Мёртвая Магия

Первый день в Хогвартсе — знаменательное событие. По крайней мере должен быть не менее захватывающим, чем первое сентября — день распределения по факультетам. Ведь первый день — это день, когда ребёнок открывает свою магию и делает первые попытки колдовать. Ну, за исключением чистокровных и некоторых полукровных, которых начали обучать ещё дома. Кого-то родители, кому-то нанимали учителей, но вне зависимости от этого, такие дети априори знают больше остальных. Феликс, к его глубочайшему сожалению, к этим "особенным" ученикам не относился. А потому его день и должен быть очень захватывающим. И, нет, Феликс не хочет этим сказать, что разочаровался в Хогвартсе. И близко нет! Магия, она потрясающая! Вот только было несколько моментов, которые заставляли задуматься. Началось всё... наверное всё же с завтрака, на котором было немного тостов и совершенно не магическая, серая, сладкая, липкая овсянка. Мелочь, конечно, а неприятно. Овсянку Феликс и раньше не любил (а кто её любит-то?), а эта, в которую вбухали сахара так, будто решили, что «сладкая смерть» от переизбытка детям будет приятна, на проверку оказалась почти самым отвратительным, что мальчик ел за всю свою жизнь. Хуже, пожалуй, только огромный кусок приторно-сладкого торта, почти половину объёма которого составляли взбитые сливки. Их явно не пожалели и обильно покрыли весь торт. Ситуацию тогда не спасали даже маленькие орешки. И дело далеко не только в полнейшей нелюбви Феликса к сладкому (хотя когда он ел этот торт, ощущения были пренеприятнейшие. А миссис Харрисон — мама соседского мальчика — Джима, кажется — к которому Феликс как-то умудрился попасть на день рождения — так и норовила ему ещё кусочек подсунуть. Пришлось тяжело, но он сумел отвертеться и даже не обидеть хозяйку) — он мог, например, нормально съесть какую-нибудь шоколадку, хотя и без удовольствия — но ещё и в том, что последующие трое суток его рвало без остановки, даже поесть нормально не получалось. С тех пор Феликс старался избегать предложения «зайти в гости» от ребят, с которыми иногда — под чутким наблюдением отца, разумеется — веселился на улочках их маленького городишки. Так вот, была овсянка. Больше, впрочем, завтрак не доставил никаких неудобств. Расписание вообще он судить не брался, так как ничего не знает о стиле преподавания учителей. А дальше, что ни урок, то сплошные странности. Чары вёл полугоблин. Профессор Филиус Флитвик очень увлекательно говорил о вверенной ему дисциплине — сразу было видно, насколько он влюблён в собственный предмет. И, как Феликс и ожидал, ему очень понравилось. Ровно до того момента, пока они не начали отрабатывать своё первое заклинание — Люмос — а вместе с ним и контрзаклинание — Нокс. Люмос у него получился лишь с пятой попытки (в отличии от большинства однокурсников, которые справились с первой-второй, за исключением Симуса Финнигана, у которого вместо Люмоса в воздух стабильно вырывались маленькие взрывы). Это было странно, ведь когда Феликс попробовал поколдовать дома — а это тогда был именно Люмос — у него всё вполне хорошо получилось и огонёк был достаточно ярким. Этот же результат, честно признаться, его сильно расстроил. Поэтому, когда нужно было колдовать Нокс, он попытался вложить всего себя в это заклинание. Из-за этого свет погас во всём классе, а на окна легла тёмная пелена. Почему Феликс уверен, что это именно из-за него? Просто перед этим он чувствовал, как что-то тёплое и мягкое течёт в нём (и догадался, что это была его Магия), а ровно в момент наступления темноты Магия вырвалась из него. Профессор Флитвик тогда, после того как вернул свет в привычное состояние, посетовал на то, что кто-то слишком сильный много сил в заклинание вложил (Феликс в тот момент спокойно выдохнул — никто не понял, что это было его рук дело). Да и сам Феликс не ощущал это как магический выброс, который свойственен любому ребёнку (а после окончания всех уроков даже в библиотеку сходил. И смог узнать, что стихийные выбросы после одиннадцати лет появляются лишь в ситуациях, когда ребёнок испытывает очень-очень сильные негативные чувства. Не так уж сильно он и расстроился тогда) и которые бывали у него самого. Этот урок оставил после себя двоякие ощущения. С одной стороны — ему было интересно слушать профессора, и сам предмет понравился. Явный плюс. С другой — то, что Люмос наколдовать получилось лишь с пятой попытки (странно, ведь дома всё было нормально), говорит о его не самых высоких («признайся хотя бы сам себе, Феликс — откровенно низких») магических способностях. Огромный минус. И с третьей стороны — Нокс-то у него получился даже как-то слишком хорошо, будто переизбыток. И здесь Феликс даже не знал, плюс это или минус. Поэтому поставил пометку «странно». Дальше была История Магии. Огромный. Жирный. Длинный. Минус. Начать можно с того, что предмет этот вёл призрак. Призрак. Призрак. Феликс минут пять повторял это слово, пока пытался понять — как такое вообще возможно. Как призрак может рассказывать столь важные вещи? А вдруг после его смерти что-то изменилось? Ответ оказался прост, и его мальчик нашёл через пять минут после начала урока — никак. Частично с этим помог Драко. Призрак, появившись в классе с началом урока, сразу начал вещать о каком-то гоблинском восстании. Это ладно Феликс, он хоть знает, кто такие гоблины. А магглорождённые ученики? Они-то как понять должны, о чём там профессор Бинс бубнит? Тогда Драко и шепнул ему, что призрак Бинс ещё при его родителях тут был и ни о чём кроме гоблинских восстаний не рассказывал. А мягкие подушки на стульях при таком раскладе смотрелись очень издевательски, ведь почти все ученики, отойдя от шока, зевнули и легли смотреть радужные (а может и не очень. Кто-то вздрагивал и вскрикивал) сны. Феликс урок провёл не лучше — учил Гарри маггловской игре в морской бой. А потом к ним присоединились заинтересованные Дарий и Теодор, которые сидели достаточно близко. Драко же, гордо вздёрнул нос и заявил что, кхем-кхем: «Наследники Древнейших и Благороднейших из Родов не должны опускаться до столь плебейских развлечений, которыми не брезгают магглы. А ты, братец, позоришь всех представителей своего Древнейшего и Благороднейшего». И если вздёрнутый нос Дарий ещё стерпел, то в ответ на подобное высказывание наступил Драко под партой на ногу. Тот гордо не прореагировал, а на развлекающихся однокурсников, как заметил вскоре Гарри, поглядывал с плохо скрываемой завистью. Гарри вообще, как оказалось, хорошо умел «читать людей» и замечал любые детали. Мимика, жесты, даже эмоции по глазам видел. И это стало понятно всего лишь за один день! А ещё Гарри улыбался почти постоянно. Это было чудом чудес по мнению Феликса. Даже когда на него начал наезжать рыжий мальчишка Уизли (они с Гарри, похоже, были знакомы) Гарри просто улыбался и в конце гневной тирады — там было что-то о «предательстве», «гнили» и «гадких слизнях», Феликс слишком далеко стоял, чтобы нормально разобрать шипение Рона Уизли — заявил, что это его выбор, и он совершенно не собирался предавать ни отца, ни Бель, ни всех Уизли вместе взятых. Отношения же братьев — Дария и Драко — Феликса откровенно веселили. Как он успел понять, дома Драко обычно не ведёт себя подобным образом — ну, разве что изредка — а в Хогвартсе решил покрасоваться. Или, как это назвал сам Дарий, когда рассказывал об этом — «Распушить свой павлиний хвост». Через пару месяцев должен уже угомониться. Сам Дарий же... Феликс всё продолжал ощущать то же, что и вчера, во время их первой встречи. И почему-то он был уверен — им суждено стать друзьями. Теодор и Блейз не сильно заинтересовали Феликса, да и пообщаться ему довелось только с первым, когда они играли на уроке Истории. Тео был умным и очень начитанным парнем, который учёбу ставил в данный момент жизни превыше всего. После Истории последовал обед, который, в отличии от завтрака, порадовал тремя блюдами — первым, вторым и десертом. Суп Феликсу пришёлся по душе. Вид жареной рыбы на второе не внушал доверия, а вот варёный рис к ней был не так уж и плох. Ну а шоколадный десерт мальчик с чистой совестью отдал Гарри, который, в противовес ему самому, оказался тем ещё сластёной. А после обеда нужно было бежать в кабинет Трансфигурации. Профессор МакГонагалл оказалась достаточно строгим преподавателем, от которого легко получить замечание. Но, надо признать, что на похвалу она скупа не была никоем образом. И вообще очень напоминала Феликсу его преподавательницу Художественной литературы в прежней, маггловской школе. Мадам Келли раньше была одной из его любимых преподавателей. Возможно, немалую роль в этом сыграло и то, что она сама, порой неосознанно, но выделяла Феликса из толпы его буйных одноклассников. Он частенько задерживался после уроков в кабинете мадам. В уютном, большом кресле, с полной чашкой душистого чая (хороший чай учительница любила и уважала не меньше хорошей книги и никогда не пила чая из магазинных пакетиков) и за обсуждением очередной прочитанной книги. О каких книгах они только не говорили! И Уильям Шекспир, и Оскар Уайльд, и Уильям Голдинг, и Рей Бредбери, и Мария Корелли, и Фёдор Достоевский, и Эрих Ремарк, и написаные совсем недавно, но оттого не менее захватывающие романы Стивена Кинга, и... много чего ещё. Мадам Келли нравилось такое внимание Феликса к книгам. Да и сам мальчик — тихий, задумчивый, но иногда, особенно в спорах, такой оживлённый и одержимый, что и сдержанной пятидесятилетней учительнице хотелось отстаивать своё мнение не менее рьяно, до самого конца. Феликсу же эти посиделки нравились... многим. Вначале его "дополнительные занятия" были лишь очередной попыткой улизнуть от бдящего ока отца. И, в отличии от многих других, эта попытка оказалась удачной. А потом мадам начала советовать книги... сначала, увидев перед собой маленького восьмилетнего мальчишку, который только недавно перешёл во второй класс, она ничего серьёзного ему не давала. Но после настойчивой просьбы о литературе потяжелее мальчику в руки был дан томик избранных сочинений Оскара Уайльда. Начало их долгим обсуждениям и спорам о многих, многих будущих прочитанных книгах положил роман «Портрет Дориана Грея». Узнав, что после начальной школы Феликс уезжает в закрытую, престижную школу, мадам Келли сухо поздравила его, после чего, хитро улыбнувшись, сказала, что на летних каникулах жаждет узнать о том, какие же книги мальчик прочитает за этот год. Профессор МакГонагалл казалась ему такой же. С виду суровой, но если правильно подобрать ключик... Впрочем, Феликс сомневается, что у него возникнет желание на дополнительные занятия. Предмет его не особо зацепил, а если возникнут трудности («Да, да, низкий уровень магии, мне не обязательно напоминать себе же об этом каждые пять минут, я и так понял!»), то он лучше сам потренируется, чтобы учителя и не задумывались о том, что ему что-то даётся тяжелее чем его однокурсникам. Он не хуже других! Урок начался достаточно скучно. Ребята просто получили длинную лекцию о основах Трансфигурации, а после — разрешение задавать вопросы. Первые вопросы были не особо интересными. На подобии: «А можно ли превратить это в то-то?». Были даже откровенно глупые, на которые ответы были вполне ясно даны ещё в лекции. Например: «То есть если ты голодаешь в лесу, то можешь превратить что угодно в еду и не помереть?». Феликс даже недоумённо взглянул на вопрошающего (то был темнокожий мальчишка с факультета Гриффиндор). Ведь профессор МакГонагалл ещё где-то в самом начале сказала: «Нельзя создать еду из чего либо, Трансфигурация прекратит действие и будет у вас в желудке камень». Но затем, каким-то по очерёдности (Феликс их тогда не считал) вопросов, какая-то девочка спросила кое-что, что связано с Трансфигурацией не было. О каком таком Поле потерянных душ вещал вчера директор? Профессор МакГонагалл недовольно поджала губы, но решила ответить на вопрос ученицы своего — а девочка оказалась гриффиндоркой — факультета. О, эту легенду Феликс слушал чуть ли не с открытым ртом. Учился когда-то в Хогвартсе мальчик, носящий звучную и говорящую фамилию — мальчика звали Матэус Певерелл. Был он наследником Рода Певерелл и, более того, последним живым представителем. Род вымирал, бабушек и дедушек, дядь и тёть, дальних кузенов и дальних кузин в Роду не оставалось. Все немногие, кто были, носили, к сожалению, другую фамилию и не имели особого Дара. А его отец — Лорд Певерелл и последний носитель Дара, что был выражен в нём весьма и весьма слабо — умер когда малышу и двух лет не было. И маленький Матэус унаследовал родовой Дар, без которого у него не было бы никаких шансов стать будущим Лордом. И не просто унаследовал. Дар был в нём лишь немногим слабее Дара самого основателя Рода — Хореса Певерелла — который этим прославлен был на весь мир. Дар тот темнейший из возможных, о котором сейчас и не вспоминают в обычном магическом обществе — Дар Некромантии. И вот поступил в своё время Матэус в Хогвартс. Дело было тогда ещё при Основателях. Мальчишка приходился родственником Салазару Слизерину. Мать того была сестрой деду Матеуса, вот и получается, что Салазар был для Матэуса двоюродным дядей. А родня-то близкая, поэтому Салазар, по причине отсутствия на тот момент в Роду Лорда, озаботился положением Наследника и стал при нём Регентом (мать Матэуса не могла этого сделать по простой причине — в кодексе Рода было чётко написано «Только мужчины»). А Регент это своеобразный опекун и должен отвечать за образование Наследника. Вот Салазар и пригласил в Хогвартс Мастера Некроманта аж с континента. Специально для маленького родственника. И под тренировки им было отведено огромное отдельное поле. Матэус же стал куда спокойнее и собраннее. Его характер успокоился и выровнялся, а за ним и его огромная по своей мощи магия. Все те годы сила Дара копилась в нём как снежный ком, находя лишь небольшие выходы во время стихийных выбросов, а теперь работала в нужном направлении и развивалась. Всё шло хорошо. В первые годы. А потом, почти обученного, подросшего Матэуса ожидало несчастье. Несколько магглокровок напало на него, когда одна из тренировок без Мастера подходила к концу. Они были одержимы желанием «уничтожить Тёмную тварь». И справились успешно. Юный Матэус Певерелл отправился с Госпожой. Но та была не рада уничтожению Рода, который брал от неё своё начало. Она прокляла тех мальчишек, что души их остались на злосчастном поле. Они стали даже не призраками — душа призрака продолжает принадлежать миру живых. Их же души застряли и никогда больше не могли иметь посмертия. А юному Матэусу Госпожа пообещала, что не оставит его Род и однажды, возможно спустя несколько тысячелетий, а возможно и через пару веков, но родится достойный маг, который станет новым Лордом Певереллом по Крови и Магии. Именно эта легенда окончательно убедила Феликса в величии мира Магии. Но, надо признать, что на уроке Трансфигурации от профессора они услышали лишь очень короткую часть этой легенды. Не было там ни о Роде Певерелл, ни о Мастере, ни о родстве с Салазаром Слизерином. Да и величие Госпожи не ощущалось. Эту полную версию легенды Феликс нашёл в библиотеке, куда отправился сразу после Трансфигурации, на одном из самых дальних стеллажей, за кучей других книг. И ему с поисками немало помог Гарри, которого тоже очень заинтересовала эта история. От него же он узнал о том, что ближайшими потомками Певереллов по Крови считаются Поттеры (родоначальник был третьим сыном Игнотуса Александрия Певерелла) и Гонты (Род основала дочь Салазара Слизерина). А сейчас Феликс сидит в комнате, на своей кровати. Домашнего задания им задали всего-ничего, мальчик его уже сделал, а потому сейчас от скуки листает учебник по Зельеварению и ждёт скорого ужина. — Фел, ты чего тут сидишь? — в комнату прибежал взъерошенный Гарри. — Идём уже на ужин, надо поторопиться. — Зачем? — Феликс несколько растерянно поднял голову от книги. — Ужин же только через десять минут начнётся, а потом у нас ещё час. — Да не будет у нас этого часа! Ты что, не слышал? Гринграсс сегодня говорила, что в семь часов к нам в гостиную придёт наш декан — профессор Слагхорн. Ну, знакомство с первокурсниками и всё такое. Так что нам сегодня надо быстрее поесть. Идём! — скороговоркой выпалил Гарри, после чего вновь скрылся за дверью спальни. Феликс ещё секунду переваривал в голове то, что на него только что быстро вывалили, выдохнул и быстро вышел из комнаты — догонять Гарри. • • • • • — Это бес-по-лез-но, — четко проговорил Антонин, наблюдая за своими сумасшедшими... всё же друзьями. После стольких лет они все не могли называться иначе как семьёй. Беллатриса Лестрейндж (несмотря на фамилию, всё та же «сумасшедшая Белла Блэк»), Нарцисса Малфой (милая Нарси, которая в гневе становится истинной представительницей Рода Блэк), Люциус Малфой (только благодаря нему они смогли остаться на свободе), Рудольфус Лестрейндж (изо всех сил удерживающий супругу и образующий с ней идеальный баланс), Регулус Блэк (самый молодой, но уже незаменимый), Норман Селвин (их дорогой колдомедик), Абраксас Малфой (который вот уже несколько лет пропадает чёрт знает где) и он сам, Антонин Долохов (просто хороший парень). Они — семья, но... скольких же они потеряли. Практически все те, кто погибали в бою не были вхожи во «внутренний круг» или в, как они сами предпочитали себя называть, семью. Что самое паршивое, почти все значимые потери произошли после или во время прекращения войны. Эван Розье и Леон Эйвери (единственные, кто умер в одном из сражений), Бартемиус Крауч (бедный, бедный Барти, которого предал собственный отец и скормил дементорам в 1984), Роуэн Мальсибер (его одного из «внутреннего круга» сочли виновным и бросили в Азкабан. В мае 1986 года артефакт, что извещал о его состоянии почернел. Роуэн умер от истощения), Рабастан Лестрейндж (одна из самых тяжёлых потерь, особенно для Руди. Он погиб в одном из заброшенных замков, где надеялся найти зацепки, от древнего проклятия), Анна Гонт (их лучик солнца, их радость в печали и свет во тьме. Она погибла совершенно неправильно, её смерть это ошибка) и... Лорд. Марволо Гонт, Том Марволо Риддл, Волдеморт, Мар... у него множество имён. Тот, кто стал их надеждой теперь лежит между жизнью и смертью. Им всем было тяжело, но... сложнее всех оказалось Абраксасу и Антонину, для которых Мар являлся другом юности. Они считали, что безмерно повезло Вальбурге — последней из их четвёрки — которая к злосчастному сентябрю 1980 уже была мертва. — Это бес-по-лез-но, — повторил он, отставив стакан с коньяком. — Вы себя в могилу раньше загоните, да и... разве мы уже не перерыли все доступные нам родовые библиотеки? Разве мы не побывали во всех местах, наполненных древнейшей магией? Разве мы не поговорили со всеми известными нам Мастерами? Что ещё... — Нет! — перебил его Регулус. Его глаза горели решимостью, несмотря на совершенно отвратительные мешки под ними и сероватый цвет лица. Он работал чуть ли не упорнее всех, желая помочь и с исцелением Лорда, и с поисками своего крестника. — Я пока понятия не имею, как мы можем найти мальчика, но по поводу Лорда... остался ещё один! — Он уже который месяц твердит нам о чудном Мастере некроманте из Японии, — Люциус потёр переносицу. Сейчас, когда все дети были выдворены из дома в школу, они всемером (за исключением Абраксаса, которого никто не видел вот уже с пять лет как) засели в библиотеке. На этот раз была библиотека Лестрейнджей. И, пожалуй, даже Мерлин не знает, что они здесь делают, ведь уже после четвёртого такого заседания были уверены, что ничего подходящего тут нет. Как впрочем и у Малфоев, и у Блэков, и у Селвинов, и у Долоховых. Тупик. В таком свете этот японский некромант смотрелся чуть ли не последней надеждой. — Ааа, да, я помню что-то такое... как его там звали, Рег? Эджи Нацумса... что у них за странные имена в Японии? — Рэйджи Нацумэ. Я уверен, что он сможет нам помочь! Вы читалки его труды? «Способы умертвления раз и навсегда» или «Жизнь после света тоннеля»? Это выдающиеся работы и исследования! Его нужно только уговорить и тогда... — Да ты его уже два месяца «только уговариваешь»! — рявкнула на него Белла. — Как договоришься со своим Рейем Натсэ, тогда и приходи! — у них у всех уже давно начала зарождаться депрессия и только шебутные Драко и Дарий их спасали. — Я просто не хочу, чтобы вы совсем отчаялись. Я договорюсь с ним, вот увидишь! А вы пока займитесь усерднее поисками моего крестника. Если Лорд узнает, что вы его так и не нашли, то будет зол, — с этими словами направился к выходу из библиотеки. А Антонин же, тяжело вздохнув, отправился к стопке «Поиск. Ритуалы». Почему бы, в конце концов, не прочесть их в седьмой раз?..