Все будут рады, когда я уйду

Когда ты сделал решительный шаг навстречу смерти, приготовился, что сознание сейчас погаснет, очнуться и осознать, что ты всё ещё жив, как-то… обидно, что ли. Что такой порыв души, требующий всей силы и решимости, прошёл зря. Тем более, если очнуться выпало под моросящим дождём, лёжа на земле, основательно замёрзшим, нечеловечески усталым и… Нушрок выругался бы, если бы губы не свело судорогой. Не то от боли в руках, плечах и груди, не то от досады. Он узнал местность. Не узнать владения Абажа было невозможно. Насколько хватало глаз простирались болота. Поговаривали, что ходить в эти топи без надёжного провожатого не стоит. Да и с провожатым не стоит тоже. Даст по голове, заберёт кошелёк, столкнёт с ему только ведомой тропы и всё. Никто никогда останков не сыщет. Абаж жил тем, что давали эти болота. Торфом, кое-какими растениями, а главное — водой. Отсюда брали начало две чахлые речушки, из которых пили все, от последнего крестьянина до первого министра, который сейчас хотел оказаться, где угодно, но только не здесь. Практически на самом пороге дома второго министра. Второго владельца ключа от Башни смерти. Той драгоценности, что держала в страхе всё королевство. Совсем недавно. А сейчас… сейчас стала только символом. Интересно, что вокруг было тихо. Также тихо, как и в прочие дни, когда Нушрок приезжал сюда по делам. Никаких звуков погромов, грабежей, дележа добычи, чего министр подспудно ожидал. И задумался, как он сюда попал. Последнее, что он помнил, после своего прыжка, было то, как он… летел. Да, естественным образом летел над своими бывшими владениями. В облике коршуна. Нушрок попытался пошевелиться. Получилось не очень. Зато получилось немного себя осмотреть. Этому помогло то, что он не лежал, а практически сидел, прислонившись к стене дома, куда прежде входил, поднимая полы плаща, чтобы не запачкаться грязью, которая здесь была повсюду. Тело на первый взгляд было целым. Ни крови, ни торчащих костей. Значит, упасть с Башни ему не довелось. Как просила когда-то давно мама, род Нушрока даровал последнему своему отпрыску крылья — не фигурально, а вполне себе по-настоящему. Почему только эти крылья не позволили улететь куда-нибудь за пределы проклятого Королевства? Стоило Нушроку приблизиться к границе, птичье тело будто наливалось тяжестью, и начинало практически падать на землю. Первый министр не мог тогда мыслить по человечески, но в эти мгновенья его разум определённо становился ближе к его прежнему, не птичьему, и он, поворачивая прочь от границ, взмывал снова вверх. Он пытался несколько раз. Крылья переносили его через все владенья на другую сторону, но и там всё повторялось в точности. Видимо, летать Нушрок мог только над своей землёй. Землёй своего рода. К болотам Абажа он полетел уже, видимо, от последней надежды. Потерял последние силы и рухнул тут. Чего боялся — то и произошло. Поскользнулся на жабе! Если Абаж жив, а не убит своими бывшими работниками, и в ближайшее время выйдет наружу, ему не составит ни малейшего труда связать давнего соперника, а уж что он решит делать дальше… Нушрок чуть покачался из стороны в сторону, понимая, что штаны позорно промокли, да ещё наверняка безнадёжно испачканы, а его любимый (и единственный) плащ и вовсе подевался неизвестно куда. И если Абаж, или ещё кто, не появятся здесь несколько дней, Нушрок рискует умереть банально от простуды. Благо, это будет не сразу. Успеет ещё подумать о ситуации вообще и собственном поступке в частности. И вот будет-то смеху второму министру, если он через несколько дней найдёт на пороге труп первого… Как бы не лопнул от хохота. Нушрок от этой мысли так рванулся, что почти оторвал от земли, а точнее — от грязи — правую половину тела… чтобы услышать, как громко хлюпнула, не желая его отпускать, лужа, и тут же вляпался обратно. Ещё глубже и основательнее. И почти одновременно с этим услышал скрип двери. Абаж, собственной персоной, вышел на порог, чуть потянулся, вздохнул, и, видимо, боковым зрением уловил что-то, чего тут быть не должно. Повернулся. — Мгхм… Широко посаженные глаза Абажа и без того были на выкате, а тут распахнулись так, как вообще природой не положено. Толстый и низкорослый, телосложением Абаж напоминал Топседа Седьмого. Семейство второго министра тоже практиковало не особо полезные излишества и внутриродовые браки, отчего разнообразные уродства у потомства только множились. Если Топсед был просто не особо симпатичным толстяком на коротких ножках, то Абаж был откровенно уродлив. Покрытая бородавками физиономия и любовь к зелёному цвету в одежде определённо не добавляли ему красоты, делая сходство с жабой практически абсолютным. — Должен сказать, что совершенно не ожидал вашего визита, — сказал Абаж, низким и удивительно проникновенным голосом. От такого, как он, невольно ждёшь какого-нибудь кваканья, или ещё каких мерзких звуков, но голос у второго министра был хорош. Удивительно, но и в интонациях не было издёвки. — Но также должен сказать, что этому факту не удивлён. Судя по новостям, что приходят оттуда, — он кивнул в сторону дороги, что вела от его владений, — больше вам пойти было некуда. Или… — он внимательно осмотрел как самого первого министра, так и пространство вокруг него, — полететь. Абаж спустился с крыльца и остановился прямо напротив. — Встать сможете? Нушрок только и смог, что вперить во второго министра свой фирменный взгляд. Мог — уже давно встал бы! — Ладно. Не двигайтесь. Я распоряжусь… Нушрок закрыл глаза, пытаясь усилием воли заставить собственное сердце замереть. Остановиться. Мало ему уже унижения, будет ещё добавка? Чтобы его тащили, как беспомощного пленника, в дом к этому… да и в дом ли? Или в подземелья? Поговаривали, что подвалы и катакомбы во владениях Абажа, куда сажали пленников ожидать своей судьбы, были поистине бесконечны, и люди исчезали там не хуже, чем в болотах. Увы, сердце противилось рассудку. Как это часто бывает, даже если думаешь, что оно давно высохло и умерло. Сердце хотело жить. Да ещё строило перед глазами разные образы, в которых сейчас вот совсем не было ни сил, ни желания разбираться! Дверь снова скрипнула, и показалась пара довольно рослых слуг, похожих, как родные братья. Нушрок не видел прежде. Деловито дотопав до него, они легко и слажено подхватили нежданного гостя, и с чмоканьем вытащили из грязевой лужи. Первого министра занесли в дом, пронесли по знакомым коридорам, до комнаты, которую он занимал обычно, когда ему случалось заехать по делам и остаться на какое-то время. Положили на каменную лавку. Ну разумеется, чтобы постель не пачкать. И вышли. Но ненадолго. Вскоре, эта же парочка явилась снова, таща за собой… жестяную ванну. А потом — котелки с водой, над которыми поднимался пар. И, видимо, это была не просто вода, а отвар каких-то трав. Нушрок разобрал запах распаренных дубовых веников и зверобоя. Он запротестовал бы… если бы была такая возможность, и если бы он сейчас больше всего на свете не хотел оказаться в обжигающе горячей воде. Когда ванна была уже почти готова, в комнату вошёл Абаж с довольно большим кубком в руках. Подошёл к Нушроку и повелительно подставил к губам: — Пейте. Хотел бы отравить, так бы не заморачивался. Первый глоток дался с трудом. Казалось, горло набито сухими лезвиями, что смыкались при глотании. Но второй дался легче. А третий и того легче. Нушрок выпил всё до конца. Это было знаменитое амонтильядо (запасы которого у Абажа были также довольно внушительны), подогретое, почти горячее, и невозможно вкусное. Оно показалось Нушроку лучше живой воды. Он откашлялся, и, наверное, даже смог бы что-нибудь сказать. Но так как не знал что, решил пока промолчать. Абаж же осмотрел, как его подручные подготовили ванну, и, видимо, не нашёл к чему придраться. Повернулся снова к Нушроку. — Знаете, Нушрок, в детстве я слушал много сказок. Разных. Смешных и страшных. Про любовь и про вражду. И была среди них моя любимая. О том, как жили были двое врагов. Очень они друг друга ненавидели. Так ненавидели, что убить никак не решались, иначе пустым без этого чувства станет мир. И вот однажды, один из врагов был очень сильно ранен. Практически смертельно. И дошёл, добрёл до владений второго. И рухнул там на его руки, — Абаж чуть хмыкнул. — Ребёнком я обожал этот момент. Бесконечное число раз представлял у себя в голове. Это вызывало во мне какие-то чувства, которые я не понимаю и сейчас. Я сожалел, что в жизни мне не суждено будет пережить подобное. А вот — сподобился. Подручные Абажа подошли к Нушроку, и всё также молча уставились на второго министра, ожидая распоряжений. — Разденьте его и уложите в воду. Пусть согреется как следует. Потом — насухо вытереть и уложить в постель. Да смотрите мне — недоглядите, разомлеет-утонет — живьём к плотоядным пиявкам засуну! Нушроку очень хотелось спросить — почему? Ведь не из личной симпатии же? И не из-за глупой детской сказки? Справные ребята уже принялись расстёгивать на Нушроке камзол. Тёмно-ореховые глаза встретились со светло-зелёными. — Без тебя, Коршун, как-то опустеет мой мир. Будто лопнет одна из опор, что держит его на привычном нам месте. И хватит ли остальным опорам удержать его, или тоже полопаются следом? А куда он тогда покатится, в какую бездну? Нушрок что-то прошипел, потому что камзол сняли не очень бережно, а мышцы, что несли его в птичьем обличии, практически горели. Абаж заметил. — Осторожнее там! Руки ему не оторвите! Постоял ещё минуту, следя, как его послушались. Снова посмотрел в лицо Нушроку. — Да и как не исполнить мечту детства, никогда бы себе не простил. И это правда оказалось волшебным чувством. Практически экстаз, — Абаж чуть поправил пышное жабо, которым пытался скрыть отсутствие шеи. — И простите, я не уйду, пока они вас в ванну не положат. Когда ещё увижу подобное? Будет ещё одна горячая мысль для воспоминаний.