• ATEM •

101

            Комнату заполнял тусклый свет, а за окном было иссиня-серое утро. Эли сидела за столом — в джинсах, толстовке и шапочке — и шуршала бумагой.             — Ты чего так рано? — спросил я её.             Она вздрогнула и обернулась.             — Киоск у Шарите открывается в шесть.             — Какой киоск?             — Газетный, какой же ещё, — улыбнулась она и показала стопку журналов BRAVO.             Статья в главном молодёжном журнале Германии сделала своё дело — уже в пятницу «Hypnotized» оказалась на двенадцатой строчке немецких музыкальных чартов. А в субботу на студии Sony Ксавьер представил нас новому менеджеру группы — Паулю Петерсу. Светло-русый, голубоглазый, со слащавой улыбкой и ямочкой на подбородке — он всячески пытался казаться моложе своих сорока, то и дело кидаясь подростковыми словечками.             Более пяти лет мы проработали с Дэвидом. Но с закрытием GUN его сотрудничество с нами закончилось — Sony не предложили ему контракт. Петерс появился в жизни Remnant слишком рано и слишком неожиданно. Мы даже пообщаться толком не успели — он сразу перешёл к рабочим вопросам и заговорил о планах группы на ближайшее будущее: интервью на радио в пятницу, интервью двум журналам, выступление в рок-баре…             — У нас сейчас в приоритете репетиции и запись. Я хочу выпустить второй сингл в апреле. Нам нужно над ним работать, и…             — Штэф, — подняв ладонь, оборвал Петерс, — я понимаю. Но нужно и почву готовить, окда?             Я улыбнулся и пожал плечами, отвечая на немой вопрос Джо.             — Окда? — озвучил коллективную мысль Микко. — Это типа что-то на молодёжном?             В воскресенье Пауль «Окда» Петерс пришёл на репетицию. И после двух часов общения и бутылки пива его напускная манерность испарилась, осталось лишь это «окда», которым он заканчивал едва не каждое утверждение.

      102

                   Последняя неделя марта была тёплой и солнечной. Деревья позеленели, покрывшись почками, и я ощущал, как вместе с оживающей природой и моя жизнь возвращается в прежнее русло.             С понедельника Эли стала ходить на занятия спортом в реабилитационный центр, отказавшись от тренировок дома. По совету одного из докторов центра я купил стол для пинг-понга: заучивание мелодий помогали Эли укрепить память, а вот для работы над концентрацией лучшим тренажёром оказался пинг-понг. Сперва я установил стол на свежем воздухе — на террасе, но в итоге занёс в дом — мячики постоянно улетали на дорогу.             Позже, когда мы натренировались и уже дольше могли играть без аутов, прыгающий по столу мяч стал моим внезапным озарением. За пост-припевом «Fractured Harmony» шло короткое затухание, почти тишина, после — мощный громкий брейк. Я долго искал что-то, что заполнило бы эту тишину. И вот сейчас мячик для пинг-понга воспроизвёл необходимый звук: короткий, отрывистый, звонкий и воздушный. Нужно было нечто похожее, но электронное.             В среду мы доработали «Fractured Harmony» и записали демо. А в четверг ночью, решив отметить продуктивные дни, я, Эли и парни выбрались погонять по пустым улицам Берлина.             Несмотря на мои попытки добраться до нашего финиша обходными путями, Джо с Андреем умудрились вырвать победу. Однако горечь проигрыша скрасила другая победа — Эли за полчаса «гонки» даже не укачало. В последние дни её вообще заметно реже тошнило, уменьшился кожный зуд. Мы отвлекались от больницы и негативных мыслей всеми возможными способами. Но после пятничной тренировки Эли пожаловалась на «стреляющий позвоночник»: при наклоне головы вперёд по позвоночнику проходил электрический ток.             И в обед мы пришли в Шарите…             — Симптом Лермитта, — заключила невролог.             — Это из-за тренировок? — спросил я.             — Нет, — ответила она. — Нервная ткань восстанавливается после трансплантации. И как следствие… Сообщите своему реабилитологу, возможно, вам скорректируют курс ЛФК. Не волнуйтесь, как только организм полностью восстановится, это пройдёт. Вот здесь вся информация, — улыбнулась она и протянула листок.             Вечером мы с парнями дали интервью на радио LIVE Sound FM, а также исполнили «Hypnotized» и впервые «Sans Frontières».             Как только мы вышли из радиостудии — позвонил Ксавьер, сказал, что завтра же займётся поиском звукорежиссёров для записи воздушной арфы.             — Я пока ехал и слушал «Sans Frontières», кажется, прочувствовал твою задумку. Слушай… — просипел он и усмехнулся, — ну должно выйти отлично. Добавит многослойности.             Субботу и воскресенье с утра до ночи мы провели на базе, репетировали «Inamorata», которую выбрали вторым синглом, прогоняли и остальные песни. Ксавьер был с нами — делал технические заметки по каждой песне.             — Так, всё… давайте ещё раз «Solace», и на сегодня хватит, — сказал Тео, когда время перевалило за одиннадцать ночи.             Как только мы ни изощрялись, думая над финальной частью песни. Связку между бриджем и инструментальным outro я написал ещё в тот мартовский вечер, когда в звуках грома услышал Си контроктавы, выступившей в роли главной акцентной ноты. Без outro песня длилась ровно четыре минуты, с outro — 7.28. Петерс, впервые услышав «Solace», посоветовал сократить «однотипную интерлюдию». Ксавьер, как и грозился, с советами не лез и не настаивал на радиоформатном размере. А я терзался сомнениями.

103

понедельник, 30 марта

            Мы с Эли сидели в кабинете Геро, ждали хоть какого-то его заключения, пока он неспешно изучал анализы — лист за листом. От сегодняшних результатов и обследований зависело, как скоро будет собрана врачебная комиссия для посттрансплантационной оценки.             Солнечные лучи проникали сквозь широкие окна, наполняя день светом. Я верил в лучшее, но в то же время прокручивал в голове слова утешения, если новости окажутся не радостными.             — Очень хорошие результаты, — улыбнувшись, наконец заключил Геро. — Как придут остальные, соберём комиссию. И, возможно, выпишем тебя в самое ближайшее время.             — Но химеризм не достиг ста процентов, — растерянно сказала Эли. — Он с февраля так и висит на девяносто девяти.             — До ста дней это нормально, — спокойно произнёс Геро и вновь мягко улыбнулся. — Впереди ещё целый месяц.             

104

вторник, 31 марта

            В отличие от солнечного понедельника, последний день марта был ветреным и дождливым. Сегодня мы планировали записать демо «Inamorata» и «Solace in the Night», поэтому я взял Эли на базу с собой — надеялся отвлечь её, да и хотел, чтобы она послушала живую музыку.             «Inamorata» была готова давно и не нуждалась в правках, оттого мы записали демо довольно быстро. А вот что делать с «Solace», я по-прежнему не знал. То ли и в самом деле урезать outro, то ли как-то его изменить… В итоге было решено записать как есть, отложить в недолгий ящик, дать вызреть и затем послушать свежим ухом.             Я заваривал чай, прокручивая в голове мысль, возникшую в ночь рождения песни: «И каждый звук пропевал: «Это конец…», а эхо возвращало: «…за которым начало». Интуиция подсказывала — идею нужно отразить не только переходом в другую тональность после бриджа, но и… чем-то ещё…             Что я упускал или в упор не видел?             Мне казалось, моя голова вот-вот разорвётся от бесконечных безуспешных попыток понять. И я вышел на воздух.             Погода тем временем окончательно испортилась. Тучи заволокли небо, и дождь хлынул с новой силой, гулко барабаня по шиферной крыше, протянувшейся вдоль узкой лестницы.             Я стоял у приоткрытой двери, из-за которой доносились звуки outro, пил горячий чай и вдыхал запах, исходящей от мокрой земли.             В сознании одно за другим стали рождаться обрывочные фразы… какие-то грустно-философские мотивы, отражающие эмоции мелодии. Я не планировал добавлять на outro слова, но… что, если это оно?             Я вернулся в репетиционную, записал текст сначала на немецком, затем перевёл на английский и просто прочёл его под финальные аккорды outro.

Мы проходим через пространство и время.

Волны бесконечной энергии.

Мы — смерть и рождение.

Утрата и утешение.

Вечность — это не постоянное движение вперёд,

а глубокое осознание неизменности внутри изменения.

Как вверху, так и внизу.

We move through space and time.

Waves of infinite energy.

We are death and birth.

Loss and solace.

Eternity is not a constant forward motion,

but a deep awareness of the unchangeable within change.

As above, so below.

            Андрей нажал на паузу, останавливая outro, и посмотрел на меня так, словно уже знал, что я произнесу следующим. Мне казалось, в этот момент встретились не только наши взгляды, но и мысли.             — Reverb за текстом, — сказал я, и Андрей щёлкнул пальцами:             — Точно.             Не представляю, как это работает. Но если бы не гудящий ветер и барабанящий по крыше дождь, я бы не услышал нужных звуков. Недостающий элемент вновь появился в то время, которое было предопределено для него свыше, или…             — Это ты с собой приносишь удачу, — улыбнулся я, подмигнув Эли.             Она покачала головой и спросила, что значит «reverb».             — Реверберация. Это… такой звук, который отдаётся эхом.             — Почему тогда не просто «эхо»? — улыбнулась она.             — Эхо — это когда звук повторяется, и между каждым повтором есть пауза. А реверберация — это… это…             — Она состоит из множества быстрых повторений, — пояснил Андрей, пока я думал, как выразиться проще. — Эти повторения сливаются в одно и создают впечатление «размытого» звука, похожего на оригинальный. Сейчас покажу, и всё поймёшь.             Мы записали текст, наложили его на мелодию, добавили reverb, включили послушать получившееся, и… это чувство, похожее на творческий оргазм, накрыло меня опьяняющей эйфорией. Мало того, что это было именно то самое искомое звучание, так ещё и текст стал безупречным финальным аккордом.             — As above, so below… Не раз слышал это выражение, откуда оно? — спросил Джо.             — Не знаю, — пожал я плечами.             Сам никогда не задавался вопросом. Мне хватало общего понимания фразы: то, что вверху, происходит от того, что внизу, а то, что внизу, происходит от того, что вверху; микрокосм и макрокосм — одинаковы: смерть звезды похожа на деление клетки, структура вселенной — на клетки мозга.             — Сейчас спросим гугла, — сказал Андрей, застучав по клавиатуре, и я сел с ним рядом.             «Выражение «As above, so below» имеет глубокие исторические корни и встречается в различных культурных и философских контекстах, — гласила статья на Википедии. — Оно наиболее известно благодаря древнеегипетскому тексту «Изумрудная скрижаль», которое приписывается мифическому мудрецу Гермесу Трисмегисту. В этом контексте фраза означает, что структуры и законы, управляющие вселенной на большом уровне, также действуют на более мелком уровне, например, в человеческой жизни и природе. Выражение стало ключевым принципом в алхимии и герметизме, философских системах, которые исследуют взаимосвязь между макрокосмом и микрокосмом, а также связь между духовным и материальным мирами».             Я пролистал страницу ниже, где был представлен латинский текст из этой скрижали и его перевод:             — Quod est superius est sicut id quod est inferius… И то, что вверху, аналогично тому, что внизу…             — Мне кажется, или если заменить английское as above, so below на вот то, что ты сейчас произнёс, будет звучать… — Андрей задумался и стал перебирать пальцами в воздухе.             — С налётом католической лабуды? — хмыкнул Микко.             Я прочитал текст, заменив последнюю строчку, и, честно говоря, мне понравился этот налёт.

We move through space and time.

Waves of infinite energy.

We are death and birth.

Loss and solace.

Eternity is not a constant forward motion,

but a deep awareness of the unchangeable within change.

Quod est superius est sicut id quod est inferius…

            Вечером приехал Ксавьер. Послушал демо.             — Похоже на молитву с нотками экзорцизма, — рассмеявшись, заключил он. — Но мне нравится.             Мне же казалось, что текст, наоборот, не имел ничего общего с церковью, а звучал в лучших традициях средневековых алхимиков, познавших тайны вселенной.             — Давай выберем дату релиза альбома, — сделав себя кофе, сказал Ксавьер. — В эту пятницу пишем «Inamorata», а остальные — по мере готовности. В апреле много окон, что-то подберём. Кстати, звукачей для «Sans Frontières» я нашёл. Шведы. Они сейчас про птиц документалку доотснимут и свободны.

105

            В дождливую среду первого апреля на сайте группы появилась дата релиза «Inamorata» — 17 апреля, и альбома — 17 мая. Устроив выходной, парни решили отвлечься от музыки в столичных стрип-клубах, а мы с Эли после утренних тренировок полдня смотрели MTV.             На очередном реалити-шоу, посвящённому Дню дурака, я заснул. Проснулся, когда за окном уже стемнело. Телевизор был выключен, а Эли в полумраке сидела с ноутбуком в кресле.             — Что делаешь? — спросил я её, сгоняя липкую дрёму.             Она вздрогнула и чертыхнулась на французском.             — Читала про Лермитта.             — Позвоночник беспокоит? Может, стоит принять выписанное обезболивающее?             — Ты знал, что Лермитт был глубоко верующий? — проигнорировав мой вопрос, спросила она. — Он изучал демонизм, стигматы и вообще связь между теологией и медициной.             — Конечно знал. Поимённо знаю всех, кто изучает демонологию.             Эли фыркнула и включила настенный светильник.             — Я сама недавно проснулась. Опять снилось, что у тебя стигматы в запястьях.             — Время не запомнила? — в шутку спросил я.             — Забыла… — ахнув, мотнула она головой. — Когда встала и пошла умыться, шея больно стрельнула… Я решила почитать про симптом. И… я даже не знала, что Лермитт…             — Эли, — остановил я её, — что ты хочешь сказать?             — А вдруг это знак?             — Какой из? — усмехнулся я.             — Может, этот симптом не просто так возник именно сейчас? Может…             — Вот когда твой позвоночник начнёт посылать сигналы азбукой Морзе, тогда…             — Точно! — щёлкнула она пальцами и пересела с ноутбуком на кровать. — Да я не про позвоночник, — отмахнулась она, поймав мой озадаченный взгляд. — Я про Морзе. Вернее, про морские звуки. Смотри, что вчера нашла.             Во вкладке была открыта статья «Самый одинокий кит в мире».             — «Существует кит, в просторечии называемый 52 Blue, который поёт на частоте 52 Гц — частоте, неразличимой для других китов», — прочитала она. — И поэтому он живёт в полном одиночестве. Представляешь? Плавает там совсем один, посылает сигналы, но другие киты их не слышат. Или не понимают.             — А может, он и не один вовсе.             — Его с восьмидесятых годов пытаются найти. Пишут, других таких за всё время не встречали, и что у него, скорее всего, какая-то генетическая мутация. Потому он и издаёт звуки на не типичной частоте. Есть несколько записей его песен. Хочешь послушать?             — Только умоюсь, — улыбнулся я.             Оставшийся вечер мы занимались «Безымянной песней №2» и слушали записи пятидесятидвухгерцевого кита. Его голос был низким, протяжным, звучал мощно. В нём ощущалось нечто первозданное, почти мистическое. Словно он нёс в себе историю всех миров… Я обрезал разные фрагменты, накладывал их на свою музыку, «примеряя» звучание.             — И обязательно нужен какой-нибудь такой припев о его одиноком сигнале, — воодушевлённо произнесла Эли и улыбнулась.             Но, признаться, история о сигнале, бороздящем просторы вечной темноты в поисках своего «сородича», меня зацепила. Музыкой я хотел добиться эффекта глубины, хотел, чтобы, слушая эти звуки, возникало ощущение погружения в безбрежную морскую пучину: тяжёлые риффы; протяжные ноты, будто плывущие сквозь тебя; смесь трепета и умиротворения; замедлившееся время; ощущение необъятности океана и его тайн.             — Если завершить альбом этой песней, она гармонично перетечёт в Outro «Stardust». Первая композиция — Sans Frontières — обещание найти друг друга сквозь время и расстояние, последняя — эта — об одиноком сигнале. И… можно так и назвать: 52 Blue.       Я взял листок и записал все песни в новом логическом порядке:

Intro «Stardust» 01. Sans Frontières 02. Brother 03. Hypnotized

04. No name №1 05. Fractured Harmony

06. Solace in the Night 07. Inamorata 08. No name №2 09. No name №3

10. My Steadfast Soldierin

11. Ad Astra

12. 52 Blue

            — My Steadfast Soldierin? — спросила Эли и удивлённо посмотрела. — Ты придумал название для старой «Безымянной №4»?             — Доработал текст, — кивнул я. — Теперь последняя строчка предприпева так и звучит: «My steadfast soldierin» — «Моя непоколебимая солдатин».             — Это ведь неправильно, — улыбнулась Эли и положила голову мне на плечо, когда я напел припев.             — Для кого?             С того самого вечера, как она сравнила себя с уродливым оловянным солдатиком, её слова выедали мой мозг. Я любил сказку Андерсена и всегда считал одноногого солдатика примером стойкости. Сейчас же мне хотелось переложить историю на свой лад — рассказать о девушке-солдате. В английском языке нужной формы слова не нашлось, потому я и добавил к слову «soldier» немецкий суффикс женского рода. И как бы нелепо ни выглядело получившееся слово — soldierin, — мне нравилось, как оно звучало.             

106

четверг, 2 апреля

                   — Сегодня выписываем, — заразительно улыбнулся Геро, выйдя из лаборатории, а затем попросил медсестру отвести Эли в радиологию для удаления катетера.             Последний раз я испытывал нечто похожее, когда узнал, что трансплантация прошла успешно и клетки начали приживаться. Сейчас вслед за Эли пытался переварить услышанное. Я искренне верил в скорую выписку, но даже не смел надеяться, что это произойдёт уже сегодня.             Согласно новым предписаниям, теперь мы могли наблюдаться в местной больнице — раз в неделю или две. Но на день +100 нужно вернуться в Берлин и пройти полное обследование в Шарите. Однако, пока не состоится релиз альбома, мы не планировали покидать столицу. Да и для нас было предпочтительнее, чтобы до дня +100 мониторинг продолжился здесь: с нашей командой врачей и полюбившимися медсёстрами мы чувствовали себя спокойнее.             Осознание реальности произошедшего пришло только вечером, когда посыпались звонки с поздравлениями. Послезавтра — день рождения Жюльет, и мы планировали устроить скромный домашний ужин, но после сегодняшней новости Грегори, Колетт, Дидье и Флоранс пообещали прилететь в воскресенье. И празднование (не знаю, в большой мере какое из) перенеслось.             Хотя морально мы готовились к тому, что вернуться к прежней жизни быстро не получится, радость выписки затуманила мозг иллюзиями.             Впервые за долгие три месяца мы занялись сексом — как будто на переломанных ногах учились ходить. Ощущения Эли изменились, не всё доставляло удовольствие, не помогал ни лубрикант, ни мои эксперименты с позами.             — Это с непривычки, — сказал я, когда Эли раздосадовано вздохнула и прижалась ко мне. — Можем в понедельник обсудить это с кем-нибудь из врачей.             — Хорошая идея, — подняла она взгляд и невесело улыбнулась.             — Или попробовать ещё, — обнял я её.             — И эта.

107

            На запись «Inamorata» мы с Эли поехали вместе. Запись планировалась долгая, поэтому с собой пришлось взять не только контейнеры с лекарствами и домашней едой, но и чистый комплект постельного белья. Несмотря на то что Эли была решительно настроена наблюдать за процессом от начала до конца, я сомневался, что её энтузиазма хватит, чтобы пересилить возможную усталость, которая всегда появлялась внезапно и не поддавалась контролю.             Едва мы переступили порог студии Sony, как раздался громкий хлопок и на наши головы посыпались конфетти. А затем в холле появился Ксавьер, Тони, парни и Петерс. Никому из них я ещё не успел сказать о выписке. Но когда в холл вышли сотрудники PR-отдела с огромным тортом и шарами в виде цифры «1», я растерялся вконец.             — «Hypnotized» на первой строчке в австрийском «Топ 40» и немецком «Топ 100»! — проорал Ксавьер, и рядом с моим ухом пролетела пробка от шампанского.             Я ощущал каждой клеткой тела колоссальные изменения, происходящие повсюду… Я их ждал, я в них верил, но любое событие с приставкой «колоссальный» вызывает если не страх, то трепет. В этот момент во второй раз в жизни внутри меня включилось какое-то шестое чувство — то, о котором говорила Эли, когда просила представить самый громкий звук в самом тихом его проявлении. Происходило нечто оглушительно колоссальное — для нас всех. Я ощущал это в царившей тишине внешнего мира.             — Уже больше ста тысяч просмотров на YouTube, — похлопал меня по спине Петерс.             — Нужно не вторым синглом заниматься, а снимать клип, — засмеялся Ксавьер. — Сто, мать их, тысяч просмотров обычного видео с текстом песни! Что будет, когда пустим клип в ротацию? — вновь проскрипел он смехом и протянул мне бокал шампанского.             Когда же мы переместились в комнату звукозаписи, оставшись в кругу своих, я рассказал всем о выписке Эли. И всё… Ксавьера с Петерсом было не остановить. Планы и задачи на грядущие недели посыпались со скоростью пулемётной очереди.             Уже в субботу мы посетили берлинскую студию Funkhaus — послушали их орган и согласовали время записи «Brother». В воскресенье состоялось семейное празднование всего сразу — и дня рождения Жюльет, и выписки Эли, и успешного старта «Hypnotized». И, вероятнее всего, с новым расписанием группы второй выходной в апреле мне удастся выкроить лишь на собственный день рождения.

108

понедельник, 6 апреля

            Тяжёлые облака висели совсем низко над взлётной полосой. Казалось, вот-вот — и зарядит дождь. Хотя никаких осадков синоптики сегодня не обещали.             Петерс, я, Андрей и Дэн сидели в кафе аэропорта, ожидая начала посадки на рейс Берлин-Цюрих. За выходные Петерс умудрился найти частную швейцарскую фирму по изготовлению воздушных арф, готовую принять нас уже в понедельник, и мы летели послушать имеющиеся у них модели.             Гиганты по изготовлению эоловых арф дислоцировались в горах Колорадо. Но лететь в Штаты мы хотели только в том случае, если бы не нашли арфу где-то ближе. В Европе большинство компаний были ориентированы на производство обычных арф, а если у них и имелось несколько воздушных — то исключительно для ландшафтного дизайна, оттого арфы мало чем отличались по размеру, типу и количеству струн, лишь выполняли разного рода эстетические задачи. При этом все компании запросто могли изготовить арфу по индивидуальному заказу, но срок ожидания начинался от полугода. У нас не было и месяца.             Швейцарская фирма Löwenstein, названная в честь её отца-основателя — Освальда Лёвенштайна, была чем-то поистине уникальным. Löwenstein создавали в первую очередь музыкальные инструменты, а не просто садовые украшения. Вот уже тридцать лет Освальд Лёвенштайн лично разрабатывал и изготавливал эоловы арфы в своей мастерской в пригороде Цюриха. Он экспериментировал со звуком, изучал физику ветра и акустику открытого пространства и работал с частными заказами со всего мира: выезжал к клиенту, чтобы понять особенности места, где будет установлена арфа, и только после этого приступал к изготовлению. Однако последние годы мастерил и универсальные модели. Такие арфы всегда были в наличии, что несомненно приходилось по душе тем, кто не хотел ждать свой заказ месяцами.             Я надеялся, что и мы сможем подобрать арфу уже сегодня. Петерс летел именно на этот случай — сразу оформить доставку до Кассиса. Дэн был единственным из всех, кто имел опыт игры на арфе, а с Андреем мы с первых репетиций настроились на одну волну — он лучше остальных понимал мои задумки, чувствовал музыку так же, как и я.       

109

            В десять часов мы прибыли в студию-мастерскую Löwenstein, находящуюся у подножия горы Утлиберг, и познакомились с Освальдом Лёвенштайном. Он показал имеющиеся у них десять арф, высотой от метра до семи. Я рассказал ему и о том, для чего нам нужна арфа, и о специфике места, где будет проходить запись, дал послушать «Sans Frontières», показал фотографии мыса… А потом помощник Лёвенштайна выкатил агрегат, напоминающий гигантский фен. Аппарат работал на бензине и создавал потоки воздуха, имитирующие ветер: сильный, непрерывный, порывистый, лёгкий… Лёвенштайн подвозил аппарат к каждой арфе, дул на неё с разной силой, и параллельно объяснял, как материал арф влияет на звучание. У арф с деревянным корпусом звук был мягкий, округлый и с хорошей акустикой. У металлических — более насыщенный, резонансный, с чётким тоном и долгим сустейном. Корпуса из комбинированных материалов сочетали в себе характеристики двух предыдущих. Нейлоновые струны реагировали даже на слабый ветер и создавали мягкое, спокойное и воздушное звучание. У струн из овечьих и говяжьих кишок звук был глубокий и тёплый, при достаточно сильном ветре — мощный и насыщенный. Звук металлических струн был яркий, резонансный, ноты долгие и вибрирующие…             — Когда планируется запись? — спросил Лёвенштайн, закончив демонстрацию.             — В апреле, — ответил Петерс.             — В крайнем случае начале мая, — добавил я, решив, что могут возникнуть проблемы с логистикой.             — Это плохо… что дата не выбрана, — выдохнул Лёвенштайн и, почесав щёку, покрытую густой щетиной с проседью, принял вид крайней сосредоточенности. — Есть две арфы, которые, на мой взгляд, подошли бы мысу, но… Знать бы точнее прогноз погоды, силу ветра…             — Давайте прямо сейчас и выберем, — пожал плечами Петерс. — Посмотрим метеосводки и будем отталкиваться от них, окда?             Условившись встретиться через пару часов, мы направились пообедать и всё обсудить, в том числе и с Ксавьером.             Внутри ресторана «Лесная сказка» и в самом деле было сказочно. Здесь, на восьмистах метрах над уровнем шума, среди высоких деревьев и шёпота горного ветра, царил покой. Рассевшись на стульях из брёвен за широким столом, парни принялись изучать меню. А я просматривал прогноз погоды в Кассисе. Никаких климатических аномалий и затяжных дождей в апреле не предвиделось — тёплый, солнечный месяц. С ветром оказалось сложнее: он менял направление и силу едва не через день. Я закрыл вкладку и, позвонив Ксавьеру, перевёл вызов в режим громкой связи. Всё же выбор дня записи главным образом зависел от звукоинженеров. Проще будет подстроиться под их график и постараться угадать хотя бы с солнечным днём.             — Сегодня они записывают песни сов в Норфолке, — сказал Ксавьер, — и послезавтра уже свободны. Но до выходных. Потом свободны с двадцатого апреля. Так что… решай сам. Писаться нужно. Я верю в твою идею. Да и… это уже дело принципа.             — Какого принципа?             Ксавьер просипел и издевательски замолчал.             — Ну… — чуть погодя, продолжил он. — Ты ляпнул BRAVO о воздушной арфе…             — С твоей подачи. Я говорил, что это поспешное заявление. Мы ещё не слушали, как на деле всё будет звучать. Но тебе захотелось удивить и выделиться.             — Ну вот и выделились, — усмехнулся он. — Вчера статья вышла. В одной жёлтой газетёнке, — в трубке снова раздалось протяжное сипение.             — И что там?             — Обвиняют тебя в развале группы, в уходе в коммерческое соло и напускном пафосе. Написали, что воздушная арфа — не что иное, как «попытка удивить слушателя какофонией бреда». Поэтому… пиар-отдел считает, на этом нельзя останавливаться, нужно подкинуть медиа-дров. Выбирайте любую арфу. Никакой аренды, оставим арфу лейблу. Захочешь писаться в ночь кровавой луны, сидя на метле с чёрным котом, — отлично. Сделайте ещё фото, украсим желтушные статьи, — засмеялся он.             Но шокировать прессу чем-то из ряда вон выходящим я не горел желанием. Всё, чего мне хотелось, — понять, звучание какой арфы передаст те эмоции, которые играли на струнах моих ощущений.             Я вышел проветрить мозги, и всё обдумать в тишине. День был солнечный, но по-весеннему прохладный. Я прокручивал в голове слова Лёвенштайна, вспоминал звучание арф и свои эмоции, когда Эли рассказала о сне с хрустальными лотосами. Нет, кишечные струны и полностью деревянный корпус арфы не подходили. Они звучали слишком традиционно… как лира. А нужен был звук более эфирный, мечтательный, такой как у нейлоновых струн. Вдобавок нейлон реагировал даже на слабый ветер. Значит — писаться можно практически в любой день.             Я достал телефон и позвонил Эли. Думал, пока Грегори с Колетт у нас, они помогут советом. Наверняка уже давно лучше синоптиков знают, каким бывает апрель в Кассисе и когда там у них дует мистраль.             — Дядя говорит, чтобы ты посмотрел прогноз погоды и выбрал день со слабым южным ветром. Если он и усилится, то позже стихнет… Тебе понравились арфы? — спросила Эли, и я услышал в трубке стук клавиш клавиатуры.             — Да, отличные. Ты ищешь прогноз погоды? Я уже смотрел.             — Нет. Гороскоп на апрель.             — Эли… Как ты себя чувствуешь?             — Замечательно, — послышалась в её голосе улыбка.             — Ксавьер советовал выбрать день кровавой луны, но я не думал, что… Ты здесь? — уточнил я, когда в трубке повисла тишина, словно пропал сигнал связи.             — Да. Я… я смотрела, когда полнолуние. Девятого апреля, — серьёзно произнесла она и замолчала.             Я тоже не знал, что сказать. Всё и так было понятно. Единственное, в чём мы оба не сомневались — в одно из полнолуний на мысе произошло нечто, нарушающее все законы, известные физике. А в мартовское полнолуние, сидя на балконе отеля «La Fontaine», я услышал в сне Эли звуки не хрусталя, а воздушной арфы. И даже если сейчас нас вело самовнушение, а не мистическое провидение, я хотел довериться ему. Оставалось надеяться, что и звукоинженеры смогут прилететь в Кассис в четверг, и с доставкой арфы не возникнет сложностей.             — Ты где сейчас? — спросила Эли, когда мимо меня пронеслась гурьба крикливых детей.             — На горе. Тут очень интересная тропа. Называется «Планетарный путь». Она моделирует Солнечную систему. Каждый метр — это миллион километров в планетарной системе. Оттого здесь так многолюдно — туристы.             — И где ты сейчас? — вновь услышал я в её голосе улыбку.             — Кажется, недавно проходил Марс…             Я подбежал к большому камню выше. Информационная табличка на нём гласила: «Венера». Не знаю, был ли это ещё один знак свыше, или моё больное воображение умудрялось найти связь там, где её не было, но я подумал, что, раз дату записи арфы предложила Эли, а сейчас я оказался у её зодиакальной «планеты»… возможно, «что-то свыше» действительно пыталось подсказать, что я на правильном пути?