Thirty-one

Питер стонет. Всегда. Он выработал это на уровне рефлекса, потому что в одиноком самостоятельно-отдельном ничто даже тишина казалась устрашающей. Не то, чтобы в башне тонкие стены, но внутренние стенки его привычки — будто из промокшего картона — тонкие слишком, и они рушатся с первым же толчком в ощущении плоти Старка. У него около грёбаной сотни оттенков стонов, и он готов упорно топить каждый из них в шуме воды в ванной — Паркер всегда выбирает ту, на шестом этаже, где кран с самым сильным напором; подушки: на уголке любой из них есть дырочки от зубов; в крайнем случае — ребро ладони, в то время как вторая беспорядочно необходима — одолевает потребность тянуть самого себя за волосы. Но кожа Тони, где можно спрятать стон, стоит на пьедестале этого списка. Старк же, в свою очередь, проходится головокружением к каждому из этих видов, пребывая в полном всеоружии, чтобы это повторялось снова и снова. Слабый — едва различаемый, но все же существующий, прорывается сквозь губы. Хриплый — где-то на грани мольбы белёсыми каплями осыпается на тело. Обречённый — в горьком необратимом понимании, что он не в состоянии остановиться, даже если грёбаная планета расколется к чертям собачьим на части, не перестанет, пока не сможет кончить. Прерывистый — по нарастающей, смешанный со скулежом, когда кажется, что периферия зрения обманывает его мельтешащими точками. А ещё сладкий, страстный, жалобный, пронзительный, глубокий, частый до невозможности и редкий, как осыпающаяся побелка, грудной. В этих звуках Паркер весь. Тони падает на Питера всем телом и давит хрип меж их губ, когда стенки парня сжимают его член. Тот откидывает голову, подставляя шею. Стол тревожно въезжает в стену, а затуманенные дурманом глаза отпечатывают размытую картинку на обратной стороне век. — Это… — и Паркер срывается на очередной грудной, — То-они… — Я, — Старк часто-часто кивает, — только мой. Он не останавливается. В его сознании трескается панорамная оконная рама, а горизонт идёт поперёк поломанной полосой, когда из парня вырываются его фавориты — восхищенный и тягостный.