда покидать замок по делам. И да, его могло не быть неделями. Топсед тогда ходил как потерянный, часто удаляясь в самый дальний коридор замка, где было окно, выходящее прямо на главную дорогу, и где никто бы короля не нашёл и не начал задаваться вопросом, почему тот часами стоит тут и смотрит вдаль. Из одной из таких поездок первый министр привёз маленький свёрток, в котором, к удивлению всех, оказался ребёнок. Девочка. — Моя дочь, — объявил Нушрок, обводя всех присутствующих тяжёлым взглядом. И все сразу поняли, что спрашивать о матери или проявлять ещё какой интерес не следует. И быстренько разошлись по своим делам. Король узнал о дочери своего первого советника одним из последних, из разговора пары вельмож, и сначала просто удивился. А уже потом прижал руку к сердцу, что заболело вовсе даже не метафорически, а вполне себе по-настоящему. У Нушрока — дочь. А это значит… это значит, что у него… есть женщина. Девушка. И он её… Он с ней… С ней… Топсед тогда просто сполз с трона, и закусил край собственной мантии. Вроде он даже пытался думать тогда. Что-то представлять. Откуда берутся дети король знал. Нушрок немного просветил. И даже пытался помочь королю лишиться невинности, приглашая к нему в спальню специально обученных фрейлин, которые должны были закончить процесс обучения в делах интимных. Но вместо вожделения, о котором предупреждал министр, король испытал лишь ужас. Ни одной из этих барышень не удалось даже подойти к Топседу, так он забивался то между кроватью и стеной, то в угол этой самой кровати, отмахиваясь подушками и пытаясь спрятаться за балдахин. Одна из фрейлин в очередную попытку даже разделась догола, думая, что это принесёт результат. Наверняка она была красива, и любой другой мужчина в момент воспылал бы страстью, захотел коснуться, помять, поцеловать… опять же, как рассказывал Нушрок, но Топсед ничего такого не захотел. Всё чего он хотел — чтобы девушка ушла и его оставили с этим делом в покое. И его оставили. А у Топседа ещё долго стояла перед глазами покачивающаяся грудь с тёмными кругами, да пучок волос внизу. И ни малейшего желания это всё трогать. А только держаться подальше. Единственное, что он мечтал потрогать — рука Нушрока. Осторожно коснуться ладони, поводить по ней, изучая и чуть поглаживая. Подержать в своих ладонях. И чтобы никто не торопил, не ругал за это. И сам Нушрок позволил, не вырывал руку. Вот тут Топсед был согласен и поцеловать. Осторожно коснуться губами каждой костяшки по очереди, а потом каждого холмика на ладони, что с другой стороны от этих костяшек, и закрыть глаза от невыносимой прелести момента… Король не знал: руки у министра загорелые или белые, жесткая там кожа или мягкая. Нушрок уже давно не снимал при нём перчаток. Король не знал, позволительны ли мысли о подобном, а спросить было некого. Это была единственная тема, которую он не мог обсудить с тем, с кем обсуждал всё остальное. Вспоминая, что говорил Нушрок о делах постельных, Топсед только тяжело дышал, да прижимал обеими ладонями пах, потому что там становилось горячо и почти больно, но даже в мыслях не смел себе позволить чего-то помимо мечтаний о прикосновении к руке. Представить на месте этих фрейлин Нушрока, и совершенно без одежды… Топсед однажды только эту фразу проговорил мысленно, без каких либо картинок, и тут же заскулил, и заплакал, понимая, что от этих мыслей… вроде как описался. Он сполз с кровати, с ужасом и стыдом глядя на промокшие пижамные штаны, внизу всё пульсировало и вообще не поймёшь что творилось. Одновременно и больно, и даже невыносимо приятно. Испуганный этим казусом, король выгнал эти мысли из головы пинками и захлопнул за ними дверь. Чего доброго, узнает Нушрок… А ведь он всегда знает о чём король думает. И увидев новорожденную Анидаг, король понял, что Нушрок делал это. Что он раздел какую-то девушку и разделся сам. И… И… Она видела его. Она трогала его. Она… махала перед ним своей грудью и чем там внизу… И они делали всё это. С ней. С кем-то, кто понравился Нушроку, настолько, что… Дальше додумать у короля не хватило сил. Он просто разрыдался, так и сидя за троном, как в далёком детстве, уткнув лицо в ладони и в мантию. Вроде кто-то подходил к нему, и что-то говорил, но не мешал, и вытащить не пытался. Нушрок не пришёл. Король сам закончил истерику. Сам выполз обратно. Сам дошёл до своих покоев, умылся, вытерся. И даже погордился этим, что не позвал пажей. Сумел сам. Никогда прежде Топсед не видел Нушрока с девушками, и даже не думал ничего по этому поводу. Теперь же… Теперь, глядя на кукольное, красивое лицо Анидаг, Топсед начал осознавать, что испытывал неприязнь не к ней. А к той, чью внешность она, видимо, повторила. Ничего не было на этом надменном лице от Нушрока, кроме гордого и презрительного выражения. И в ней король словно видел портрет той, которая едва не убила его тогда, даже не появившись в замке. Портрет той, что разбила сердце, которое до этого даже не осознавало, что любит. Портрет той, что постоянно мелькая рядом, не давала этому сердцу собраться из кусков обратно. Портрет той… которую Нушрок почему-то не привёз во дворец. И никогда не проронил о ней ни слова. Хотя король и не спрашивал. Сейчас король смотрел на неё снизу вверх, впрочем, как и всегда с того момента, как она выросла и вытянулась. Интересно, в отца, или в мать… — Я думала, вас убили в первый же день, — Анидаг чуть стукнула лошадь хлыстом, хотя в этом не было нужды. Та лишь затанцевала сильнее, но дочь Нушрока прекрасно держалась в седле и никогда ничего не боялась. — Нет, как видите, — сказал король, отходя, чтобы не получить копытом или же хлыстом. — И куда теперь? Ей явно не был интересен ответ, просто хотелось покрасоваться перед свергнутым монархом. Она знала, что хороша, знала, что полна сил и уверенности в себе. У неё лучшая лошадь во всём королевстве и подданные разлетаются от её взгляда не хуже, чем от отцовского. Она сильная и выживет. А то ещё и трон займёт. А тот, кто сидел на нём недавно, сейчас еле ползёт в пыли, и если рухнет — уже не поднимется. Король не ответил, но поискал взглядом Башню, больше чтобы проверить, не сбился ли он с пути. Анидаг глянула в ту же сторону и усмехнулась: — Глупое решение. Но чего ещё ждать от того, кто до сих пор боится темноты в своих тапочках, надевая их по утрам? Удачи дойти. Но какой в этом прок? Разве вам под силу подняться наверх, как моему отцу? — она посмотрела Топседу прямо в лицо. — И знаете… напоследок. Чтобы вы знали. Сами ведь не догадаетесь. Он презирал вас. Терпеть не мог. Видеть не хотел. Часто говорил мне, что мечтает, чтобы вы сгинули с глаз его и никогда больше не показывались рядом. Терпел, потому что остальные кандидаты немногим лучше. — Ты… ты всегда только и умела, что причинять всем вокруг боль, — выдохнул король, отступив ещё немного. — Наверное, потому что твоё сердце переполнено ею. Анидаг расхохоталась. Топсед впервые услышал, как она смеётся. И осознал, что впервые слышит смех вообще, вот так, рядом, а не за поворотом, когда придворные шутили между собой, но тут же замолкали, стоило появиться ему. — И я не верю тебе. — Ха! — она ещё раз ударила лошадь, и та взвилась так, что чуть не сбросила всадницу. Впрочем, Анидаг сделала вид, что так и задумано, и просто пустилась вскачь. — Не верю ни единому твоему слову! — закричал ей вслед Топсед. Отвернулся и устремил взгляд на Башню. И сделал ещё один шаг по направлению к ней. А потом ещё один. И ещё. — Нушрок… вы ведь не умерли, правда же? Вы парите где-то там, в небе. Свободным коршуном. Сильной птицей. Позволите хоть немного полетать рядом? Белому какаду не поспеть за вами, не та сила в крыльях, но хоть недолго? Ровно на ту минуту, чтобы я мог сказать вам… сказать… как сильно я… вас… Я сумею подняться. Пройти каждую ступеньку. Увидите. Увиди… те.