Рой или Лу номер три

Истина не принимает слов. Отражая видение со стороны, слова подменяют суть грубым описанием, не всегда правильным, нередко – сквозь призму заблуждений наблюдателя. Вот почему даже правда – всего лишь ракурс, который не всегда бывает удачным. Давным-давно, когда время не было осознано и определено, разум, поглотивший Треса, делил планету с множеством таких же созданий, и не было имен в привычном землянам понятии или привязанностей, детей или родителей. Существо, в ареал обитания которого вторглись ополченцы, осознавало себя сплетением жил уникального минерала, и эта сеть однажды стала столь обширной, густой и сложной, что в ней не могла не вспыхнуть искра самосознания. Оно помнило свое появление, и то, как на сигнал новорожденного разума откликнулись другие, яркие и непохожие друг на друга маяки иных сознаний. Их было так много, что новичок едва не захлебнулся в потоке сигналов, посланных сородичами. Имя каждого обозначалось уникальным уравнением неописанных земной математике переменных, возведенных в непостижимую степень. В переводе на человеческий язык, не точный, не полный, не совершенный, такой разум называл бы себя чем-то вроде сущности, осознающей себя мириадами частиц, каждую из которых безошибочно она определяет, чувствует и наполняет собой, удовлетворенная своими действиями и точностью прогнозов, получающая удовольствие от поглощения новых воспоминаний. Но уже в следующее мгновение имя аборигена включало бы в себя новые ощущения, впечатления и послевкусия, и некоторые из них не имели сколь-либо близких ассоциаций, известных Земле. Аборигены были чудесным порождением местной геологии, проявлением удивительных свойств неживой материи и неисчерпаемой энергии тектонических процессов. Сторонний наблюдатель, будь таковой на Астире, провел бы аналогию между природой ее автохтонных обитателей и разветвленными сетями электронных коммуникаций пришельцев. Разумеется, сходство было столь отдаленным, как в случае, если кому-то пришло в голову поставить в один ряд бактерию и млекопитающее, но оно бы объяснило многое. Впрочем, поисками параллелей на небесном теле, опаленном материнской звездой и космическим излучением, никто не занимался. Минерал, сформировавший в недрах Астире обособленные подобия нейросетей, наделил аборигенов глубокими телепатическими способностями, предопределив развитие местной цивилизации. Вид, плененный твердыми породами и потому далекий от помыслов об экспансии, мог посвятить себя только отшельничеству и неспешному раздумью. Познание мира означало прежде всего познание самих себя и собственной сути, созерцанию и самосозерцанию. Любопытствующие тянулись вверх, прорастая сквозь толщу породы, к самому краю мира, чтобы заглянуть в великую бездну. Зыбкое полотно изменчивой вселенной, смазанное порывами звездных ветров, рябью гравитации, вспышками далеких сверхновых, никогда не повторялось, и в этом великолепии разум, способный впитать в мельчайших деталях движение колоссальной панорамы, нашел доказательство своей особой миссии - хранить в памяти бесконечную историю безбрежной вселенной. По крайней мере, той его части, что была доступна пониманию и восприятию. Память автохтонной цивилизации вмещала в себя безмерную последовательность наблюдаемых событий и явлений, иногда повторяющихся и порой в чем-то схожих, но никогда не бывших одинаковыми, как и культуры в отдаленных от Астире мирах. Появление большинства других разумных видов в обозримом космосе сопровождалось изменениями в его обличье. Обычно - незначительными, и выявить их могли только созерцатели, способные удерживать во внимании огромные массивы данных. Иногда огонь, зажженный той или иной расой, перекидывался на другие системы. На галактической карте проявлялись межзвездные царства и колоссальные империи, громыхали горячим железом и сверкающими молниями свирепые войны. Гасли светила, а планеты срывались с мест, улетая прочь на многие парсеки от отчего дома. Но потом все замирало, возвращаясь к среднему и довольно унылому показателю. Эволюция чаще всего выталкивала на вершину существ, стремящихся изменить естественную среду обитания. Естественным итогом подобных процессов становилось вымирание. Вселенная стремилась к поддержанию баланса, от сохранения которого она зависела не меньше, чем порожденные ею виды. Однако космос был милостив к приспособленцам и созерцателям, укрывшимся на задворках галактического рукава. Каменный шарик на отшибе звездного скопления не представлял интереса для активных существ, и никто из обитателей Астире не мог представить, что однажды все изменится. Время рассвета созерцателей давно минуло, и маяки сознаний слабели и угасали. Некоторые из автохтонных разумов, познав бессмысленность бытия, разочарованно растворились в пустой породе; другие предались нирване самосозерцания и медленно погружались к угасавшему ядру планеты, к его безмятежности и покою; и только малая часть еще жадно ловила энергию тектонических сил, беспечно паря у самой поверхности. В бесконечной жажде познания они продолжали тянуться к черной бездне вакуума, не понимая, что могут тем самым подвергнуть себя смертельной опасности. Но у существ, никогда не встречавших естественных врагов, не возникает инстинкта самосохранения. Не было его и у созерцателей. Мерное течение времен нарушила эпидемия, принесенная из глубин космоса. Болезнь – а иного объяснения созерцатели сначала и не нашли – протекала очень быстро. Пораженный ею стремительно терял интеллектуальные способности, а затем погибал. Мор охватил самую молодую группу, расположившуюся ближе всех к внешнему краю планеты. Возбудителем болезни выступали паразиты, с которыми местные жители досель не сталкивались и присутствие которых, возможно, никто б из них и не заметил, если б не странная закономерность. Космические «микробы» буквально пожирали нервную ткань хозяев, обретая временную восприимчивость к телепатическим сигналам. Появление смертельной угрозы должно было заставить созерцателей встрепенуться. Тревоге, однако, поддались немногие. Часть автохтонов, укрытая толщей горных пород, чувствовала себя в полной безопасности. Изучением проблемы занялись те, кто был близок к пораженной болезнью группе, и вскоре один из исследователей совершил удивительное открытие. Паразиты обладали собственным разумом. Конечно, этот разум не был столь мощным и совершенным, как у созерцателей, но у него была своя особенность. Он подчинялся иному, параллельному хронопотоку. Время для непрошеных гостей бежало настолько стремительно, что каждый из них успевал прожить целый жизненный период, пока тот или иной созерцатель обдумывал одну несущественную, мимолетную мысль. По законам Вселенной контакт между столь разными видами был невероятен, но все же возможен. Исследователь поделился выводом с соплеменниками, однако его подняли на смех. Другие созерцатели оказались столь высокомерны, что отказывались видеть в космических паразитах носителей самосознания или его зачатков. По их мнению, искра разума не могла вспыхнуть в существах, чей жизненный цикл слишком короток для накопления и обработки значительных массивов информации. А то, что исследователь принял за признаки интеллектуальной деятельности, трактовалось как отражение примитивных инстинктов или рефлексов. Попытки доказать обратное, увы, оказались безуспешны. Гипотеза о том, что в данном случае информация может накапливаться не в отдельном индивидууме, а в группах, стаях или роях, либо на внешних носителях, называлась скептиками слишком фантастичной, чтобы оказаться правдой. И тогда уязвленный неверием исследователь решился на смелый, если не самоубийственный эксперимент. Он протянул одну из своих жил до группы, пожирающей соплеменника, и приманил к собственному нервному узлу. Созерцатель не надеялся, что способен найти отклик в примитивном разуме мелких существ, но полагал: если колония паразитов накопит в себе критическую массу нейробита, ее можно будет воспринимать одним целым, и тогда установить контакт не составит труда. Эксперимент завершился не так, как предполагал созерцатель. Контакт с иным разумом изменил не только поведение паразитов, но и его самого. Субъективное течение времени ускорилось, позволив исследователю постичь откровение. Все, чем он являлся ранее, теперь казалось мелким, жалким и омертвевшим. Ему открылась иная форма существования и новая реальность, в которой не было неподвластных расстояний и ограниченных породой возможностей. Он ощутил себя богом, и как творец сущего взалкал большего.