┼ Diary notes ┼

Грязные дома выстраивались в ряд; теперь их неумытые стены будто ограждали случайных прохожих от клаксоновской заброшки. Но развалившаяся хибара понравилась мне больше школы и унылых городских аллей. Там было то, что я искал. Вышагивая, задрав голову к небу и рассматривая черную гладь, простирающуюся над крышами, я думал о том, как скоро получится завязать знакомство с настоящими музыкантами. Чуть не влепившись на повороте, пришлось остановиться. — ТЫ. В потемках голос звучал странно, но знакомо. Заметив мельтешащую красную точку сигареты, я сразу убрал ободранные руки по карманам. Так, на всякий случай. Долбанная кошка. Из-за царапин локоть чесался и болел. Выпрямившись, я оглядел человека, стоящего впереди, еще раз, наконец, узнав в нем Дари Бакира. Ему удалось испортить праздничное настроение удивительно быстро. Кровожадный раж, упоение и даже мрачное спокойствие враз смялись в комок перед очередным выпадом арабского гопника. Я смотрел прямо и озлобленно, уже не как в классе. Жестокость, еще не до конца рассеявшаяся в бездонных зрачках, выдавала что-то страшное и предостерегающее. — Чучело, пиво пьёшь? — Не пью. — Сегодня пьешь. На это я не отреагировал, неторопливо шаркая вдоль по улице, добираясь до косоватого дорожного знака и даже не сбавляя шаг на повороте. — Не хочешь пить со мной, да? — рявкнул он, пихая ладонь в рюкзак. Холодная жестянка обожгла руку. Смуглые пальцы поддели ушко, выпуская наружу густую пену. Три жадных глотка. Резкий выдох. — Не хочу. Я ответил быстро. С такого перепоя, как у Дари, стоять на ногах смог бы далеко не каждый. Так что и драться с ним, в случае чего, мне бы точно не пришлось. — А мне похер, чего ты там не хочешь. Затянувшаяся возня начала выводить из себя. Я открыл рот, успев решить, что именно скажу в ответ, когда липкая пенная струя окатила лицо и осталась шипеть на коже тающими пузырьками. Быстро вымокшие волосы сложились в сосульки. Это Дари. Хренов Дари заткнул отверстие в банке ладонью, а потом небрежно встряхнул её, опуская на один уровень с ширинкой. — Vad fan gör du? — Ебать. Подержи, — пихая мне в руки пойло, он прощально пошатнулся и просто отрубился.

***

Я думал о том, что наделал, все выходные. Лицо отключившегося Бакира никак не выходило из головы. Его бронзовая кожа блестела от крови под лезвием раскладного карманного ножа — это накрепко засело в памяти вместе с неаккуратно выцарапанной перевернутой звездой через весь широченный арабский лоб. У меня не было времени стараться; линии расходились, будто шпалы, посылая по адресу геометрию. Но теперь на его физиономии стояла моя отметина. И знать это было приятно. Когда я приплелся домой под утро, мать не спала. В своих нравоучениях, она всегда заводилась быстро, но на этот раз, почувствовав стойкий запах пива, поднимающийся от одежды, смягчилась. Ей показалось, что пьянка с новыми друзьями — скорее хорошо, чем плохо. Уже в восемь мы вместе уехали к родственникам в пригород и остались там на весь уик-энд.

***

Выходные прошли быстро. Так бывает — не успеешь оказаться в дороге, как почти весь день срезает сонным маревом или желанием подкрепиться. В последнее время знакомые часто говорили, мол я сильно похудел, вытянулся. О том, что встретиться с Бакиром всё-таки придется, мне вспомнилось только на подходе к кабинету. За десять минут до звонка в классе всё еще было пустовато. Рыжая веснушчатая девица, заметившая меня в дверях, украдкой улыбнулась, когда увидела вместо обшитой джинсовки обычную черную кофту. После её взгляд скользнул по бинтам, торчащим из-под рукавов, и искра радости и дружелюбия тут же сошла на ноль. Семье я наврал о том, что не поладил с бездомной кошкой, к которой полез гладиться. Вроде сработало. — Чудила пришел. Что, вскрыться пытался? Будто не замечая очередных подколов, я добрался до «своего» стола и бросил на него рюкзак, выуживая оттуда блокнот для рисования. Сегодня Бакир был пунктуален как никогда. Две минуты до начала урока, а вокруг него во всю крутилась свита, требующая внимания. Он ни с кем не поздоровался, не улыбается, никому не пожал руки. Только изредка трогал пальцами лоб, заклеенный массивным пластырем. — Дари, что случилось? — Отвали. Всех вокруг него как к стене пришибло. Это была минута. Короткое мгновение, когда я совершенно отчетливо почувствовал, что победил. Сидя на СВОЁМ стуле, рисуя в СВОЁМ блокноте, ощущая себя на СВОЁМ месте и в СВОЁМ праве. Притащившись на учебу, Бакир не остановился и не обернулся. Просто плюхнулся туда, где пустовала сидуха. Мы были знакомы меньше недели, но я успел уяснить правила «игры». Противостояние не поможет. Чтобы обставить ублюдков, вроде наглого араба, нужно игнорировать. Быть холодным, беспощадным и равнодушным ко всем. Даже к самому себе. И тогда шансы появятся. Подводя черту, прозвенел звонок — урок начался незаметно. Класс встал, приветствуя учителя. Задницы не подняли только мы: я и Дари. Пластырь, нелепо закрывающий отметину, был ему совершенно не к лицу. Еще до того, как историк, тощий сухой старик с колючей щетиной, успел сделать замечание по поводу нашей невоспитанности, я тоже поднялся. — Всем сесть. Бакир? Мы ждем. Бакир. Что это там у тебя? Уловив секундное превосходство над ситуацией (каким бы ложным оно ни было), я ответил: — Сатана копытом по лбу огрел. Никто не засмеялся. Они просто не поняли. —Не тебя спрашиваю! — учитель помедлил и нервозно отмахнулся от нас обоих, продолжая, — ладно. Начинаем. Тема урока — "Феодальная раздробленность". Пишем число. Предстоящая трёпка не казалась такой уж страшной. Я знал, что получу за пентаграмму уже на перемене, но все равно ничего не делал. Не пытался сбежать. Не дергался. Не извинялся. Даже не ждал и не загадывал, что случится дальше, сонно шаркая ручкой по тетрадному листу.

***

Большие перемены раздражали — народ, вытекающий из кабинетов, облеплял коридоры почти как рой насекомых. Поднималось назойливое жужжание. На перерывах я предпочитал выходить на улицу и обтираться где-нибудь поближе к задворкам, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но на этот раз задержался. Шагая вдоль стены в довольно приподнятом настроении, мне и в голову не пришло шкериться. Так что, когда Бакир дернул за локоть, плечи вздрогнули как-то сами собой, инстинктивно. — Слыш. Твоя татуировка? Он тыкнул себе в лоб, ожидая ответа. — Моя. Разве повернулся бы язык отнекиваться? — Ну да, твоя. — ...? Удар последовал незамедлительно. Несколько человек, стоящих чуть поодаль у боковой двери, пока не обратили на нас совершенно никого внимания. Они разговаривали, держа в руках разноцветные блестящие бутылки. От жгучей боли, охватившей грудь, мне сделалось трудно дышать. Чтобы не упасть на пол, пришлось скрюченно схватиться Дари за плечо. Под ребрами заполыхал костер. — Подуй! Он поддел край пластыря, ссутулился и наклонил башку, чутка снимая "наклейку". «Подуй» Ресницы прилипли друг к другу от выступивших слез. «Подуй» Еле подняв голову, я от души плюнул ему в морду. Поправив волосы, Бакир, не глядя, добавил коленом. Упасть не дал, вовремя схватив меня за воротник и толкнув к подоконнику. — Ты бессмертный, не пойму? Чтобы напрочь перестать соображать, мне хватило и первых тычков. Кадры последовательно менялись, но этого я просто не улавливал. Нарастал противный шум в ушах, то и дело смазываясь в нулевую глухоту. Лопатки упёрлись в окно, и я выдохнул, чувствуя, что разбитая губа набухла. От улицы меня отделяла тонкая полоса стекла, дрожащая под двумя лапами Дари. Я тоже дрожал, глядя на него прозрачными сырыми глазами. «Сломай. Надави сильнее — и обломки рассыплются по твоему поганому языку. Клянусь, что так оно и будет» Он ударил еще раз. Сперва просто пощечиной, а потом все сильнее. Ссутулившись, я совсем перестал упираться. Несколько ребят, стоящих дальше по коридору, обернулись. Но никто из них даже не подумал рыпнуться в нашу сторону. Затрещина обожгла кожу и осталась на щеке красной пятерней. Я зажмурился, а когда открыл глаза, Бакир уже стоял заметно дальше. Сердце вмазалось в ребра и зашевелилось под костяной клеткой. Но когда, окончательно озверев, араб кинулся обратно, сил закрываться у меня не оказалось. Со всей дури его ботинок влетел в край подоконника — треск выбил по загривку целую дробь мурашек.. — Кретин. Проводив Дари взглядом, я потрогал ноющую челюсть, будто пытаясь удостовериться, действительно ли она осталась на месте. Лохматые, липкие и немного красные волосы залезли прямо в рот — хрен с ними.

***

И всё-таки от того, чтобы свалить хотя бы на пару уроков раньше, я не удержался. Ноги принесли меня на окраину к развалившейся клаксоновской заброшке. К моему разочарованию, день сделал её гораздо уродливее и невзрачнее. Сказать совсем честно, я вообще не рассчитывал встретить там людей, собираясь посидеть в тишине, но уже на крыльце замаячила знакомая физиономия Чарли с какой-то девчонкой. — Твою мать. Ты что, с фонарем поцеловался? Затушив сигарету о деревянную верандную колонну, он даже не поднял ладонь в знак приветствия. — Нет, всё в порядке. — В порядке? Кто навалял, спрашиваю? — Никто. — Лиаму пиздеть будешь. Кто? Говори. Я виновато улыбнулся, и потаскушка в короткой юбке, все это время стоящая рядом, первой не выдержала этой тягомотины: — Да отстань от него. — Ладно. Но если что — мы готовы ответить как надо. Целое утро, кстати, хохочем, не переставая. Есть один знатный петух. Драться лезет со всем, что движется. — И..? — И то, что ему кто-то прямо на башке вырезал пентуху, ты прикинь? Уж не знаю, правда ли. Но слухи пошли. Точно! Ты же с ним в одной школе учишься, может видел придурка с ебалом перебинтованным? — Видел. Да. — Серьезно? Значит, правда. Сукой буду, никто из наших не сознаётся пока. — Большой Чак хвалился, что он, —блондинка тоже докурила и многозначительно шаркнула ногой по прогнившим доскам крыльца. — Сегодня вечером пойдем на интересный движ. Вот и спросим. Не хочешь, с нами, Пелле? — … — Вот и хорошо. Будь на перекрестке у парка в девять. И опаздывать не вздумай, кошкодав.