Нож для колки льда

      Сидеть с работой в углу концертного шатра на зрительских сидениях было непривычно, но у Ренджуна были более серьёзные мысли, чем забота о собственном комфорте. После сегодняшнего звонка и истерики он не мог есть, не мог думать ни о чем другом, кроме как о человеке, кружащем вокруг него подобно тигру.       Круги сужались, Ренджун чувствовал это. Он был в Торонто, и хотя Донхёк пока не знал об этом, сколько времени ещё потребуется на то, чтобы вычислить его местоположение?       Зная Донхёка, Ренджун сомневался, что тот решил следить за ним самостоятельно. Он бы не выдержал ожидания, не смог бы смотреть на Ренджуна, пока кто-то другой касается его. Скорее всего всю работу выполнял частный детектив — вряд ли дешёвый, раз он смог отследить его путь до Оттавы и найти тот богом забытый бар. Ренджуна пробрало дрожью, когда он представил лицо Донхёка, глядящего на кадры.       Вот, он целует Джемина прямо там, за барной стойкой. Они обнимаются жарко в коридоре около уборной, и джеминова рука скользит внутрь его штанов.       Не удивительно, что Донхёк был так зол. Ренджун бросился на первого встречного в попытке забыть, что Донхёк сделал с ним той ночью. И чем вообще он думал, когда после расставания пошёл в бар, и напился до такого состояния, что решил заняться сексом с незнакомцем?..       Наверное, Донхёк был прав, когда называл его сукой. Шлюхой, неспособной держать колени вместе. Он ведь и под Джено лёг, стоило тому поманить пальцем.       Рука дрогнула, и иголка вошла в ладонь, утыкаясь в кость. Ренджун вскрикнул от неожиданности, выронил концертный костюм. Сердце грохотало будто сразу во всём теле.       Что, если Джено тоже считал так?       — У тебя кровь, — Джено, оставив репетицию, перемахнул через ограждение, чтобы подойти ближе.       Лицо его было напряженным и взволнованным, и Ренджун, вглядываясь в него, отчаянно уронил:       — Ты считаешь меня шлюхой?       Джено дёрнулся, будто от удара. Его глаза гневно потемнели:       — Что он наговорил тебе? — всегда спокойный голос дрожал от ярости, и Ренджун ощутил, как сердце проваливается в желудок от страха.       — Я… я, — он жалко подавился слюной, чуть не закашлялся, и Джено подхватил его на руки, опустился на сидение.       — Мне так жаль, детка, — губами он прижался к ренджуновой макушке. — Мой бедный малыш, мой драгоценный мальчик. Я не позволю никому говорить так о тебе. Я вырву его поганый язык, я убью его за то, что он сделал с тобой. Этот мудак… Он просто не может смириться с тем, что потерял тебя, и теперь пытается отравлять тебе жизнь. Но я не понимаю, почему именно сегодня?       — У меня день рождения, — шепнул Ренджун, закрывая глаза. — Пожалуйста, давай после концерта уедем. Хотя бы на ночь. Я не смогу заснуть здесь.       До мотеля в пригороде Ньюкасл они добирались чуть больше часа, и за это время Ренджун, в самом начале поездки открывший бутылку вина, успел выпить половину. На полуголодный желудок это была просто ударная доза, но Ренджун мог себе это позволить, хотя бы сегодня, в свой неудачный день рождения.       Он всё думал о словах Донхёка, и вдруг обнаружил страшное их лицемерие: пока Ренджун спал с ним, стонал, получал удовольствие — он был прелестью и котёнком, а когда ушёл и посмел сделать то же самое с другим, оказался шлюхой.       В этом была незамутненная картинка мужского мира, где тебя назовут бревном в постели, если ты не будешь получать удовольствия от секса, но тут же запишут в шлюхи, если осмелишься делать это. Они были словно хищники, объятые желанием подчинить, пристыдить, захватить контроль над тобой и твоим телом, чтобы иметь право наказывать и брать, не спросив разрешения.       Ренджун собирался бороться. Он не желал больше испытывать вину за то, с кем хочет быть и чем заниматься. Те, кого это не устраивало, могли идти к чёрту.       Машина остановилась на абсолютно пустой парковке крохотного мотеля с поблекшей от времени вывеской, и Ренджун спустил подрагивающие ноги с приборной панели, закрыл бутылку и сунул её в бардачок. Бутылка не помещалась.       — Ты в порядке? — Джено отстегнул ремень безопасности и бережно перехватил ренджуново запястье. — Думаю, тебе уже хватит, — он вынул бутылку из пальцев и осторожно положил на заднее сидение.       Ренджуну хотелось целоваться. Губы у Джено были пухлыми, розовыми и очень, очень мягкими, и Ренджун пожелал сию же минуту почувствовать их на своих собственных. Он ухватился за чужую шею, привлек Джено к себе, жадно глотая его удивленный вздох.       Джено никак не мог привыкнуть к тому, как Ренджун целовал его — неожиданно, нежно, страстно и неторопливо, — и его невинная реакция будила в Ренджуне такой дикий голод, что остановиться было невозможно.       Коротко простонав, Джено, дрожа ресницами и краснея, откинул назад голову, когда Ренджун спустился поцелуями ниже, во внезапном порыве собственничества метя его шею.       — Ренджун, Ренджун!.. — он выгнулся на сидении — податливо, гибко, и Ренджун, жмурясь до ослепительно белых пятен перед глазами, скользнул ладонью ниже, накрывая его вздыбленную ширинку.       Джено хотелось съесть. Проглотить до последнего кусочка, причмокивая, и облизать пальцы напоследок. Забавляясь мыслью о том, как сильно смутится он, если зайти дальше, Ренджун сдвинул вниз резинку его брюк карго вместе с бельем, позволяя твёрдому, истекающему предэякулятом члену высвободиться из оков ткани.       — Малыш, п-подожди, — Джено попытался отстранить Ренджуна, но тот наклонился ниже, чтобы губами накрыть головку и пройтись по ней языком.       Джено почти вскрикнул, резко согнулся, ударяясь головой о руль, и Ренджун ухмыльнулся, ладонь оборачивая вокруг основания, чтобы задвигаться дразняще медленно, а потом сорваться на быстрый ритм. Джено застонал низко, отрывисто, запуская пальцы в ренджуновы волосы — он конвульсивно дёрнулся, кончая, и Ренджун, проведя языком по головке ещё раз, отстранился, слабыми пальцами ткнул в кнопку, опуская стекло, и высунулся наружу, чтобы выплюнуть.       Когда он развернулся обратно к Джено, тот сидел, и выглядел блаженным и шокированным, невыносимо красивым.       — Это было волшебно, — глаза Джено были чёрными, влажно блестящими на взмокшем лице.       Откинув челку, он робко улыбнулся, переплетая их пальцы. Ренджун облизнул губы, и взгляд Джено моментально прилип к ним — голодный и жаркий. Подобравшись ближе, Ренджун дразняще ткнулся губами в уголок приоткрывшегося в готовности рта:       — Скорее иди на ресепшн и возьми нам комнату. Я хочу продолжения.       Комнатка была крохотной, но простыни оказались чистыми, и Ренджун с удовольствием растянулся на них, лениво стащил с себя куртку, свитер и джинсы, в порыве ребячливой капризности кинув их на пол. Дальше раздеваться ему было ужасно лень, и Ренджун, развернувшись на спину, поглядел на застывшего в дверях ванны Джено, педантично отправившегося вымыть руки.       — Можешь сделать со мной всё, что захочешь, — мурлыкнул он, выгибаясь на постели, и Джено сглотнул, глядя жадными, темными глазами.       Он подошёл ближе — неторопливо и осторожно, будто давал Ренджуну время на то, чтобы передумать, опустился на кровать.       — Ты потрясающий, — он коснулся колена в дробящем сердце нежном поцелуе, не сводя взгляда с лица Ренджуна. — Не удивлен, что он сходит по тебе с ума, и не хочет отпускать.       Ренджун вздрогнул. Воспоминания о Донхёке наводнили его голову.       Донхёк внутри, трахающий медленно и со вкусом, оставляющий укусы и метки на гладком холсте его кожи, шепчущий бесконечные люблю, делающий хорошо, а потом больно — Ренджун забыл обо всём разом, захлебнулся криком, когда Джено, стянув с него белье, одним резким движением лизнул широко вдоль члена.       — Я… не очень в этом профессионален, — смущённо сообщил он, подрагивающими пальцами обхватывая у основания. — Если совсем честно, то вообще не умею. Позволишь мне научиться?..       Ренджун часто закивал, разводя в стороны ноги, вплел пальцы в шелковистые волосы, чтобы приласкать Джено.       — Не торопись, — пробормотал он, мягко поглаживая по голове. — Мне очень хорошо. Джено, мне так хорошо!..       Он застонал — слова будто подстегнули Джено, и он обхватил губами головку, часто скользя по ней языком, а потом опустился ниже, позволил толкнуться себе в горло, и Ренджун захныкал от резкого, острого наслаждения, ощущая, как тесно сжимаются вокруг него гладкие стеночки. Отстранившись, Джено закашлялся — раскрасневшийся, тяжело дышаший и лихорадочно возбужденный, и Ренджун заскулил, сводя коленки вместе.       — Ещё, — он нетерпеливо подался навстречу, и Джено опустился снова, и снова отстранился, срываясь на кашель.       Он так старался — самозабвенно, влюбленно и отчаянно, и слёзы стояли в уголках его глаз, а подбородок и рот влажно блестели. Ренджун ощутил, как пик его наслаждения неотвратимо приближается. Джено был потрясающим, невыносимым и всеобъемлющим, его любовь делала так сладко, что каждый вздох казался блаженством, и Ренджун беспомощно заёрзал по постели:       — Я хочу кончить! Пожалуйста, пожалуйста!.. — и Джено опять склонился над ним с решимостью в глазах.       Он обхватил плотно губами красный, болезненно твёрдый член, погрузил внутрь, а потом скользнул ниже, чтобы огладить пальцем сжимающуюся дырочку, влажную от стекающей слюны, мягко надавил, входя внутрь, и Ренджун вскрикнул, цепляясь за простыни, позволил сладкому спазму сковать мышцы, высвобождаясь столь сильным, разрушительным оргазмом, что на пару секунд потерял сознание.       Он пришел в себя долгие минуты спустя. Джено лежал рядом, и на лице его бродила блаженная, тихая улыбка.       — Тебе было хорошо? — спросил он хрипло, и Ренджун кивнул, потянулся к нему, чтобы оставить медленный поцелуй на опухших губах. Джено ответил так же неспешно и чутко, и Ренджун всхлипнул.       Шторм родился внутри — он был неутомимым, жарким и тревожным. Лишь Джено было дано превратить его в потрясающий, мирный штиль.       — Я люблю тебя, — шепнул Ренджун, отстраняясь. — Хочу почувствовать тебя внутри.       Было в единении их тел нечто почти мистическое, естественное и прекрасное: неторопливые глубокие толчки, дрожь влажных тел, сплетённых крепко в едином порыве страсти, смешавшееся дыхание, болезненная нежность, признания на пике наслаждения — это казалось бесконечным.       После Ренджун, уложив тяжёлую удовольствием голову Джено на плечо, рассеянно вслушался в успокаивающееся биение его сердца. Он вспомнил вдруг, в посторгазменной неге своего рассудка, как когда-то много лет назад уже ночевал на таких выстиранных мотельных простынях — тогда не было никакого жара и сладостной тяжести в мышцах. Только невинное детство, полное больших надежд и маленьких печалей.       Сидя на одной из кроватей вместе с Джой, он крошил печенье и набивал рот жевательным мармеладом. Стояло очередное свежее лето на побережье Онтарио, и они засиживались до самых сумерек за просмотром забавных телешоу, рассказывали друг другу страшилки, накрывшись одеялом, и сбегали на пустую парковку, чтобы считать звёзды.       Ренджун улыбнулся этим воспоминаниям, и поделился мыслями с Джено — так, как ты будучи совсем взрослым делишься с важным человеком любимой когда-то игрушкой, найденной в коробке на антресоли.       — А я никогда не путешествовал с родителями, — натянув на них тяжёлое, тёплое одеяло, поделился Джено. — Моя мама умерла, когда мне было пять.       — Что с ней стало? — спросил Ренджун, прижимаясь ближе, и Джено ответил легко:       — У неё был рак, — так, будто говорил это уже тысячу раз, и слова перестали для него что-то значить.       — Мне жаль.       Ренджуну и правда было так ужасно жаль его — он представил вдруг, что ощущал бы, останься без мамы в таком юном возрасте, и ощутил, как слёзы прорезались сквозь ресницы.       Помолчав минуту, Джено продолжил:       — Я почти не помню её: видел на фотографиях, и каждый раз сомневался, действительно ли то, что осталось в моей голове, произошло в реальности, а не приснилось. Как будто нас всегда было только трое: я, папа и Черри — наш пёс, подобранный папой на автостраде, когда мне исполнилось семь. Черри стал моим лучшим другом. Он был огромным, серо-белым, и очень пушистым: помесь маламута с кем-то крупным, и папа шутил, что Черри — дикий пёс, а я дикий мальчишка. Мы вечно влипали в какие-то истории, пока его не было дома. Папа работал курьером по двенадцать часов в сутки. Мы питались консервами и полуфабрикатами. Знаешь, чтобы кормить Черри я даже научился варить кашу, — Джено рассмеялся, и Ренджун улыбнулся тоже, сочувственно и нежно.       — Ты бы видел этот ужас! Я удивляюсь, как Черри вообще это смог есть — хотя он съел бы вообще что угодно, если совсем честно. Однажды отгрыз угол дивана, и мы так и жили потом, с дыркой и наполнителем, лезущим наружу — но это он не специально, просто ему стало грустно, когда из-за экзаменов я надолго пропадал в школе. Черри был послушным, и мы проводили вместе почти всё время. Он знал кучу команд — сидеть, лежать, апорт, взять. Много всего. Тебе бы он понравился, — Джено вздохнул и погладил Ренджуна по волосам, будто маленького, и тот не удержался, поднял голову:       — Потому ты и пошёл в дрессировщики? Из-за того, что любишь животных?       Джено легко рассмеялся, и лицо его приобрело совершенно потрясающее милое, кроткое выражение:       — Наверное. Я не задумывался об этом. С животными мне всегда было проще найти общий язык, а с людьми дружбы не выходило. Только Джемин решил сблизиться со мной: мы оба были новичками в Neoculture Dream, и он как увидел меня, сразу взял под опеку.       — Тогда почему ты был таким добрым ко мне?       Этот вопрос застал Джено врасплох: он моргнул, и покрылся вдруг ярким пунцовым румянцем.       — Я… вначале правда ничего такого не думал. Просто хотел попробовать завести друга самостоятельно, — пробормотал он, опуская глаза. — Но потом случились эти таблетки, и я понял вдруг, что очень сильно хочу тебя поцеловать. Это странно, да?       Признание было неожиданно откровенным и серьёзным, и очень важным для Джено — он весь напрягся разом, словно задеревенел.       Он был таким сильным, но перед Ренджуном обнажил свою неуверенную, податливую и пугливую сторону — это был бесценный дар доверия, и Ренджун, ощущая, как всё внутри стискивает остро сопереживанием и любовью, перекинул через Джено ногу, седлая, ткнулся губами в его приоткрывшийся в удивлении рот.       — Чудной ты, Джено. Но я тоже чудной, ещё почуднее тебя буду, — мурлыкнул он, отрываясь на мгновение, чтобы оценить потрясающий вид под собой — прикрытые ресницами сияющие глаза, раскрасневшаяся кожа, взъерошенные волосы.       — Нет, ты — чудесный, — улыбнулся Джено, заставляя сердце сжаться до боли сладко. — С днём рождения, Ренджуни. Прости, что не подготовил тебе подарок.       Ренджун замотал головой, уткнулся лицом в изгиб его шеи, силясь подавить внезапные щиплющеся слёзы:       — Всё в порядке. Мне ничего не надо.       Джено не знал: он и был самым главным, самым лучшим подарком, и ничего в этом мире Ренджун не хотел больше, чем иметь его рядом.