Thirty-one

Питер сам это предложил. Сам предложил, вне вербальности — несмотря на это, был прекрасно понят. Принёс откуда-то черную атласную ленту перед тем, как неизвестно сколько мученически терся о собственную руку. Он. Сам. — Дай мне руку, — Старк просит, потому что тот дышит то слишком часто, то, кажется, прекращает вдыхать вообще, — обе руки. Положи мне на грудь, — он слышит запах парня, но абсолютно не уверен, есть ли он здесь, сейчас, на самом деле. Уверен в своём сомнении, что его может не существовать вообще, — и не двигайся. Паркер слушается: ладони тёплые, согреты жаром Тони или, по крайней мере, могли бы быть, если бы их не бил холодный сухой тремор. — Развязать? — спрашивает на грани издёвки, хихикает по-детски два раза подряд, словно это для него не больше, чем баловство. — Поцелуй меня, — Питер слепо тыкается вперёд в попытке найти желаемое, слышит, чувствует Старка, о-щ-у-щ-а-е-т. Тони целует так, будто хочет этим убить, растерзать, довести до самоуничтожения и себя. Он трогает парня, совсем голого, как и миллион раз до этого, но сейчас тот словно сочится сквозь пальцы. А когда отрывается от губ, то поглаживает тело и с истинным вожделением разглядывает его, будто способен разглядеть каждую клетку. — Ты меня отравляешь своим великолепием, — сообщает он Паркеру. Становится странно приятно: от слов по телу расползается нега, заливая собой органы, булькает сладостью по рёбрам. Когда тот аккуратно снимает повязку, она падает меж их тел подобно змее, сплетающей жизни и судьбы.