Нож для колки льда

      Из Оттавы до Кингстона, где цирк собирался базироваться неделю, ехать было два часа, и приезд Ренджуна вечером воскресенья не имел особенного смысла, ведь отправление было назначено на утро понедельника. Ренджун проснулся в семь от того, что кто-то коснулся его плеча.       — Доброе утро, — шепнул Джено, и хотя Ренджун вовсе не разделял его точки зрения, нашел в себе силы улыбнуться.       На завтрак он не пошёл: выпил кофе и переоделся в джинсы и пушистый свитер, пока Джено не было, а потом уткнулся в телефон, бездумно листая ленту новостей. Не смотря на выпитый кофе, Ренджуна знобило. Вчерашний ужин ворочался камнем в животе и все так же просился наружу — Ренджун уложил ладонь чуть выше пупка, силясь подавить неприятное чувство, и оно и правда потихоньку стало отступать.       Через полчаса вернулся Джено. Под удивлённым взглядом Ренджуна он деловито проверил дом на колесах, сунул забытую кружку в кухонный шкафчик и удовлетворённо кивнул.       — Пойдём, — сказал он. — Я уже пристегнул трейлер. Пора выдвигаться.       Рядом с домом на колесах на расчистившейся стоянке стоял старый форд, на переднем сидении которого, закинув ноги в чёрных леггинсах на приборную панель, сидела девушка. Её раскосые глаза сверкнули, когда Ренджун подошёл ближе. Она мило улыбнулась и помахала растопыренный ладошкой, и Ренджун неуверенно улыбнулся в ответ, оборачиваясь, терзаемый сомнениями, ему ли адресовано приветствие.       — Хей! — воскликнула девушка, когда он уселся на заднее сиденье. — Я Сыльги, девушка этого зануды. Ты любишь мармеладных медведей? — она разорвала упаковку мишек Гамми и ткнула в лицо Ренджуну, и тот вежливо поблагодарил, взял мармеладку и сунул её в рот. Джено сел за руль и пристегнулся, неспеша вырулил на шоссе, где тянулась вереница машин цирка.       За эти два часа Ренджун успел узнать, что Сыльги состоит в труппе воздушных гимнасток, живёт вместе с Айрин, у которой ледяной взгляд — «Но ты ей понравишься, потому что похож на котёнка», — каждый раз сбегает в бар, когда они приезжают в очередной город на пути следования цирка, и ненавидит мак эн чиз Куна — «Да это никто есть не может, я отвечаю! Он почему-то решил, что раз Джонни американец, то без ума от этих макаронов».       Это было словно опять вернуться в школьное время, где заводить знакомства просто, и за плечами нет тянущего багажа ошибок и предубеждений, а совместная дорога ведёт вас к волнительным приключениям, и проходить их вместе с хорошим другом весело и интересно.       Ренджун, рассеянно слушая оживленный щебет девушки, невольно вспомнил свои пятнадцать, когда его семья всё ещё была семьёй.       Поездки для Ренджуна всегда оставались особенным временем. В детстве он каждое лето отправлялся с родителями и младшей сестрой в маленькое турне вдоль побережья Онтарио. Они останавливались в пригородных мотелях, долго гуляли, купались и, устроившись в прохладной тени деревьев, ели приготовленные мамой сэндвичи, запивая сладкой, шипучей и вредной газировкой.       Сейчас это время казалось светлым, пустым фрагментом прошлого — прозрачное розовое стёклышко разбившихся очков.       Больше не было никаких путешествий. По крайней мере тех, что Ренджун так нежно любил: с полузаброшенными парками, пустыми пляжами и тихой, звенящей тишиной провинции, где выйдя из мотеля рано утром можно было увидеть, как по ту сторону шоссе стоит, любопытный и нежный, тонконогий олень. Ренджун помнил ту встречу, будто один из своих ярких снов: раскосые глаза лесного чуда были печальны, будто уже тогда он видел в хрупком, замершем в дверях мальчишке, этого тревожного, несчастного мужчину, которым Ренджуну предстояло стать.       Ренджун тосковал по этим воспоминаниям так, как тоскуют по утраченной дружбе: он больше не был тем наивным ребенком, полным надежды и сил, и родители не относились к нему так же, как раньше. Он сам сломал их хрупкую идиллию, когда был недостаточно осторожен и позволил узнать, что симпатичный одноклассник приходит к нему домой вовсе не для того, чтобы вместе делать домашнее задание.       Отец застал их целующимися. Не будучи даже особенно верующим католиком, он заставил Ренджуна вслух читать Библию — три долгих часа, стоя на коленях. Наверное, уже тогда Ренджун должен был понять: ничто не будет так, как прежде.       Отец словно разом остыл, заледенел изнутри — его взгляд был равнодушным и презрительным, когда останавливался на Ренджуне. И это был такой острый, разительный контраст между тем, как он смотрел на малышку Джой — его единственную дочь на три года Ренджуна младше, и Ренджуну было так завидно и больно, что дыхание перехватывало.       Наверное, потому он продолжал так отчаянно искать что-то, чем можно заполнить эту жуткую, жадную бездну внутри. Он не мог жить, дышать и думать, если не чувствовал, что хоть кому-то нужен, для кого-то особенный.       «Я люблю тебя, Ренджун. Я никогда тебя не оставлю».       Донхёк осыпал его подарками, проводил вместе всё своё время, сладко обнимал на шелковых простынях и улыбался блаженно и мягко, когда глядел в его глаза — так, будто никого в этом мире кроме Ренджуна не было, будто он был всем, что ему необходимо.       Донхёк, который обливал его коллегу обжигающим кофе за то, что тот посмел с Ренджуном говорить.       «Он флиртовал с тобой! Разве ты не видишь?»       Срывался с репетиции, когда Ренджун проходил мимо, лишь для того, чтобы зацеловать его до опухших губ в гримёрке.       «Ещё минутку, малыш. Пусть ждут, мне наплевать».       После тяжёлого дня приносил бутылку дорогого вина, покупал для себя коллекционный бренди, который хранил в кухонном шкафчике ренджуновой квартиры и медленно потягивал один стакан весь вечер, не забывая наполнять чужой бокал. А потом, когда Ренджун, подогретый изнутри, разнеженный, горячий и потерявший всякую совесть, раздвигал перед ним ноги, долго и нежно его трахал. Шептал на ухо:       «Я люблю тебя. Давай, сладкий. Сможешь кончить для меня ещё раз?»       Ренджун думал, что не сможет, но всё равно кончал. Он растекался по простыням, позволяя Донхёку использовать своё тело для удовольствия, и сам не замечал, как приходил к финалу ещё раз.       Донхёк любил кончать внутрь, и Ренджун каждый раз чувствовал себя грязным и желанным в одинаковой мере — он позволял делать с собой всё, что было угодно чужому развращенному сознанию, и от одной лишь мысли о том, что Донхёк хочет и может с ним сделать, лихорадочное, тяжёлое возбуждение вспыхивало отчаянно и ярко.       Донхёк любил его. Больше, чем кто либо. Больше, чем Ренджун мог вынести. И Ренджун должен был быть ему благодарен за всё, что тот для него делает.       Кажется, все люди действовали во имя любви. И что-то с этой любовью было не так, раз за неё приходилось так дорого расплачиваться.       Родители тоже утверждали, что любят Ренджуна, хотя и смотрели, как на раздавленную лягушку.       «Мы всегда рады тебе, ты ведь знаешь, детка?»       О, Ренджун знал. Знал, что мама снова будет старательно улыбаться ему и пытаться сглаживать острые углы отцовских слов. Даже если сейчас, семь лет спустя, он научился вежливости, отношения к Ренджуну не поменял.       «Твои наклонности».       Это было как плевок в лицо каждый раз. Горло сжимало спазмом, и ужин полз по пищеводу вверх, кислотой горча на корне языка.       Малышка Джой могла приводить своих бойфрендов познакомиться с родителями. Она могла прогуливать колледж, не появляться дома до полуночи, заниматься танцами, вышивкой и смешиванием коктейлей — она могла быть той, кем хотела, и быть любимой, пока Ренджун оставался разочарованием своих родителей, что бы ни делал.       Самое смешное, что по меркам общественности он был вполне себе успешным: окончил академию искусств, и даже работал реквизитором в Королевском театре. Встречался с одним из ведущих артистов — его имя пестрело красками с плакатов. Восходящая звезда, гордость театра, Солнце Торонто. Если бы Джой привела Донхёка для знакомства, отец был бы им очарован, но тот встречался с Ренджуном, а значит, видеть его никто не желал. Впрочем, не то, чтобы Донхёк хотел их видеть — о, родителей Ренджуна он ненавидел со всей страстью.       «Мне плевать, что они твои мать и отец. Если они относятся к тебе так дерьмово, я не хочу знать их».       Ренджун мечтал сказать то же самое, но никак не мог убедить даже самого себя в том, что научился не любить их. Это было глупо. Ренджун был глупым — что бы он ни делал, всё становилось лишь хуже. Донхёк был единственным источником радости, мнимого успокоения в те дни. Его семьёй, его солнцем.       А потом Ренджун встретил своего школьного друга Марка, которого не видел больше пяти лет. Они засиделись в баре, и… да, Ренджун сам был виноват в этом.       Родители Марка являлись ревностными католиками, но даже будучи воспитанным в религиозной семье, он не осудил Ренджуна, когда узнал, что тот имеет «плохие наклонности», хотя лицо его порозовело от смущения и непонимания. Марк был слишком хорошим, чтобы кого-то презирать: он сочувственно поглядел на дрожащие ренджуновы коленки, хранящие фиолетовые пятна гематом от вчерашнего наказания чтением вслух.       «Это поможет. Я после футбола вечно в синяках хожу», — сказал он, вытягивая из рюкзака тюбик с мазью, и улыбнулся широко и солнечно.       И тогда Ренджун глупо, отчаянно в него влюбился. Это чувство было сильным до боли в груди: Марк встречался с красоткой Чеён из команды чирлидинга, и Ренджун провёл не одну ночь, рыдая в подушку и представляя, как они целуются.       Сейчас, столько лет спустя, Марк был всё тем же. Он очаровательно смеялся, льнул к Ренджуну, и был таким собой — искренним, по-детски радостным, — обнимал его тепло и крепко в тёмном, уютном уголке на мягком диване. За окном мела февральская сказочная метель, стучалась снежинками в стекло, но Ренджуну было совсем не холодно. Он уложил тяжёлую, хмельную голову на чужое плечо и закрыл глаза. От Марка пахло сладко грушевым Рислингом, свежим парфюмом и чуть-чуть ментоловыми сигаретами.       — Прости, что был трусом, — шепнул он на ухо, щекоча кожу горячим дыханием. — Сейчас… кажется, я стал слишком взрослым для того, чтобы продолжать бояться.       Ренджун отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза, и Марк, кусая губы, вздохнул.       — Ты мне в школе нравился. Очень.       Сердце внутри ёкнуло, срываясь на заполошный, сумасшедший стук, и во рту пересохло. Ренджун глупо уставился на Марка, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли, но тот вдруг протянул руку, укладывая ему на щёку, а потом склонился ниже.       Это был даже не полноценный поцелуй: простое касание губ. Но в Ренджуне говорила бутылка Рислинга, а ещё остатки детской влюбленности, и он уронил стыдный, короткий всхлип. Рот Марка раскрылся, втягивая нижнюю губу внутрь своей горячей влажности, пуская колючие сладкие мурашки пробежаться по всему телу волной. Но до того, как Ренджун успел ответить, или отстраниться, или сделать хоть что-то — столик перед ними опрокинулся, и стеклянные бокалы, пустая бутылка и столовые приборы с грохотом полетели на пол, туда же, где лежало раздавленным ренджуново сердце.       Напротив, в распахнутой куртке, задыхающийся и разъяренный, стоял Донхёк, и лицо его было восковой маской ужаса и гнева. В руках он держал нож для колки льда.       Этой весной вся привычная жизнь продолжала рушиться, как непрочная башня из кубиков, и Ренджун не знал, рад он этому или жалеет. Теперь он явно выглядел жалким неудачником, фриком — собирался колесить с бродячим цирком по стране, жить в трейлере, пропитываясь запахами леса, животных, пригородных кафе и копеечных прачечных, где будет стирать свои белье и одежду.       Но разрушенная жизнь всё ещё оставалась жизнью. Его собственной, и ничьей больше. Никто не мог отбирать её у Ренджуна, даже обещая взамен свою любовь.       Донхёк хотел и мог превратить всё его существование в полнейший ад. Может, даже убить его. Так же, как тем вечером он попытался убить Марка.