Thirty-one

Сэр Старк. «Сэ-эр» «Вам помочь, сэ-эр?» Сэр. С-э-р. Сэ-э-эр. «Мистер Ста-арк», — колотит его имя на языке, будто леденец зубами разгрызает. «Мистер», — хрипло-придушено стонет в его голове уже третий раз за последние пятнадцать минут, и канцелярия в органайзере начинает дрожать в унисон его коленям. Расплывается перед глазами, барахтается, как дохлые рыбёшки в мутном море. «Пи-ит», — вклинивает вдох в середину его имени-не-имени, тянет за кудри. — Блять, — бормочет Тони себе под нос, когда парень криком прерывает предоргазменное затишье. Каждая фантазия всё больше похожа на реальность, и всё теми же дрожащими коленями чудится шершавость пола под столом в его кабинете. — Мистер Старк, — щебечет, словно ни при чем, за его взглядом, когда он вскакивает со стула, — вам помочь? Может… — Не может, — обрывает Тони; слишком резко, слишком громко — оглушенный очередным воображаемым развратным всхлипом, — вернусь через пятнадцать минут. Он почти несётся по зданию, и каждый шаг свинцом ударяет в затылок. Он знает запах Паркера досконально. До того досконально, что обонянием видит его след в каждом углу и коридоре, как Тесеев размотанный клубок. Вот в этом закоулке он проходил минут десять назад. Его медовый голосок несуществующе отзывается в голове. Теперь он сверху — мягкий, тяжелый; двигается на нём в такт грудным о-образным вздохам, и он прямо сейчас ощущает пальцами кожу бедра Питера с персиковым юношеским пушком. Ему кажется, он именно такой, как его кожа. Нет, не кажется. Он знает это. Ему кажется, Паркер весь именно такой, какой всплывает у него в сознании: плавный, влажный, громкий. Из реального же, тело знает намного больше, чем пальцы на его щеке; каждый раз к ним хочется ластиться до одурения, вбирать в рот и покусывать до постыдного. «Мистер Старк», — молния на его брюках вжикает достаточно громко, если кто-то действительно его слышит; но недостаточно громко, чтобы заглушить возбуждённый шёпот Питера у него в голове. Змеиный клич опускается куда-то ему в грудную клетку, и он вышвыривает его из легких длинно и беззвучно. Трогать себя на этом этапе даже больно. Опираться о стену согнутой в локте рукой — неудобно и холодно, но на подкосившиеся ноги надежды мало. Задравшаяся рубашка обнажает крепкую кисть, и «ох, Тони, не останавливайся, прошу» тарабанит в висках. Паркер отрывисто хныкал бы это ему в губы, и через секунду его рот, несомненно, был бы горячим, как само пекло. Он вылизывает запястье и упирается языком в выпирающую жилку. Посасывает, думая, что, вот именно такая его шея. И, снова же, не думает, а точно знает. «Какой же ты, — Тони фантомно прижимает его к себе с неизвестной ему доселе нежностью и облизывает ушную раковину, — сладкий». Тот почти стонет. «Кончишь для меня? Кончишь для мистера Старка?» — и забирается пальцами под рубашку. «Да, — Паркер падает ему на руки и дрожит как в лихорадке, — да». Старк чувствует довольный оскал, ласкающий линию челюсти, и, кончая, ловит его губы. Это тот случай, когда единственная польза от пережитых созависимостей — представить такую сладко-болезненную картину и не потерять рассудок.