Он или Я

      День близился к вечеру. Уже становилось прохладнее, стихал ветер, люди накидывали легкие курточки и продолжали гулять. А что ещё делать в летнюю пору в свободное время? По необъятной Москве вообще можно ходить часами и не успеть осмотреть каждый уголок столицы. Самый престижный город России постоянно притягивал туристов, выглядел безупречно. Работали кафе, гостиницы, парки, все как обычно. В одном из заведений присутствовало много гостей, разговоры отдавались в стены эхом и разносились по его округе. Но только те, что находились внутри здания. На летней террасе тоже посетителей было немало. И один стол занимали люди, не заказавшие ничего, удивив персонал кафе.       — То, что ты называешь чёрной меткой, таковым не является.       Блондин с карими глазами уверено держал свою позицию в разговоре, впиваясь взглядом в спутницу. Та внимательно слушала его умозаключения и все равно не до конца соглашалась с ними, хотя и желала в них верить.       — Но, Мартин… И… что? Это нельзя никак… Ну, скажем, подавить?       Смятенная Майер смотрела на мужчину с надеждой. К слову, он являлся потомком друга бабки Виктории — Оделии, той самой, что проводила опыты, немки. Мартин цокнул, скрестив ладони на столе.       — Виктория, разве можно вырвать часть своей сущности? Это уже одно целое с тобой.       — Да, но ведь неестественная природа моего телекинеза, последствие опытов.       — Совершенно неважно. Смирись, прими как должное.       — Простите, вы что-то желаете заказать?       Разговор приятелей прервала официантка, дружелюбно оглядев их, и стояла в ожидании ответа, которым послужил безмолвный жест — мотнуть головой с прикрытыми глазами. Девушка удалилась.       А напротив кафе ждали зелёного света светофора мужчины, такие знакомые для Градецкой.       Однако Майер принимать это не хотела.       Она задумалась, устремив сосредоточенный взгляд на скатерть бардового оттенка, а ее собеседник мимолётно прошёлся глазами по округе, заметив Гранина и Данилова на переходе. О них ему девушка уже поведала.       — Вика, я, конечно, не хочу отвлекать от раздумий, но кажется сюда направляются двое из ларца, чуть одинаковых с лица.       — Кто?       Майер расслаблено посмотрела в сторону и дальше ловко нарядилась в белый парик, поднимаясь из-за стола.       — Вот это фокусы, ну ты даёшь.       — Пошли уже, Мартин. Мне нет до них дела.       — А раньше было. Все-все, молчу.       Пришедшие спустя пять минут в кафе опера уже не застали всех посетителей. Так наводку Тихонова они использовали зря. Что насторожило одного и взбесило второго. Упускать одну девушку раз за разом в большом городе оказалось легко.

***

      Время позднее. В ФЭС осталось мало человек, которые были заняты друг другом. Обсуждая накопившееся. Шустов делал обход, однажды разбудив заснувшего в допросной Котова, и именно из-за этого случая занявшись этим делом. Буфет. В нем тоже находились сотрудники. Всего два. Два давних друга.       Власова заваривала чай, Гранин сидел на диване. Дверь в помещение была закрыта.       — Я всё-таки скажу, а ты можешь молчать, сколько тебе вздумается, — нарушила тишину женщина, перестав заниматься чаем. — Во-первых, не верю. Это мистика конкретная. И второе размышление мое следует из первого. Если вы действительно её видели… ну то есть она жива, то я просто не могу представить, как ей было больно. Вика ведь была…       Маргарита осеклась на Павла, глядящего в ответ с интересом. Общение с Власовой всегда шло ему на пользу, женщина являлась рассудительной и вдумчивой. Сама же капитан не решалась рассказывать одну правду. Безусловно, хранить тайны — главный залог патологоанатома, врача в общем плане, если это не вредит пациенту, но Антонова все равно проболталась подруге про последствия ночи Данилова и Градецкой. Именно поэтому Маргарита тактично замолчала. Эта информация могла привести Гранина в ярость, как ее саму несколько месяцев назад.       — Рит, почему все сводится к Вике? Мы другие темы не можем обсудить? Рассказала бы про сына например. Или про вас с Игорем.       — А что рассказывать? Сын в порядке, поступать в университет собрался на следующий год. Вполне самостоятельный парень. А Игорь…       — А Игорь дополняет вторую половину единого сердца, — с доброй усмешкой произнёс майор. Капитан расслабила лицо, мягко улыбнувшись, и увела голову в сторону. Павел же пощурился. — Да-а, вижу вы действительно начали новый этап отношений. Давно пора. К тому же вы смотритесь хорошо.       — Паш, мне не нравится, что мы из крайности в крайность течением мысли уносимся. Ты лучше скажи, когда Вику найдёте окончательно, как делить будете? И вообще, если это мираж вашего с Даниловым воображения почему бы тебе не найти уже девушку? Бери пример с товарища, вон каждый месяц с какой-то новой встречается.       Чуть критично выдала Власова, вернув взгляд на мужчину, вскинувшего бровями вверх. Такой подход общения он считал странным, но только не от Маргариты. Она легко проделывала подобного рода повороты недовольства и профессионально оборачивала диалог в свою пользу.       — Рит, тему не меняй. В чем вот дело-то? Вас с Шустовым не обсуждаем? Зато Вику по сто раз на дню. И все вытекающее.       — Да потому что по поводу неё у нас с тобой пересечения есть, а вот с Игорем другая ситуация. Это уже моя личная жизнь. И только.       — Вообще-то Игорь — мой лучший друг.       — А Вика мне была сестрой.       — Ладно… уделала. Но тогда по поводу нее пересечения есть и у Степы, он тоже гипотетически мог стать её… ну парнем.       — Кстати про Данилова…       Капитан плавно ушла в воспоминания одной ночи.       Раздался телефонный звонок. Время — глубокая ночь. Но звонивший значения этому не придал.       — Рит, ты спишь?       — Конечно, нет. В пол третьего ночи я обычно раскладываю пасьянс.       — Отлично. Значит можешь бодро поговорить со мной.       — Данилов, ты издеваешься? Сарказм на сарказм не разменивается.       Повисла пауза, каждый подбирал слова, а Власова ещё и перебарывала раздражение к собеседнику. С ним говорить ей не хотелось, поэтому при любой возможности она подкалывала его, отвечала сарказмом и язвила без остановки. Чем-то походила на беспринципную Майер.       Тишину прервала она же.       — Чего ты хотел?       — Поговорить, ясное же дело.       — Так говори или я спать пошла, то есть любезно раскладывать пасьянс.       — Я хочу заехать к тебе с бутылкой рома, загладить наше недопонимание.       — Это даже слушать смешно. Недопонимания — легко сказано. Ты натворил кое-что похуже оскорбления моих чувств. Лишил лучшей подруги, сестры могу сказать. Так что твоё предложение я не принимаю!       —… Ну, а дальше я психанула и ушла спать.       — Да, весело у вас, — выдохнув, Гранин спустился со стула, и направился на выход из буфета. Власова, наоборот, вздохнула, опустошенно глядя в потолок. Мужчина остановился, обернувшись на Маргариту, в ответ увидев спину той: она не повернулась. — Знаешь, почему я не встречаюсь ни с кем сейчас? Я однолюб. И раз встретил её, значит, так суждено. Судьба велит бороться за то, что уже существует.       Он вышел, в коридоре пожав руку встретившемуся сонному Шустову, и был вызван заметившей его Рогозиной. Власова же поджала губы, почесав нос, и обняла кружку ладонями — женщине вдруг стало невыносимо тяжко на душе: она прониклась словами друга. Капитан закрыла глаза, наклонив голову к столу. Думать не хотелось ни о чем, возникло желание выбросить абсолютно все мысли, изменить память, убрать из неё все плохое, чтобы лучше жить. А так ли это? Способны ли мы быть без боли, слез, отчаяния? Непомерной радости нет в природе, на положительное всегда найдётся отрицательное и в обратную сторону.       Маргарита сидела в полной прострации, когда Игорь не спеша завёл руки ей на живот и там скрестил, немного напугав возлюбленную.       — Не хотел тебя ужаснуть своей внезапностью, а хотя нет, хотел.       Чуть с задором произнёс мужчина, улыбнувшись, но вместо улыбки в ответ получил уныние.       — Рит, ты чего? Это разговор с Пашей тебя так вымотал? Рит? Эй.       Он медленно развернул ее на стуле к себе лицом. Власова вновь прикрыла глаза, пока Шустов взволнованно бегал по ней своими, и следом положила ладонь на лоб.       — Устала. Я устала слушать эти бредни. Каждый раз одно и тоже. Каждый, чертов, день! Как он появился! — женщина остановила недожатую в кулак ладонь в районе сердца. — У меня… У меня уже везде болит! Душа ноет, а… — она вдохнула воздуха, продолжительно выдохнув в попытке успокоиться. С самообладанием в неё не проявлялись проблемы давно. Угомонив себя, Власова посмотрела на тревожного Шустова, немного сведшего вместе брови. — Сколько можно о ней говорить, а? Игорь, сколько можно? Все, она умерла, мы похоронили её. Я… — женщина приложила ладонь к губам, тут же уводя в сторону, и вернув взгляд на мужчину. — Я же видела. Умерла. Зачем он ворошит все это, зачем?!       — Ну все. Иди сюда.       Шустов настойчиво посмотрел в её глаза и притянул к себе. Крепко обнял, не желая отпускать. И почувствовал, как трясёт Маргариту. Она зарылась в однотонной рубашке, вдыхая одеколон, и неторопливо завела руки под пиджак капитана. То ли мандраж заставит мёрзнуть, то ли дополнительное тепло просто грело душу. Власова не знала. И не хотела выяснять. Рядом с Игорем ей стало хорошо.       — Рит, а знаешь… Пашка по тебе соскучился, ну мой сын, — он погладил женщину по спине, мягко улыбаясь. — Пойдём домой. Тебе пора уже отдохнуть. Сколько можно себя нагружать?       Власова промычала в рубашку что-то невнятное, неразборчивое, чего Шустов не понял, и оторвалась от одежды, подняв голову на мужчину.       — А знаешь… Пожалуй, не буду противиться. Мне одной плохо.       — Другое дело.       Маргарита снова прижалась к рубашке возлюбленного, вдыхая аромат духов, и смяла одежду в районе расположения своих ладоней из-за сдавших нервов. Игорь это понял, улыбнувшись.       Так они простояли пять минут, не говоря ни о чем, не слушая и не слыша никого. В тишине. Хотя мысли настигали женщину одну за другой, её состояние нормализовалось. И придя в себя, она, шмыгнув носом последний раз, хмуро посмотрела на капитана. Тот свёл брови в ответ.       — Слушай, Власова, у тебя настроение каждую минуту меняется. Как ты это делаешь?       Пытаясь приободрить её своим весёлым смешком, он специально поймал взгляд Риты и улыбнулся. Но она по-прежнему сохранила хладнокровие: разум был окружён одной и той же темой, избавиться от которой возможно лишь разговором.       — Игорь, помнишь ты почти вслепую удалял запись с камер наблюдения в переговорной? Тогда ещё мы занимались делом сестры Вики и… Паша был в больнице.       — А-хах, да-а, потому что кое-кто очень убедительно заставил меня это сделать.       — Так ты хочешь узнать, что на них записалось?       Склонив голову к плечу так, чтобы стало видно заинтересованное лицо спутника, сосредоточенная Власова ушла в прошлое.       Бесцельно шедший по коридору Данилов был одет в синий пиджак, белую рубашку и брюки, после завершения надоевшего дела прошёл к переговорной. Там он увидел скучающую Градецкую в чёрной атласной короткой юбке, темно-синей блузке с оборками на воротнике и невысоких оттенка мориона туфлях с острыми носами. Опер оказался внутри комнаты и встал перед ней.       — Градецкая, грустить в свой день рождения — это не вариант. Нужно, наоборот, веселиться, совершать то, что в другой любой день ни за что бы не сделала. Это же твой календарный отрезок времени, когда все прощается.       — Я не хочу ничего, бывает такое состояние у человека, понимаешь? — сидя в кресле, подняла на него голову Вика, выдохнув.       — Значит надо захотеть. Могу предложить помощь в организации настроения.       Он наклонил голову на девушку и пощурился в неё, она перевела взгляд снова на него и улыбнулась в сторону, затем глядя на мужчину.       — Степ, ты собираешься устроить комедийное шоу в одиночку?       — Если хочешь, могу устроить. Но вообще-то я имел в виду легкие па с обаятельным партнёром.       Градецкая вскинула бровями вверх, безобидный смех брал верх, но она лишь сдержано оставила от него улыбку, а Данилов подал ей руку. Она не торопясь положила свою, и капитан моментально притянул её к себе.       — Как-то неудобно.       Поджав губы, Вика чуть стеснительно подвигала плечами вперёд-назад, Степа вел себя более уверенно, держа вторую руку на спине девушки.       — А чего ты опасаешься? Уже поздно, почти никого нет. Расслабься.       — Танцевать будем без музыки?       — Ну если тебя это не устраивает, то могу выбрать и включить.       Что далее мужчина и сделал. А потом приступили к заявленному занятию.       Данилов, не убирая взгляда с лица Градецкой, провёл ладонью по её позвоночнику. Девушка вобрала воздуха в легкие и зажмурилась, испытывая крайнюю неловкость. Неприступная крепость.       Он прекратил водить рукой по спине майорши и вновь окинул её глазами.       — Представь, что Паша здесь. И никуда не уходил, нигде не лежал, работал как прежде рядом с тобой. Не было никакого Подрывателя и уж тем более сестры-злодейки. Все иначе.       Девушка, наконец, посмотрела точно на мужчину, твёрдо настроенном улучшить день коллеги.       — Просто вальсируй. Скромно, не как профессиональные танцоры, не широко. С каждым новым шагом выбрасывай лишние мысли из головы. Освобождай, очищай разум от плохого и ненужного.       Заворожённая тихим голосом капитана Градецкая выполнила одно движение вперёд, в свою очередь Данилов отступил назад. Так они сделали несколько раз. Но её левая ладонь в кисти Степана оставалась напряжённой. Они остановились.       — Вика, свобода и раскрепощённость, ну в меру конечно же. Свобода и раскрепощённость.       Она выдохнула, кивнув, и потихоньку достигла душевного умиротворения. Оперативники сделали ещё па, ещё и ещё.       — Теперь чувствую праздник, — мягко усмехнулась девушка, приоткрыв рот от переполняющей радости, поселив улыбку на лице мужчины.       — Легко и непринуждённо, — все также спокойно и размеренно говорил Степан, продолжая движения своеобразного танца. — Представь, что танцуешь с Пашей. Его касания, взгляд, мимика, может аромат его одеколона, сильные руки.       Данилов сосредоточенно действовал на мозг Градецкой, а та не замечала гипноза в словах друга, всецело доверяя его доминированию в па. Неуверенность и зажатость ушли в небытие; майорша вела себя уже по-другому, отбросив предрассудки и просто наслаждаясь вечером. Пленённая его властью Вика поддалась ей, отдалившись от реальности и как по велению Степы удалив из памяти сестру-убийцу, её жертв, среди которых числился и злосчастный Подрыватель, все, что причинило девушке нестерпимую боль за прошедшее время без Гранина.       Оперативники продолжали вальсировать, но уже молча, Данилов добился своего и вывел Градецкую из защитного панциря, разрушил преграды к её сознанию, что было очень непросто. Ведь помимо того, что майорша и так видела внешние сходства у двух капитанов, из-за полученного умиротворения после метких фраз мужчины она всерьёз поверила всему сказанному, при этом ещё и попав в некий транс — состояние дрёма и пониженного сознания в случае Виктории.       Они сделали ещё несколько па, после чего такую введённую в заблуждение и полностью утратившую на время способность разумно мыслить девушку Степан не смог оставить без своего внимания. Его пленил аромат её духов, взгляд выразительных голубых глаз, блеск на желанных губах, нежные ладони, темные локоны, ухоженная кожа.       Одним словом — всё. Абсолютно всё.       Мужчина резко завершил танец, расположенной на спине коллеги ладонью придвинув её ближе, и впился в губы Вики хищным, собственническим, долгим поцелуем. Сцепил оставленную в воздухе ладонь с её ладонью, переплёл пальцы. И после всех ухищрений не удивился отзыву девушки, сжавшей кисть мужчины в ответ. Она усилила его желание. Капитан прижал майоршу к себе впритык, без остановки целуя её снова и снова, раз за разом усиливая напор.       Он по-прежнему любил её, поэтому никак не мог насладиться сближением с Градецкой, не давая возможности нормально дышать ни себе, ни ей, им руководило влечение. Опьяненная нахлынувшими эмоциями Вика положила ладонь на затылок Степы, все также безотрывно сливаясь в продолжительных поцелуях и полностью забываясь.       В коридоре показались две фигуры, не позволившие ему носить звание пустого прохода, и оживленно общались о своём. Власова беспрестанно улыбалась и смеялась над шутками Майского о поведении задержанных за хулиганские действия граждан, изображал их гримасы и подделывал голос под их тембры.       — Да уж, и на нашей работе бывает веселье, — смеясь, едва смогла произнести Маргарита. — Как можно в сорокет так себя вести? Будто совсем крышей поехали.       — Ты ещё не все послушала, один вон считал банан микрофоном и говорил в него при задержании, изображал из себя президента, а нас представлял своими служащими, — хохоча, дополнил Сергей, вовлекая женщину в повторное состояние безудержного смеха. — Шустов там едва сдержался. Хотя наш ОМОН ржал на всю квартиру.       — Чудаки!       Власова улыбнулась, повернув голову налево, и остолбенела. Смех мгновенно куда-то пропал, шутка Майского забылась.       Всего в нескольких метрах от них, в переговорной, пылко и без остановки целовались Данилов и Градецкая, не замечая никого и ничего вокруг, с каждым новым поцелуем они прибавляли энтузиазма, и вот уже мужчина перевёл обе руки за спину возлюбленной, спустив правую на талию, левую — на шею майорши, она расположила одну ладонь у воротника его рубашки, вторую — на его плече. Он улыбался…       Маргарита смотрела на происходящее и не могла поверить в реальность сего. Как ни странно, Сергей зевнул, даже не обратив внимания на комнату, и ушёл в буфет, потирая сонные глаза. Там его ждал диван.       Капитан же сглотнула оцепенение, достаточно насмотревшись, и влетела в переговорную как ястреб, стремительно оторвав Градецкую от Данилова.       Мужчина напрягся, проявив скулы, оторопев.       Власова же хмурилась на нем, наблюдая и недовольство подруги.       — Рит, что ты делаешь?       — Я? Это ты что творишь! Что вы оба творите?! Как он тебя надоумил поцеловать себя? Ты же с Пашей!       — Что? Но это… — Виктория посмотрела на мужчину, изогнувшего брови, и похлопала глазами, затем вернув потерянный взгляд на Маргариту. — Это он…       — А, ну я поняла как, — усмехнувшись, стрельнула глазами в коллегу Рита. — Может ещё в кровать её затащил бы? Ну так, под предлогом скидки на новый матрац. Подарок с днём рождения. Неординарный и очень любимый тобой приём, — она смотрела на Степана, затем вернув взгляд на Вику. Та провела пальцами по губам, томно хмурясь в пол. — Об этом никто не должен знать, — заключила Власова, выдохнув подступившее раздражение, и опустила глаза на севшую в кресло подругу, опершуюся руками о его ручки и сглотнувшую подступивший ком.       В буфете раздался свист ошарашенного Шустова. Мужчина был под огромным впечатлением от рассказа возлюбленной и смотрел на неё выпученными глазами. Она же налила чай себе и спутнику и пожала плечами. Отпила немного, пока капитан продолжал справляться с шоком.       — Стой, но как это? А как же Паша?       — Он ничего не знает и не узнаёт, — сделала акцент на последнем сказуемом Власова, властительно опустив взгляд на баллистика. Тот кивнул, уже расслаблено. — Вика тогда была абсолютно не в себе.       — А ещё подобное случалось?       Шустов изогнул бровь от любопытства, сев напротив женщины. А она проследила за его перемещением с полущуром, снова отпив чая, и твёрдо ответила, в душе прекрасно осознавая ложь.       — Нет.

***

      Холодный день сентября вобрал в себя все понурые оттенки осени, проливные дожди случались час за часом, не давая продохнуть голой, мокрой земле. Ярый ветер помогал усугубить унылость, скрыл последние лучи яркого солнца за грузными тучами. Ещё недавно облачённые в лёгкие куртки и туфли или иную простую обувь жители Москвы спрятались в более тёплой одежде, дополнили свой образ зонтами.       Настроение многих зависело от погоды, но, взглянув на единицы, можно было подметить будто все происходит наоборот. Некоторые обстоятельства жизни не позволяли поселить ни тени улыбки. Лишь боль, терзание израненный души, скорбь от потери. Слабость человечества — сострадание и тоска. Что может подпадать под столь мрачные писания?       Если только самые страшные повороты в жизни, беспощадные превратности судьбы.       Будни сотрудников могли оставаться прежними: обычный режим работы, расписанные роли в расследовании, места, ситуации. Изменила обыденность знакомая служащим в ФЭС смерть. Отличия выражалось в соотношении коллег и данного понятия; из раза в раз они встречали горечь на лицах потерпевших, слёзы в глазах матерей, отцов, их эмоциональное выгорание. А теперь им довелось влезть в шкуру всех вышеперечисленных лиц. Они стояли на среднего размера площади, будто работу по расследованию за них сделают, а преступники подождут. Но криминальный мир не стоял на месте. И все равно не привлекал правоприменителей в сложившейся обстановке.       Рядом с собранной Рогозиной расположился Султанов, такой же скупой на эмоции; с другой стороны полковника Круглов. Мужчина тоже не выделялся впечатлительностью. Потому что уже бесполезно расстраиваться, ничего не изменится, время не повернуть вспять. Галина присутствовала в чёрных платке, пальто, сапогах; формы не увидеть — застегнуты все пуговицы, что не мудрено, ведь на улице далеко не тепло. Министр распахнул одежду, и его награды показались округе.       Только никто на них не смотрел.       Поголовно Федеральная экспертная служба была облачена во все темное. Похороны радости не вызывали, как и иных позитивных или нейтральных чувств. У трибуны образовалась пустота, еще не заполненная речами сотрудников МВД. И их близких. Они просто всматривались в плакаты друзей и коллег, вывешанные по бокам от центра. Их лица там улыбались, но тела в реальности расположись теперь в тесных коробах и оказались заперты навечно. Больше всех суетилась Власова. Она никак не могла принять действительность, ей хотелось уйти от этого, что было невозможно. Женщина то и дело поправляла рукава пальто, обращая на них все своё внимание. Лишь мысли прерывали её занятие.       Проносились одни и те же фразы.       Рита держалась из последних сил, подбадривал её Шустов, придерживающий возлюбленную за плечо и стойко выслушивал симфонию смерти от рядовых полицейских. Традиция прощания с героически погибшими всегда сопровождалась музыкально.       Площадь привлекала народ, который тут же удалялся, рассмотрев все детали. Тихо проливала слёзы Белая, уткнувшись в руку обнявшего её Котова, тоже было с Соколовой, вцепившейся в Лисицына; Амелина и Тихонов отрицательно мотали головами, не могли принять утрату, Антонова и Селиванов переглянулись с некой тревогой. Со своими прощаться труднее всего.       Наконец молчание прервалось. К трибуне вышел Султанов. Осмотрел присутствующих, тяжело выдохнул и приступил к озвучиванию мыслей, накопившихся за время приготовления к публичному выступлению.       — Друзья. Сегодня мы понесли бремя потери, сожаления, скорби. Как известно, сложные операции по поимке наиопаснейших злодеев всегда проходят нетрадиционно. Самые страшные отклонения от плана — смерть бойцов. И как бы не звучало в ваших сердцах мое мнение, они все равно погибли не зря. Они отдали долг всем нам, избавили столицу от жестоких убийц, правда высока цена победы. Минута молчания в день уважения к отличным… солдатам Родины.       Он сложил руки у живота и отошёл от трибуны, опустив голову. Другие повторили, услышав стук стрелки часов. Рогозина все прогоняла другую развязку случившегося, альтернативный исход задержания, не могла смириться с утратой. Её взгляд пал на девушку, покорно послушавшуюся министра. Ведь та потеряла больше, чем все остальные. Не только коллегу по работе, но и супруга. В очередной раз.       Градецкая стояла с каменным выражением на лице, плакать уже не было сил и нечем: она давно растратила запас слез, вылив их в подушку. Может быть, она жалела и омоновцев, полегших в том же бою, а может и нет. Девушка ставила семью выше всего остального и способна пренебречь солидарным мнением и скорбью.       Стук ее коротких сапогов раздался по площади, когда минута молчания прошла, и Султанов направил вытянутые руки на неё, сочувственно глядя в стеклянные глаза. Власова волнительно вглядывалась в черты подруги, стараясь найти хоть каплю печали, хотя и помнила бессонные ночи, когда плач той раздавался каждые пять минут. Маргарита переглянулась с Игорем, ожидая речь майорши. Та не заставила себя долго ждать, все же начав.       — Мы понимаем, на сколько дорог нам человек только тогда, когда его теряем. До этого момента хорошие качества растворяются в рутине недовольства и суеты. Общество поглощает индивидуальные черты, затемняет личностный интеллект, вместо него оставляя след единообразного мнения. Даже если я скажу: давайте ценить то, что имеем, уже сейчас — вы все равно не послушаете. В этом суть нового времени. И жить в нем больше нет сил. Но их приходится искать, иначе существование ложно. Я не знаю, как долго можно поддаваться общим правилам. Буду стараться следовать им, однако как раньше просто уже не будет.       Она осмотрела коллег и друзей, повернула голову на плакаты с изображениями Гранина и омоновцев и безмолвно спустилась по широкой лестнице, не думая о сказанном ранее. Потому что уже не верила ни во что, даже в собственные убеждения. Ей стало все равно.       Точнее, так думала она.       Раздавшийся залп орудия следом заставил её расколоть защитную оболочку, последующий и вовсе от неё избавиться. Девушка выдохнула с дрожью, прогоняя перед глазами одну и ту же картину в морге, рядом с Антоновой. И Даниловым, который расположился рядом.       Мужчина проводил много времени неподалёку от неё, ей так было спокойнее. И потому теперь, снова опустив голову, не в силах слушать очередной залп и речь Рогозиной и Круглова следом она закрыла рот рукой, чтобы не закричать от обиды на мир, а Степан крепко сжал её свободную руку, оглянув едва не сорвавшуюся Викторию. Которая медленно повернула к нему голову, смотря куда-то сквозь него. И все равно не выдержала.       — Я ненавижу это все.       Расслышал мужчина через плотно закрытый рот и обнял девушку за плечо, опустив на неё напряжённый взгляд,       — Сосредоточься на одном. На мне.       Она не посмотрела в ожидании объяснения. Она поняла, что он имел в виду. Косвенно виноват. Признал вину. Всегда признавал… и ей не врал.       Задумчивая Власова перевела взгляд на подругу, крепко державшую за руку Степана, и нахмурилась, быстро остудив нрав. Если той так спокойнее, то лучше не трогать.       Простая истина, так удачно применимая…       Но все могло быть иначе.