Нож для колки льда

      — Думаешь, твой характер будут терпеть? Надо уметь уступать, Ренджун.       Открыв глаза задолго до рассвета, Ренджун уставился в потолок. Остатки сна всё ещё бродили в его голове: лицо матери, и эти слова, что он слышал, будто на повторе, с самого детства.       Никто не будет тебя понимать.       Никто не будет тебя терпеть.       Никто не будет тебя любить, пока ты не станешь таким, каким хотят тебя видеть.       Сколько бы Ренджун ни делал, всё было мало. Его усилий никогда не было достаточно, и старания раз за разом оказывались пустыми и бесплотными — что в отношениях с родителями, что в этой бесконечной погоне за любовью, и он ощущал, что начинет потихоньку задыхаться.       А потом появился Донхёк, и Ренджун впервые вдохнул полной грудью.       Он помнил тот день, как вчера: стоял душный июнь, и Ренджун подписал контракт с Королевским театром. Ещё в гулком мараморном холле он позвонил маме, чтобы рассказать — радость не помещалась в груди, Ренджуну хотелось смеяться и ликовать, а мама сказала:       — Тебе стоило посоветоваться вначале с нами. Реквизитор? Это что вообще за профессия?       Ренджун ощутил, будто его ударили. Непрошеные слёзы накатили волной, защипали глаза, и он, выслушав родительскую тираду, тихо попрощался и отключил телефон. Выйдя на улицу, Ренджун сел на лавку в крохотном сквере напротив — папка с подписанным договором в руках, сумка через плечо, взятый на вынос недопитый кофе, — и ощутил себя таким одиноким.       Жалкий неудачник. Никчёмный, глупый и никому не нужный.       Голова закружилась. Ренджун уставился на свои дрожащие влажные ладони, часто сглатывая, пытаясь пробиться через спазм в горле, и вдруг кто-то шагнул навстречу. У незнакомца были испачканные пылью дорогие кроссовки и широкие джинсы, будто из восьмидесятых, яркая футболка с принтом. А ещё солнечная, мягкая улыбка и грустные глаза.       — На, — сказал он, протягивая воздушный шарик, и Ренджун механически ухватился за тонкую ленточку. — Не благодари. Всё равно я украл его, — и рассмеялся вдруг, так задорно, по-детски, что Ренджун ощутил, как ответная улыбка трогает его губы.       Это был Донхёк. Тогда ещё совсем не звезда театра, а просто Донхёк. Начинающий актер, стащивший гелиевый шарик из декорации для спектакля, чтобы подарить человеку, у которого был плохой день.       Вспоминать об этом сейчас было тоскливо и сладко, и Ренджун рассеянно подумал о том, как много времени прошло с тех пор, и как они оба изменились — разве мог он вообразить тогда, что тот самый смешливый и улыбчивый парень сможет поднять руку на человека, что он будет злиться и ревновать так сильно, что Ренджун станет бояться даже дышать, и вынужден будет во всём, во всём соглашаться, забывать о себе?..       Они изменились. Ничто уже не было как тогда, четыре года назад. Но даже если бы Ренджун знал, во что эти отношения превратятся, всё равно не смог бы отказаться от Донхёка. Он так много дал ему, и Ренджун ужасно нуждался в том внимании и любви, что получал, даже если и имели они свою тёмную, жуткую сторону в виде ревности и желания подчинить и заставить. И Ренджуну подумалось вдруг, что самым главным подарком Донхёка была эта неожиданная свобода, полученное желание жить, любить и двигаться дальше.       Для того, чтобы оглядеться, Ренджуну пришлось остановиться в своём забеге, и лишь сейчас, оказавшись далеко — и надолго, — от Донхёка, он смог осознать грустную истину: Донхёк давал ему кислород лишь для того, чтобы потом перекрыть. Да, он любил — но и мучил тоже, и Ренджуну просто хотелось узнать, возможно ли получить лишь любовь, без этой ядовитой добавки, найти кого-то, кто не станет давить на него?       Джено, пошевелившись, перекинул через него руку, притянул сонно ближе, сдавливая в объятиях, и Ренджун не сдержал короткого смешка — пожалуй, такое давление он мог бы и потерпеть.       — Доброе утро, — шепнул Джено. Он открыл глаза, и крохотные искры вспыхнули в их тёмной глубине, и Ренджун, завороженный их блеском, потянулся, чтобы коснуться губ Джено своими.       — Я чувствую твои косточки. Ты ешь совсем мало. Хочешь, я попрошу для тебя ещё один кекс у Тэиля? — пробормотал тот хрипло, устраивая голову на ренджуновом плече. — Для тебя он обязательно даст. Или я тебе свой отдам, хочешь?       Слёзы подступили к глазам, и Ренджун, закусив губу, вздохнул:       — Нет, не надо. Ты ведь тоже любишь сладкое.       — Я съем на десерт что-то более вкусное, — шепнул Джено, губами прихватывая кожу на шее, и Ренджун ойкнул от неожиданности, рассмеялся:       — Джено? Это было так слащаво, что с тобой?       — Тебе не нравится? Чёрт, так и знал, что нельзя за Джемином повторять, — розовый румянец окрасил чужие щёки, и Ренджун, ощущая, как сердце бьётся блаженно и часто, шепнул:       — Если это говоришь ты, то нравится.       Идиллию их утра прервал будильник, и Джено нехотя встал, чтобы отключить его. Он потянулся — в одном белье, разгоряченный и всё ещё сонный, с отпечатком подушки на щеке, и Ренджун, завернувшись в одеяло, наконец позволил себе не отвести взгляд.       — Можешь ещё полежать, — погладив его по голове, будто ребёнка, предложил Джено. — Я приду с завтрака и выпьем кофе, а потом в дорогу. До Торонто ехать всего минут сорок.       Ледяной поток ужаса окатил Ренджуна целиком. Сердце пропустило удар, чтобы забиться с удвоенной силой.       — Торонто? — хрипло переспросил он, рефлекторно садясь на постели.       Прятаться. Скрыться, бежать подальше от Торонто и того, кто остался там.       «Нет, нам не надо расставаться. Не смей так говорить!»       Ренджун был так сосредоточен на своем путешествии, на новой работе, на Джено — влюбляться в которого не должен был, но всё равно влюбился, и это чувство вдруг оказалось взаимным. А теперь оказывалось, что всё это время они подбирались лишь ближе к Торонто — Ренджун стоял на зыбкой почве, думал, что спасся, а сам погружался потихоньку глубже.       Джено опустился рядом, обхватил Ренджуна двумя руками, затаскивая к себе на колени.       — Если он к тебе сунется, я ему лицо разобью, — он положил ладонь на щёку, заставляя посмотреть на себя. — Ренджун, никто не причинит тебе вреда. Я смогу защитить тебя, я сделаю всё возможное и невозможное для этого, ты мне веришь?       Джено не мог обещать такого. Никто не знал, придет ли Донхёк и когда это случится, и у Джено была своя работа, а у Ренджуна своя. Но Джено был таким убедительным, и решительность читалась в его глазах, и Ренджун прижался ближе.       — Да, я верю, — пробормотал он.       Даже если Джено не смог бы его защитить, ничего. Его желание, его попытка значили для Ренджуна целый мир — и он был бесконечно за это благодарен. В конце-концов, Ренджун всегда был один. Он снова попробует справиться со всем самостоятельно, и если не выйдет, никого не станет винить.       — Это ничего, я не в обиде, — Джемин улыбнулся, но Ренджун всё равно видел, как горечь бродит в его улыбке. — Наверное, мне просто сложно смириться с тем, что ты всё это время был тут же, в Neoculture Dream, а я даже не знал об этом. Как будто стоял на старте и прослушал свисток, и хочу теперь найти кого-то, кто виноват в том, что я оказался лузером.       На улице шёл противный, мелкий дождь, столь свойственный Торонтовскому марту. Он стучал по натянутому шатру цирка, заползал лужицами внутрь, чтобы мочить опилки, делая их сладковатый запах сильнее. Ренджун знал, что оторванная пуговица на концертном костюме Джемина лишь предлог, но им и правда надо было поговорить. С той субботней ночи они успели переброситься парой сообщений — словно шарик пинг-понга, они были пустыми и лёгкими, ничего не значащими. Пожалуй, Джемин даже лучше самого Ренджуна понимал, что происходит у них с Джено в отношениях — они дружили с самого первого дня в цирке, и привыкли делиться мыслями. Это было забавной, судьбоносной шуткой — за почти три недели, что они обсуждали Ренджуна — «Тот парень из Lost island с потрясающими губами» и «Сосед, от улыбки которого сердце с ума сходит», — так ни разу не назвали его по имени.       — Может, это просто был не твой забег, — пожал плечами Ренджун, присаживаясь на ограждение, и Джемин, с закатанными рукавами и уже пришитой пуговицей, сел рядом. — Да и не факт, что приз бы тебе понравился.       Они рассмеялись вместе: Ренджун — виновато, а Джемин — грустно.       — Но мы можем хотя бы остаться друзьями?       — А ты захочешь? — Ренджун окинул его мягким, поверхностным взглядом, и Джемин закусил губу. Ответ читался в его лице, и повисшее молчание сделало его лишь более явным.       — Я не знаю.       Это было честно. И Ренджун, ценящий в людях честность — в первую очередь перед собой и своими чувствами, — встал, чтобы протянуть Джемину руку.       — Тогда давай попробуем, начнём с начала. Ты всегда можешь сказать, что больше не хочешь. Я пойму.       Джемин поглядел удивлённо, и напомнил вдруг Ренджуну того вечернего себя — с молоком, лапшой и долгими разговорами. Джемин был хорошим человеком. А хорошим парнем он мог стать для кого-то другого.       — Окей, — Джемин сжал его ладонь. — Привет, Ренджун. Меня зовут Джемин, и я друг твоего парня.       — Привет, Джемин, — Ренджун ощутил, как волнительная радость плещется в нём. — Я очень рад познакомиться с тобой.       Он вышел в вечернюю, влажную серость, вздохнул полной грудью, и воздух Торонто вдруг показался ему не таким гнетущим и горьким. Всё потихоньку налаживалось.       Ренджун засыпал кофе в турку. Он только встал, и ходил по дому на колесах заторможенно, в сонной скованности своего тела. Джено в трейлере не было — он ушёл на завтрак, и вернуться должен был только минут через пятнадцать, и Ренджун вздрогнул от неожиданности, когда раздался звонок телефона. Это было странно для Джой — звонить в такую рань, и Ренджун сразу разволновался, чуть не развернул турку, когда схватил телефон.       — Алло!       Джой радостно вскрикнула и мелодично пропела:       — С днём рождения! Расти большим и здоровым мальчиком, и всегда-всегда будь счастлив. Ренджуни, ну вот, теперь тебе двадцать шесть. Чувствуешь приближение старости? — она рассмеялась, и Ренджун удивлённо выдохнул, улыбаясь:       — Что, уже двадцать третье?       Кажется, чем старше он становился, тем меньше ждал чуда от этого дня. Магия праздника испарялась в жестокой рутине будней, и очередное двадцать третье марта становилось ничуть не лучше любого другого дня в календаре. Оно нарушалось разве что небольшим количеством звонков и поздравлений, скорее утомительных, чем по-настоящему приятных. Предпоследняя неделя марта была переломным моментом, когда весна всё больше захватывала землю в свои права, пробуждала всё живое от пронзительного, тяжёлого зимнего холода. Ренджун никогда не думал, что этот день снова сможет стать для него особенным, но потом в его жизни появился Донхёк.       Двадцать третье марта. Это был день для двоих — только Ренджун и Донхёк, бутылка хорошего вина и поездка на озеро, где можно было арендовать на сутки бунгало, жечь костер и, укутавшись в тёплые куртки, бродить по побережью Онтарио. Дожди в этом месяце были не редкостью, но Ренджун любил их, как и всё, что мог разделить с Донхёком. Они долго ходили вдоль береговой линии, вслушиваясь в шуршание волн, глядели на бирюзовую водную гладь и белесый, будто молочный туман, стелящийся вуалью над ней.       Донхёк не выносил тишины, но ради Ренджуна всё равно каждый раз был здесь, у сонного мартовского Онтарио. Обнимал, шептал на ухо особенные, знакомые строчки:       — Здесь слишком холодно для тебя,       Поэтому сейчас позволь мне укутать твои руки       В рукава моего свитера*, — словно гимн своей любви и романтики.       Донхёк прятал ренджуновы ладони в своих рукавах, и голос его был мягким, как любимый свитер, и ладони щекотно поглаживали кожу запястий, окольцовывая их. Влажное дыхание озера касалось лица, и песок под ногами был холодным и мокрым.       Это был лучший день рождения, который Ренджун мог себе представить.       Он и Донхёк всегда были вдвоём.       «Только мы. Осознай это*».       Наверное, потому Ренджун совсем не удивился, когда экран мобильного телефона вновь вспыхнул номером сестры, но голос в трубке — тихий, хриплый от слёз, принадлежал вовсе не Джой.       — Я всего лишь человек, я хочу держать весь мир в своих руках*. С днём рождения, Ренджуни.       Вздох застрял в глотке, и Ренджун моргнул, пытаясь найти себя среди всей этой сумасшедшей гаммы чувств. Кажется, это не сердце билось внутри — он сам был сердцем, и весь пульсировал, сжимался и дрожал.       Тишина Онтарио превращалась в шторм.       Ренджун боялся Донхёка, жалел его, скучал и злился, любил и не любил одновременно, и никак не мог выделить из всех чувств хотя бы одно. Забившись в уголок кровати, он зажмурился, подтянул колени к груди, и лишь тогда смог найти в себе силы, чтобы выдохнуть:       — Донхёк.       И замолчал, так и не зная, что должен сказать, и так захотелось вдруг заплакать, и почему-то извиниться, и разозлиться тоже — почему Ренджун должен был проходить через всё это, почему они мучали друг друга?       — Джой дала мне свой телефон ненадолго. Я очень скучаю, — голос в трубке был надтреснутым, жалким, таким непохожим на обычного Донхёка. — Ренджун… пожалуйста. Пожалуйста, я всё понял. Давай я приеду и заберу тебя. Хочешь, мы поедем на побережье? Я снова снял тот домик, и мы сможем поужинать, или отправиться на озеро. Сегодня твой день рождения — ты получишь всё, что захочешь. Сегодня, и в любой другой день. Пожалуйста, Ренджун, нам ведь так хорошо вместе!..       — Нет, Донхёк.       Сказать это было ещё больнее, чем осознать. Ничего уже не могло быть так, как прежде. Ренджун просто не способен был жить своей обычной жизнью — не после того, как осознал то давление, под которым находился всё это время.       Пластиковый пакет на голове, удавка, электрический ошейник для непослушного питомца.       — Я так устал. Давай закончим всё это. Я так чертовски устал, Донхёк!..       Слова рвались из него помимо воли, и Ренджун, ощущая, как расправляется внутри сжатая, напряжённая пружина, не мог остановиться:       — Ты контролировал меня, не слышал, что я говорю тебе. «Хватит», «перестань», «мне больно» — я просил и просил, и ты каждый раз обещал, что это в последний раз, а потом делал так снова. Скажи, на самом деле, тебе было просто наплевать? Ты говорил, что любишь меня. Но ты меня мучил, — Ренджун вскочил с постели. Его так трясло, что он не смог стоять ровно, ухватился дрожащей рукой за стенку. — Давай закончим всё, Донхёк. Я больше не хочу. Давай остановимся, поставим точку.       Он почти выкрикнул последние слова. Эхо зазвенело в ушах, и силы будто разом покинули Ренджуна. Он осел на кровать, из-за сердцебиения едва слыша голос в трубке.       — Всё сказал? — если бы тоном можно было резать, Ренджун бы уже кровоточил. — Думаешь, ты такой идеальный? Вечно строил всем глазки, крутил задницей, будто напрашивался. Я столько делал для тебя, и что я получал взамен? Шлюху, неспособную держать коленки вместе?       — Ч-что? — в горле пересохло, и спазм сжал в груди. От него было не вдохнуть, не двинуться, и Ренджун замер в болезненном ступоре.       Ни разу он не думал о том, чтобы Донхёку изменить. Тот случай с Марком был единственной фатальной случайностью — недопониманием, глупостью по неосторожности и доверчивости, но он будто сорвал с них всех маски.       Ренджун, доверчивый идиот.       И Донхёк, жестоко не желающий слушать объяснений.       Он никогда не слушал. Он не хотел понимать.       — О, если бы я не держал тебя на коротком поводке, ты бы трахался за моей спиной. Или ты и так трахался? Отвечай, сука, — рыкнул Донхёк, и Ренджун, дрожа и заикаясь, пробормотал:       — Почему ты говоришь такие вещи? Ты же знаешь, что я никогда…       — Лживая дрянь! — процедил Донхёк, скрипя зубами. — А как же тот ублюдок из Оттавы?       Джемин.       Волна безотчетной паники накрыла Ренджуна с головой. Он ухватил губами воздух, но тот отказался проникать внутрь. Лёгкие словно сдавило изнутри, и Ренджун беспомощно пошевелился, рефлекторно сжимая телефон сильнее. Чужие слова затекали внутрь ядом.       — Думал, я не узнаю? Стоило нам немного поссориться, как ты прыгнул на член. Маленькая жадная шлюха. Что, задница перестала болеть после нашей прошлой ночи? Мало я тебе дал. Ну ничего, в следующий раз ты усвоишь свой урок. Ты слышишь? Я собираюсь отодрать тебя так, что ты неделю сесть не сможешь. Может, это научит тебя, как следует себя вести. Последний шанс на то, чтобы я был помягче: скажи, где ты, и я приеду забрать тебя.       В глазах потемнело. Отчаянно хватая ртом воздух, Ренджун захрипел, выронил телефон, и тот упал со стуком на пол.       Донхёк знал обо всём. Он собирался сломать Ренджуна с наслаждением, уверенный в своём праве на эту жестокость. Наказать за побег, за измену, за своеволие, хотел использовать, пока Ренджун не потеряет себя в агонии и истерике, пока не забудет своё собственное имя.       — Решил упрямиться? Подожди и увидишь, чего будет стоить тебе это молчание.       Вызов прервался, и Ренджун вскрикнул, в затуманенном сознании потянулся к телефону. Он соскользнул с кровати, ударяясь головой об острый угол, рассек бровь, но даже не почувствовал.       Донхёк придёт, чтобы забрать его.       Нет, Ренджун не вынесет этого! Что угодно, только не снова та квартира, и постель, и руки Донхёка на его теле, приносящие боль вместо удовольствия. Ренджун должен был сделать что-то. Хоть что-то, что может спасти его.       Пожалуйста!..       Дверь отворилась. На пороге стоял Джено, держа пластиковую тарелку с выпечкой. Улыбка его потухла перегоревшей лампочкой, и Ренджун, почти теряя сознание, ко всей какофонии чувств, терзающих изнутри, успел ощутить ещё и вину и стыд за то, что Джено его таким видит. Кровь залила глаз. Ренджун моргнул заторможенно, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вырвался только жалкий всхлип. Хотелось спрятаться, забиться в угол, где никто не сможет навредить и снова сделать больно. Ренджун поджал ноги к груди, накрыл руками голову, уткнувшись лицом в колени — он вздрогнул, когда Джено опустился рядом, охваченный острым стыдом.       Он был жалким, напуганным и гадким даже самому себе. Но Джено, кажется, не было противно — он обхватил Ренджуна двумя руками, прислоняя к своей груди.       — Я здесь, — прошептал он. — Я с тобой, Ренджун.       И Ренджун ухватился за него, отчаянно и потерянно, и вдруг заплакал, впервые за эти долгие дни, проведённые в попытках быть сильным. Его конвульсивно трясло, и слёзы стояли комом в горле, душили, торопили друг друга, рвались криком.       Закончились они нескоро. Ренджун, в опустошенности, слабости своего тела, сидел, отстранённый, почти равнодушный. Эти слёзы осушили огромное озеро внутри него, оставляя бесчувственную, гулкую пустоту.       — Донхёк звонил. Он меня заберёт, и я умру, — собственный голос показался Ренджуну чужим и отрешенным — будто он смирился уже, и мог лишь в оцепенении ждать, пока страшное не случится.       — Я не позволю этому чудовищу забрать тебя, — дженовы руки сжались сильнее, почти до боли, и тяжесть их была уверенной и спокойной. — Ты слышишь, Ренджун? Я не позволю.