Нож для колки льда

      Ренджун знал, что алкоголь был мощным депрессантом. Но он сам в последнее время был депрессантом, и потому продолжал глупо надеяться, что минус на минус даст плюс. Может, математика так и работала. Но вовсе не ренджунова жизнь, ведь он снова пил, забываясь в обманчивом, искусственном удовольствии. Сегодня, впрочем, оно было не таким едким и фальшивым, ведь рядом был Джено.       Рядом с ним было спокойно. Так, как не было раньше, кажется, ни с кем и никогда — Ренджун утопал в этой уютной тишине, кружился, словно чаинка в чашке.       Может, причина этого покоя заключалась в том, что Джено был занят и встречался с девушкой, или в заботливости, с которой он продолжал таскать Ренджуну выпечку с завтрака, чтобы тот не пил голый кофе, или в том, что каждый ужин он уходил от друзей и сидел рядом за дальним столиком.       Пить с ним в тишине трейлера было уютно, хотя Ренджун никак не мог перестать думать о том, что сегодня увидел.       Заканчивалась вторая неделя гастролей Neoculture Dream, и они стояли в Бельвиле. Ренджун, к своему стыду, до сих пор не знал, кем работает в цирке его сосед по трейлеру, и потому открыл завесу заднего входа шатра с любопытством.       Три огромных полосатых животных сидели на цветных тумбах. Они вставали, прыгали и кружились по команде — Ренджун застыл с открытым ртом, чуть не выпустил из рук концертный костюм, принесённый после мелкого ремонта. Он не заметил, как подошёл ближе, завороженный опасностью и грацией тигров, и Джено вдруг обернулся. Взгляд его был тяжёлым и сосредоточенным, но тут же смягчился, стоило ему коснуться чужого лица. Улыбнувшись уголком рта, Джено поманил Ренджуна пальцем.       — Не бойся, — сказал он. — Иди ко мне. Пока я рядом, никто не причинит тебе вреда.       Это звучало двусмысленно — как самая страшная и отчаянная мечта, и Ренджун, послушно перекинув ногу через ограждение, ступил на опилки. Сердце билось в глотке, и колени дрожали. Джено опустил руку на его талию, притягивая к себе, перехватил ренджунову ладонь.       — Его зовут Зевс, — шепнул он, переплетая их пальцы перед тем, как опустить на большую пушистую голову тигра.       Ренджун вдохнул запах опилок, сахарной ваты и попкорна, мешавшийся со сладковатым, диким душком зверя. Тигриная шерсть была шелковистой и ухоженной, словно у домашней кошки, но он всё равно был опасен. Пугающий и прекрасный зверь, добрый, лишь пока ты ласкаешь его.       «Я никогда не сделаю тебе больно! Ренджун, ты же веришь мне?»       Ренджун не верил. Больше нет, не после того, как ощутил горячую, липкую кровь на своих пальцах.       Воспоминание прошило его электрическим разрядом, Ренджун вздрогнул, прижимая к себе руку.       — Пожалуйста!.. — против воли вырвалось из груди. — Не надо!       Джено отстранился, чтобы оглядеть его лицо неторопливо и внимательно.       — Ш-ш-ш, — он погладил по спине, разгоняя дрожь. — Я уже закончил. Хочешь, выпьем вместе? Ты можешь подождать меня здесь.       Кивнув, Ренджун отошёл в сторону, уселся на широкое ограждение арены. Неловкая фраза, оброненная им минутой назад, кружилась навязчиво в голове, будто комар в темноте комнаты. Надо было что-то сказать:       — Тебя когда-нибудь кусали эти большие кошки? — уронил Ренджун, принимаясь разглаживать складку на концертном костюме, который держал в руках.       Зевс лениво зевнул, склоняя тяжёлую голову в равнодушии. Сегодняшняя тренировка уже кончилась, и ему мечталось о комфорте вольера, свежем мясе и сне. Подчиняясь Джено, он покорно зашел в маленькую транспортировочную клетку, к временному дискомфорту явно привыкший и относящийся к нему с равнодушием буддиста. В отличие от него, двое других тигров — Блейк и Тарт, как Ренджун узнал позже, — беспокойно ворчали и глядели на своего дрессировщика с нетерпением и недоумением, когда, подчиняясь блестящей палочке, были вынуждены войти в свои клетки.       Ренджун, завороженный их тяжёлой бесшумной поступью, не сразу расслышал ответ:       — Однажды Блэйк и Зевс сцепились, и я разнял их, не очень удачно, — он коснулся плеча, по памяти очерчивая две продольные полосы шрамов, протянувшиеся вдоль бицепса. Ренджун успел заметить их ещё тогда, в первый вечер, стоило Джено снять футболку, но почему-то подумал, что происхождение этих розовых полос иной природы. Впрочем, мало кто на его месте сходу решил бы, что подобную рану можно получить от когтей огромного хищника, столь редкого здесь, в Канаде.       — Тогда мне повезло, что Джисон оказался рядом, чтобы окатить нас всех из брандспойта, — защелкнув задвижку на клетке, Джено потянулся, разминая шею. Тренировочная толстовка его поднялась, обнажая узкую полоску кожи на животе, и Ренджун поспешно отвёл в сторону взгляд.       — И ты простил их за то, что они сделали тебе больно? — Ренджун не знал, зачем спрашивал, и Джено, на мгновение потерявшись в удивлении, пожал плечами.       — Они же не специально. Если бы это было сознательное нападение, то вопрос решался бы иначе.       Наверное, Джено был прав. Но даже если бы тигр сделал это нарочно, смог ли бы он вот так просто отказаться от него?       И как понять, что дикое животное, ревнивое, ласковое и опасное, действительно собиралось перегрызть тебе глотку, а не попросту увлеклось дракой с соперником?       После короткого ужина Ренджун, утомленный рабочим днём, был рад растянуться на постели. Он благодарно принял из рук Джено чашку с недешёвым виски, забавляясь мыслью о том, как Донхёк скривил бы лицо, предложи ему кто-нибудь подобное. В этом было разительное, влекущее отличие Джено: он не делил вещи на дорогие и дешёвые, носил брендовые ботинки со свитером из Primark, ему было плевать, из чего пить, если содержимое чашки его устраивало. А ещё он любил девушек. Ренджун тоже с радостью испытывал бы влечение к ним, но так уж вышло, что он предпочитал член в заднице.       — Почему вы с Сыльги ссоритесь? — спросил он, и Джено взъерошил волосы, усталым взглядом уставившись куда-то в непроглядную черноту мартовского вечера.       — Думаю, я не могу дать ей то, чего она хочет.       — Ты так думаешь?       — Ты прав, — усмехнулся горько Джено. — Я знаю.       Ещё лет пять назад Ренджун сказал бы, что его проблему можно решить разговором по душам. Но сейчас он знал наверняка: обсуждение не было панацеей, оно могло не работать совершенно, если один из двоих не желал понимать и слушать.       «Перестань устраивать сцены ревности. Ты переходишь все границы. Что будет дальше? Убьёшь человека, который меня коснется не так, как тебе хочется?»       О, если бы Ренджун знал, как близок был к правде.       «Убью, если понадобится. Малыш, я просто слишком сильно люблю тебя».       Уже тогда он должен был задуматься о том, что гнев Донхёка однажды может вспыхнуть, извергаясь радиоактивной лавой, сожжёт до тла, уничтожит всё на своём пути.       — Почему любовь — это так сложно? Разве я многого прошу: кто-то близкий рядом, кто-то, кто будет любить меня в ответ, а не попытается сломать?..       Охваченный неестественным жаром, Ренджун стащил свитер и джинсы, оставаясь лишь в белье и белой рубашке. Это было глупо: рассказывать о причинах ухода из Королевского театра и поспешного побега из Торонто, но он так устал держать всё в себе, ведь даже Джой — тем более Джой, его милая сестра, искренне о нём беспокоящаяся, — не знала всей картины. А Джено был сочувственным недо-другом и пере-незнакомцем, и у него тоже были проблемы на двоих. Рассказать ему о своей боли хотелось — обменять один секрет на другой.       — Донхёк всегда был ревнивым. Он выбросил вещи, подаренные мне бывшим парнем уже в первый день, когда мы начали встречаться. Но в остальном, кажется, он оставался совершенно нормальным: лишь изредка всплывали странные эпизоды вроде бурной реакции на моё опоздание домой или отсутствия ответа на телефонный звонок в течение часа. Донхёк оказал мне огромную поддержку в то время: всегда умел пошутить так, что слёзы отступали, следил за тем, чтобы я не забывал поесть — даже доставку готовой еды на дом организовал. Внёс залог за новую квартиру, когда меня выгнали из прошлой. Мы были вместе четыре года, и мне казалось, что я знаю его тысячу лет. Донхёк стал мне семьёй, самым близким человеком. Он говорил, что будет любить меня за всех, что мне больше никто не нужен.       — Кажется, всё стало хуже полгода назад? Или год? Тогда Донхёк разгромил половину реквизиторской, и ударил моего коллегу, когда решил, что тот оказался слишком близко. Мы склеивали макет для спектакля: большое дерево, и я стоял на стремянке, пока Чону держал её, чтобы не шаталась. Видишь ли: когда ты встречаешься с кем-то настолько ревнивым, как Донхёк, один тот факт, что твоя задница находится на уровне чужих глаз, означает скандал. Чону был женат, но Донхёку это не показалось убедительным. Он сломал ему нос, и потом месяц оплачивал больничные счета. Чону он бросил только сухое «мне жаль». Но когда я на него накричал, вдруг начал извиняться. Плакал, говорил, что не сможет жить, если я уйду от него, что подобное больше не повторится. И я простил.       — Мама ушла от его отца к любовнику, когда Донхёку было тринадцать, и больше не вернулась. Тот мужчина хотел увезти её в другую страну, даже купил там дом. Ни Донхёку, ни его отцу места в этой новой жизни не находилось. Мама должна была превратиться в мираж, подвижную картинку в окошке Скайпа — Донхёк сказал, что раз так — она может убираться к чертям, что она больше не нужна им. А потом дорожная авария разом унесла жизни мамы и человека, отобравшего её. Донхёк, осыпавший её проклятьями, не успел даже попрощаться, и последним, что он сказал ей, было «ненавижу». Донхёк был уверен: не отпусти её отец в тот раз, она до сих пор была бы жива. Позлилась бы на них, но потом всё равно простила — ведь когда любишь, не простить невозможно.       — Он думает, ты обязан простить его, что бы он ни сделал? — нахмурившись, Джено покрутил в руке чашку. — Ренджун, я знаю, что не имею никакого права тебе что-то советовать, но Донхёк опасен. Ты ведь понимаешь это? — он выглядел неожиданно серьёзным, и Ренджун покачал головой, сам не зная, хочет согласиться или возразить.       — Донхёк… он не плохой. Просто эмоциональный очень. Он действует под влиянием момента, а потом раскаивается. Все эти годы он был единственным, кто оставался на моей стороне, а я его бросил. Понимаешь, я не мог больше. Он пытался убить моего друга, привязал меня к кровати, и…       Было больно.       Горло сдавило спазмом. Ренджун часто заморгал, вцепляясь в чашку, сделал судорожно глоток.       Может, он и правда не должен был так поступать? Но Донхёк чуть не убил Марка, и Ренджун не мог забыть, как тонкий и острый нож для колки льда вошёл в чужую плоть, протыкая её насквозь. На месте неё должна была быть маркова шея, но тот успел выставить ладонь. Тогда Ренджун обхватил Донхека обеими руками, и тот вдруг закинул его к себе на плечо, выволок наружу и бросил в машину, будто мешок с тряпьём. Кричать было бесполезно. Вырываться тоже. Если Донхёк хотел получить что-то — кого-то, — то он всегда получал.       Ренджун должен был бежать, оставить Донхёка, пока больше никто не пострадал. И пока сам ещё был жив — Ренджун так явно представил вдруг, что Донхёк вот-вот откроет дверь, чтобы ворваться внутрь. Острый крик родился в груди, он вырвался наружу, разрезая тишину вечера, и Ренджун дёрнулся, выронил чашку. Виски расплескался по кровати и одежде, и прохлада его остудила кипящую панику, взамен принося стыд.       — Мне совсем нельзя пить, — простонал Ренджун, подбирая посуду.       Кровать была безнадежно испорчена, и рубашка намокла — она противно липла к телу, и гуляющий сквозняк пробежался по коже.       — Раздевайся, — шепнул Джено, отставляя в сторону свою чашку.       Ренджун вздрогнул, ощущая стыдный укол возбуждения. Джено не знал, что был искушением в самом его незамутненном виде, одетый в свои узкие брюки карго, обтягивающие сильные ноги, и белую футболку, едва заметно задравшуюся и обнажающую резинку белья. Он выглядел, как модель с рекламного фото какого-то casual wear бренда — небрежно-сексуальный, будто не подозревающий о своей привлекательности, и Ренджун ухватился за бутылку виски, сделал глоток, силясь подавить тревожное, сладкое волнение. Жидкость обжигающе прокатилась по горлу и опустилась в живот, заставляя пожар внутри вспыхнуть лишь ярче.       Джено ждал. Смотрел своими невыносимыми глазами, и под настойчивым их взглядом пальцы не слушались. Ренджун беспомощно заворчал, пытаясь расстегнуть пуговицу, покачиваясь на нетвердых ногах, и Джено вдруг потянул его на себя, усадил на кровать между разведенных бёдер и ловко расстегнул рубашку, сдернул её и положил на столик.       — Почему тебе нельзя пить? — спросил он, опаляя влажным дыханием чувствительное ухо, и Ренджун зажмурился, в алкогольной поволоке отвечая бесстыдно и честно:       — Потому, что когда я пью, много болтаю. А ещё мне хочется.       — Хочется чего? — неторопливо Джено погладил его по бокам, будто невзначай оставляя ладонь на животе. Руки его были сухими и горячими. Дыхание сбилось, и возбуждение стало почти болезненным, сладко-горьким, туманящим рассудок.       — Просто: хочется, — пробормотал Ренджун. — Но не бойся. Я не буду к тебе приставать.       Наверное, этот короткий смешок ему почудился. Джено помог улечься на постель, а потом стянул с себя футболку и брюки.       — Я не боюсь, — сказал он, поднимая одеяло, чтобы прижаться ближе, накрыть их обоих. — Твоя кровать мокрая, поэтому сегодня давай поспим вместе, — Ренджун сонно кивнул, утыкаясь носом в подушку, пахнущую знакомо и волнующе чужим шампунем.       Губы Джено были так близко. Их манящая мягкость краснела в полутьме ночника, и Ренджун, поглядев последние мгновения, отвернулся. Он успел сделать слишком много ошибок, и позволить себе ещё хоть одну было бы непростительной беспечностью.