Thirty-one

Ночи сближают? Бред собачий. Ночами вколачивают гвозди в гробы. Ночами сжигают мосты и заковывают души в цепи. Ночами предают и трахаются, и устрашающе хватают пустые бутылки из-под полусухого. Ночами-ночами-ночами. — Так любопытно, Пит, — он смешивает это «Пит» с приторным до тошноты «Питти» где-то с неделю. И Паркер все ещё привыкает к этому, как к новым сигаретам: морщишься, но знаешь, что завтра купишь такие же снова: «В этом всём я у тебя первый, — взмахивает отброшенным на пол галстуком и сливается с отчего-то рубиновым светом; их обоих — его и света — слишком много, — и последний». Ему от эмоций хочется вцепиться в глотку поцелуем и не отпускать до остекления глаз — Паркер зависим желанием проложить укусами бабочку и оставить трепыхаться на коже до скончания веков. Мужчина тянется за затяжкой и высвобождает тонкую палочку изысканно отвратного никотина из юношеских пальцев. — Ты знаешь, это делает мне грустно, — расписывает чужое лицо дымом, как кадильным паром в храме, куда нога его не ступит. — Это не… — Питер осекается, запах оседает на слизистой и горько отзывается в поцелуе между чужими губами. Сжать пудровое запястье — до садистского последствия — синяка, по цвету напоминающего черноту ночи, — едва не до вывиха. Кожа — нежность, что пресекать — шипит и тушится пеплом в кожу — но само пресечение кличет в чем-то блевотно-коричневом. Сигарета ещё тянется; последний раз, еле-еле достигая горящих лёгких. — Это то самое, — Старк усилием воли отрывается и, ненавидя и обожая младшего за протяжный сон, затаскивает на себя. Ожог саднит на чужой коже, но Питер так ластится, так ласкается, почти скулит в тихом «простипрости». Тони дробит ответ на поцелуи вниз по шее, тычется языком между ключицами. Всего его надо бы разорвать на клочки, но кто тот сам, если не комок чего-то невероятно возбуждающего? Он зажимает колено между ног и удовлетворенно ловит порванный выдох. — Кончишь вот так? — втискивает ногу в пах, тянет за мочку уха, шипит в самую раковину, ласкает пальцами щеки — идеально выполняет любой из пунктов «довести до головокружения». — Конечно, маленькая милая тварь, — ночь расслаивает его на текстуры, — конечно. Питер захлёбывается, топит хрипотцу голоса в завершающем толчке и обмякает, судорожно дыша в догорании. — И последний. Ночь обнажает их химические реакции меж нейронов.