Pitfall

В сером свете занявшегося утра телефон настойчиво вибрирует где-то сверху и направо. От мраморной плитки пола во всем теле цепенящий холод июньской Антарктиды. Прямо по курсу все-таки затонувшего Титаника — ножка стола. На вершине айсберга — черное зеркало ноутбука, фарфоровая чашка, дальше, в глубине кадра документального фильма про колонию императорских пингвинов — грязное небо медленно пробуждающейся Москвы. Дверца шкафа мало похожа на десять перин из сказки про принцессу на горошине. Скорее, она и есть, та самая сухая, только раскатанная в блин горошина. Плечи от нее затекают каменно, спина и шея — разламываются. Во рту — большое мусорное пятно Саргассова моря, перемещенное в пустыню Атакама. Водка, текила, бренди — на лицо синдром невосприимчивого алкоголика: при гарантированном похмелье наутро — опьянения вечером стабильно ноль. Но ничто не утешает так, как стабильность. Сергей Дмитриевич с глухим стуком упирается затылком в дверцу. Ладони для сохранения тепла инстинктивно где-то внутри халата, в районе подмышек. Плетеные шлепки — там, где он их вчера забыл. Титаник — на дне, то есть, на полу, с прижатыми к груди коленками, придавливает шкаф к стене лопатками, видимо, чтобы тот Гольфстримом не унесло. Другой причины сидеть на ледяной плитке в позе эскимосского эмбриона нет. Серебряников дышит в поднятый ворот халата. В зернистом утреннем сумраке замечает, что ноги отливают покойницкой белизной. Заботливо накрывает их полой халата — то ли, чтобы хоть немного согреть, то ли просто с глаз долой. Картина бедствия не пугает. Даже не настораживает. Кухня пахнет уличной сыростью, кофе и никотином. Сквозь стеклянные вставки закрытых дверей смутно мерцает газовое пламя камина, из большой комнаты сочится все тот же безвкусный предутренний свет. Слава, похоже, не уходит. Сон у Серебряникова — утлая лодочка на покачивающих ее волнах безвременья, замученный дрейф между мирами. Из такого сна взмахи крыла бабочки слышны. Шаги, звон ключей, щелчок замка — тем более. Так же отчетливо, как настойчивое гудение телефона над головой. В клинике ничего экстраординарного случиться не могло. Тогда за ним бы уже приехали. Кто-то со смены в городской? Костя? Телефон нащупывается сверху и направо, с третьей попытки. - Срочно нужно твой паспорт где граница, — Паскаль привычно грассирует на всех встречающихся «р», от охватившего его охотничьего предвкушения большой добычи забывает (или забивает на) половину правильных ударений и слов, звонко дребезжит стеклянными створками внешних дверей, выходит в драчливый птичий гомон, мерный шорох волн, сухие щелчки гальки под подошвами — из динамика телефона четко слышится каждая нота сочной, теплой симфонии далекого побережья, до чего дошел прогресс. - Загран, что ли? — горло раздирает скрипом, словно рассохшийся пень расщепляют на чурбаки и в них периодически застревает заржавленный топор. Язык в пустыне Акатама ворочается с трудом. Парадокс, что головной боли нет. Ничего нет. Белое безмолвие Антарктиды. Низкое туманное небо над морем Амундсена и монументальные, беззвучно падающие в свинцовую воду льды. Черная одинокая фигурка по диагонали пересекает однообразную долину, периодически останавливается, чтобы закопать очередное письмо мертвого капитана в сухой, рассыпчатый снег. -Да, загран! — своим кельтским рыком Паскаль распугивает прихоронившихся в сугробах среди писем куропаток и гагар. — Николя сделает билет. Ты — мой гость. — Он прекрасно говорит на четырех языках, не исключая родной литературный, но в минуты крайнего волнения, как и Давид, переходит на трудно понимаемое смешение французского с нижегородским. — Никакая работа. Мужчина пишет мне в два часа ночи, ему нужно много хорошей семьи, так? Шарль встречает тебя в Шарль де Голль. Завтра. Это обескураживает. Не так, чтобы сильно, но сильно. - Я не думал о завтра, — Сергей Дмитриевич прижимает телефон к уху плечом, мгновенно озябшие руки (окно по причине никотина приоткрыто) прячет обратно, в недра халата. — У меня завтра операция. С минуту на другой стороне относительная тишина, нарушаемая шумом утреннего берега. И — это рык раннего льва или французское арго, непередаваемая игра слов на местном наречии? - Невозможно! Так невозможно! - Паскаль взрывается. - Я ждал четыре года. То родина, то бойфренд, то операция! Хороший человек, жениаль врач, le bel homme! — Он выдыхает, успокаивая себя. - Хорошо. Не завтра. Не завтра! Послезавтра? Послезавтра. Отпустить прошлое, раз и навсегда, затопить расколотый Титаник окончательно, так, чтобы даже научные батискафы к нему не спускались, проснуться в краю вина и барочно-страстных королев Марго. В кругу семьи, готовой принести в жертву только-только подросшего из пеленок Шарля, словно библейский Авраам Исаака. По крайней мере, не сидеть на мраморной плитке, пока над особняками утраченного дворянства занимается блеклый, предсмертный рассвет. Выйти с утра к морю, полной грудью вдохнуть его благословенные соль и йод. «Разве не этого ты хотел?» Нет, не этого. В отличие от Паскаля Слава никуда не торопится. Багира осваивается в музее. Взбивает высокие подушки, утопает в них плечами, - обнаженная Олимпия с картины Мане, ради приличия ниже торса прикрытая пышными складками покрывала. Темнокожей эфиопки и котенка не хватает. Для полноты. Но Багиру это не смущает. Непривычно смуглая на фоне сырого утреннего света и крахмально-белых простыней она улыбается, но за этой голливудской улыбкой — настороженное ожидание. Вопросов лучше не задавать. По возможности самому не отвечать. Слава похож, похож, похож. Неуловимое сходство, умноженное на желание обмануться. Но он другой. С той же чарующей улыбкой немного смущенного мальчика, которого неожиданно не трахают во все дырки, а нежно удовлетворяют, берет поднос с чашкой горячего кофе, наблюдает за Серебряниковым, уточняет: - Значит, хирург? Приласкай, погладь по голове — останется, пропишется в жизни, преданно и верно, на долгие лета. До самой старости? Пожалуй, что так. Летать вместе в Прагу на рождество. Подстраиваться, быть ведомым. Стандартное утреннее разочарование к нему не приходит. Наоборот. Одеваясь, Сергей Дмитриевич затылком чувствует, как в лист с характеристиками ставятся сплошные плюсики, хирурга оценивают со всех сторон: профиль, три четверти, анфас. Протяни руку, возьми, и иллюзия рафинированного семейного счастья гарантирована. Бессрочный период действия будет у нее. Не об этом ли думает Миша, когда отвечает на неожиданный звонок в субботу утром? Но нужно до основания разрушить старое, чтобы построить новое. Иначе вот он, результат: в сиреневых бликах релакс-зоны, под трындение Кости, под пьяное поблескивание зрачков Тоши, Кай складывает свою «Вечность», вытягивается в струнку, с лихорадочными пятнами румянца на щеках целует свою хохочущую Снежную Королеву сам в то время, как земля уходит у смотрящей на это Герды из-под ног. Так замерзает ад, наверное. И так приходит понимание, что Герду не отпустит, пока она не уйдет из волшебной страны. Пока она не перестанет выбирать похожих? - Мне нужно уехать. — Сергей Дмитриевич влазит в очередной рыбацкий свитер, отворачивает воротник.Паскаль прав, не нужно тянуть. Юля права, в таком состоянии оперировать опасно, по справедливости он ведь, как наркоман в крайней степени изматывающей ломки, месяц не может нормально заснуть, только упрям до черта, если продолжит, скоро-скоро упадет. — Могу довезти, куда скажешь, или заплатить за такси. Не детское желание это было — ударить того, кого можно, в ответ на нокдаун от того, кого нельзя. Взрослая честность. Миша был просто честен в то последнее их утро. Павлик победил. В зеркале шкафа видно, как Слава поджимает губы. Но снова улыбается своей очаровательной улыбкой, когда Серебряников оборачивается. Осторожные па, балансирование на канате, прогулка между небоскребами на невероятной высоте. Улыбка — его козырная карта. Олимпия смиренно пасует назад: - Могу приехать вечером, если хочешь. В заднем кармане джинсов ключи - таблетка домофона, бабочка от двери на лестничную площадку, зубчатый от входной. Можно сделать крюк через Ленинский проспект, в последний раз, в самый последний раз, Миша уезжает рано, они не пересекутся, и прошлое нужно отпустить. Сергей Дмитриевич сжимает ключи в кулаке. Послезавтра он обо всем забудет. -Нет, Слава. Не хочу. Я вызову тебе такси. Ни Коран, ни Евангелия, ни Тора не обещают, что после принятого решения все наладится и жить станет легче. После такого решения легче не становится. Больше всего оно похоже на план побега от самого себя, героическую попытку спасти то, что осталось, когда осталось совсем немного, по существу. Это бегство от того, что нет у тебя никакой испепеляющей гордости, даже самолюбия нет. Встретиться лицом к лицу, вернуть связку ключей с покерфейс «кто старое помянет, тому глаз вон» не получится. Потому что у этой пословицы есть и продолжение — «а кто забудет, тому — два». Но не в гордости, не в самолюбии, не в обидах - проблема. Проблема в том, что он не сможет еще раз уйти, как тогда ушел. Легко, щедро отпуская, не оглядываясь, унося в заднем кармане джинсов забытые ключи. Уверенности, что «ничего страшного не случилось», «жизнь продолжается», хватило ровно на два дня. Хватило, потому что два дня он позвоночником, спинным мозгом, сторожил телефон, пропуская вызовы от Кости, не давая никому себя жалеть. На третью ночь за черными, смоляными окнами кабинета шелестел первый затяжной дождь начавшейся осени. Зеленоватый свет размазанного, рассеченного струями фонаря сочился сквозь стекло. Из странного кошмара Сергей Дмитриевич проснулся с жаром, первым и последним. Всё по Фрейду. Сначала откликнулось подсознание. И понеслось. Не сможет он еще раз уйти так же легко. После всех бессонных ночей на кушетке, после затяжного романа с никотином — нет. Разве любить не значит — прощать? За всё. По умолчанию. Оправдывать. Всегда. С дипломатической неприкосновенностью субъекта оправданий. Да и нет у него никаких обид. Только чувство разверстой пропасти в животе, как у солдатика на поле боя, вот он бежал в мире цвета хаки, вот в него попал снаряд — фонтан земли, грязь под ногтями, гул в ушах. Болевой шок. Ни хрена-то ты в первые минуты не чувствуешь. Зато какое чистилище начинается после. Ощущение, что попал в глубокую могилу и крышку уже заколотили. Скоро закончится скудный кислородный запас. Выкуривая последнюю за утро, но далеко не последнюю за день, до самого фильтра, Сергей Дмитриевич смотрит на проспект, на прохожих внизу, дышит сырым холодным воздухом и сухим горьким дымом в своем собственном раковом корпусе. Бесчестно и глупо спрашивать у кого-то «Разве тебе меня нисколько не жаль? Не жаль. И именно поэтому лучше не встречаться. Не навязываться? Слава не настаивает. Не навязывается. Он многое понимает, хотя отслеживает глазами. Намекни, позови, разверни с порога, — останется. Но он — размытая тень Миши, расфокусированная фотография на экране телефона, и никогда не станет никем другим. Это правда. А с Мишей нужно попрощаться. Быть может, через пару лет, когда наступит полное исцеление и шрам заживет, можно случайно столкнуться где-нибудь и — не вспомнить ни о чем. Так будет. Время меняет людей. Нужен только подходящий срок. И нужно вернуть ему эти чертовы ключи. Не оставить себе даже малейшего повода шагнуть в запрещенную зону, ту, отгороженную колючей проволокой, с желтыми знаками по периметру — «Не влезай. Убьет!». Убьет, конечно. Машина намертво припаркована в парке клиники, но каршеринг Яндекса находится быстро. Белый «Фольксваген» маячит под окнами. С низкого неба накрапывает легкий, неощутимый дождь. Телефон снова вибрирует в кармане пальто, Сергей Дмитриевич ловит его на подкладке, садясь за руль. Еще не время для «Привет, Алиса», но зато время для материнской отповеди от Алферовой, и придется выключить «мужика» и свое «я сказал». Много чего придется выключить. - Ты знаешь, что я против, — Юля рубит с плеча, ни «здрасьте», ни «как твои дела», в голосе подчеркнутая решимость забаррикадировать операционную, одеть на Серебряникова смирительную рубашку, длинные рукава сзади бантиком завязать. - Только через мой труп, Сережа. - Я буду ассистировать Маркову, — капли блестят на лобовом белыми подсвеченными бусинками, экран телефона холодит щеку, в кармане звякают ключи, голос спокоен, потому что теперь их крестовый поход против его амбиций не раздражает, не вызывает даже рябь. - Господи! - Юля генеральскими шагами мерит свой кабинет советского госсекретаря, огромное пустое пространство с панелями под мореный дуб, поздний сталинский классицизм, портрета действующего президента, как идолической иконы, там только не хватает. Шпильки цокают, и эхо гулко дробит чиркающий звук. — Да причем здесь Марков?! Старый хрен добился-таки своего, à la guerre comme à la guerre, да? Что он тебе предложил? Небо в алмазах? Лоб горит. Ни зубная паста, ни кофе от похмелья не спасают. Небо низко стелется над ложными колоннами дворянских особняков, забрызганные уличной грязью машины проносятся по проспекту с втягивающим «вжух», негромкая головная боль приходит, наконец-то. - Ты хотела, чтобы я уехал, — пока Алиса строит маршрут в обход московских пробок, «мужик» включается сам собой. Паскаль не смог себе отказать в удовольствии лично сообщить Давиду последние новости, остается только представлять себе, сколько там было вежливого сарказма, д’артаньяских уколов шпагой, мщения, реванша и торжества. «Старый хрен»? В яблочко. - О, Господи! - это восклицание пользуется у нее сегодня популярностью, но драматизированная Давидом Юля не замечает, что повторяется, трагично вздыхает в телефон: - Мы оба понимаем, что ты не вернешься, или я одна? Оба. Но ей лучше об этом не говорить: - Вернусь. Ностальгия покоя не даст. «И тропинка и лесок, в поле каждый колосок, речка, небо голубое это все мое родное, это родина моя, всех люблю на свете я». — Под ироничную декламацию Алиса достраивает маршрут, путешествие в прошлое на пятнадцать минут начинается, он бросит ключи в почтовый ящик, что-нибудь сделает, глупое и ребяческое, спустится по лестнице, выйдет из темноты подъезда в мерклый осенний свет, доедет до клиники, попросит у напуганной безутешной Танечки пустырника, поможет Маркову, он послезавтра улетит и спать отныне будет, словно младенец. «Так-то, Сергей Дмитриевич, так-то». - Приезжай к нам сегодня, пожалуйста, на дачу. После симпозиума Алферов всё боится тебя позвать, дурак этакий, — цокот шпилек останавливается, Юля замирает у косо занавешенного эрмитажными портьерами окна, видит то же пепельное, грязное небо холодных московских болот, в голосе ласковая материнская надежда: — Приедешь? - Завтра за шесть часов не обернешься. Выспаться хочу. - Тогда я к тебе приеду. Только с экстренными делами закончу. Они оба понимают, что это в последний раз.