• ATEM •

110

            Выбрать день записи оказалось проще, чем выбрать арфу. Лишь после нескольких часов прослушивания на открытом воздухе и горячих обсуждений мы решили остановиться на двухметровой арфе из дуба с алюминиевым резонатором в центре. Двадцать нейлоновых струн — по десять с каждой стороны — повышали чувствительность арфы к ветру, давая больше возможностей для экспериментов со звуком. Оставалось надеяться, что в день записи ветер в Кассисе не окажется слишком сильным, и мы добьёмся того же медитативного эффекта, который я слышу подходящим песне.             Полнолуние могло стать как и прекрасным продолжением цепи мистических совпадений, так и доказать обратное — не все события связаны или наделены скрытыми смыслами. Метеосводки обещали солнечное девятое апреля с лёгким ветром и безветренное ясное десятое. Рассчитывать только на один день было слишком смело, поэтому мы договорились со звукоинженерами на двухдневную запись. Если же удача окажется не нашей стороне — перенесём запись на конец апреля.

111

            Мы сидели в аэропорту Цюриха, разбросав вещи по креслам. Последние рабочие дни выдались и физически, и энергетически истощающими — я пребывал в состоянии недосыпа, оттого, как ни старался, не мог перебороть сонливость. Но едва начинал проваливаться в сон, как меня будили — опять кто-то подошёл за автографом.             Во время третьей или четвёртой встречи с поклонником до меня снизошло не до конца осознанное понимание — парень просил автограф Remnant. То ли в главном зале аэропорта Цюриха сегодня была повышена плотность музыкальных фанатов, то ли «Hypnotized» выстрелила и в Швейцарии.             Мне не хотелось, чтобы на первых фанатских снимках у нас были кислые рожи. Мы все чувствовали себя не лучшим образом. Выглядели так же. А значит, позже обязательно вышла бы ещё одна статья, поливающая грязью толком не родившуюся группу и обвиняющая нас в высокомерии и неприветливости. Поэтому в итоге мы были вынуждены переместиться в VIP-лаундж.             — Кстати, кто-нибудь читал, что там написали TrashTunes? — спросил я, вспомнив разговор с Ксавьером.             — Я вообще только сегодня узнал об этом, — ответил Дэн.             — Аналогично, — кивнул Андрей.             Я взял телефон и открыл сайт журнала.             — Ещё и на первой полосе.             Я показал парням статью.             «Ну что ж, когда талант перерастает в самовлюблённость, результат не заставляет себя ждать. Решив, что его перья достаточно блестят, Штэфан Рихтер пишет сольный альбом. Вот только вместо яркого музыкального шторма мы получаем коммерческое болото, разбавленное экзотикой ради экзотики. Эолова арфа? Серьёзно? Это звучит так же уместно, как саксофон в метале…»             — Это что было? — хмыкнул Дэн, а я даже проснулся от услышанного.             — Мои питерские приятели играют метал с саксофоном, — усмехнулся Андрей.             Электронный журнал TrashTunes сколотил свою многотысячную аудиторию исключительно на провокационных статьях и негативных рецензиях, сделанных людьми, далёкими от музыки. Музыкантам оставалось только молча проглатывать, их чернушные обзоры работающие лучше любого хвалебного пиара.             — Петерс, точно не твоих рук дело? — спросил его Андрей.             — Нет. Но я подумывал о них, — улыбнулся тот и, закинув ногу на ногу, продолжил потягивать коктейль из трубочки.             — Что там в комментариях? — кивнул Дэн. — Хоть один положительный есть?             Честно говоря, я не сильно хотел слышать, что там понаписали фанаты. Что они могли сказать? Статья судила ещё не вышедший альбом по отрывкам с репетиций. Всё, что у них было, — «Hypnotized» и live-радиоверсия «Sans Frontières».

«Чувак просто растёт как артист, что за хейт?»

«Зачем уходить из группы? Он был круче там».

«Он реально продался. Старое звучание было лучше».

«Какой смысл тянуть его назад? Настоящий артист всегда в поиске нового, и он это делает. Респект!»

«Чистый вокал — это скука, верните старый звук!»

«Да ладно, он экспериментирует! Это круто, а не повод для грязи».

«Я разочарован, скрим был его фишкой».

«Чёрт, ребята, это только первый сингл. Давайте дождёмся альбома. Уверен, там будут и тяжёлые вещи».

«Ещё один, кто делает всё ради бабла».

«А что, он не должен зарабатывать?»

«Кому не нравится, не слушайте. Easy».

«Он просто потерял свою уникальность. Жаль…»

«Люди всегда не любят перемены. Пусть делает что хочет, он уже доказал свой талант».

«Всё стало таким приторным, где агрессия?»

«Эолова арфа? Звучит офигенно! Реально, парни, дайте ему шанс, хоть кто-то не боится попробовать новое».

«Без группы он не тянет, это факт».

«Haters gonna hate».

112

            Так как арфу было решено доставить прямо к Грегори, следующим же днём он вылетел в Кассис вместе с Жюльет и Колетт. Эли больше не нуждалась в опеке, потому уговорила мать вернуться в Лиму и продолжить исследования. Признаться, вера Жюльет придала сил и мне. Очевидно, самый сложный этап реабилитации действительно остался позади.             Первый небольшой полуакустический концерт Remnant должен был пройти в это воскресенье в рок-баре. Поэтому весь вторник мы проторчали на базе — репетировали, готовились в выступление. А ранним утром в среду мы с ним Эли и двумя водителями — Феликсом и Лоренцем, который также периодически отправлялся с нами в гастроли, — выехали в Кассис на тур-автобусе. Перелёты представляли для Эли опасность из-за резких перепадов давления на борту самолёта, а ослабленный иммунитет делал её особенно уязвимой к инфекциям, которыми кишели многолюдные аэропорты.             Автобус был настоящим домом на колёсах, идеально приспособленным для жизни в пути. На первом этаже располагалась просторная зона отдыха с диванами и кухонным уголком. На втором — спальные полки для парней и наша с Эли отдельная спальня.             Хотя компания, предоставившая автобус в аренду, провела санобработку салона, я всё равно повторно протёр антисептиком все поручни и поверхности. И незадолго до отправления продезинфицировал воздух.             Ни Петерс, ни парни, вылетающие вечером, не спрашивали, почему для меня вообще было важно поехать с Эли. Возможно, втайне даже осуждали. А может, считали чем-то естественным. Я же не представлял записи без неё и искренне верил, что если на очередном закате в очередное полнолуние произойдёт очередная магия — то лишь потому, что мы вместе.             Обратно в Берлин мы планировали вернуться автобусом уже с парнями и арфой, а сейчас я даже был рад провести почти сутки вдвоём.             Утро было пасмурным. Накрывшись одеялом, я лежал рядом с Эли. В полудрёме смотрел, как за окном исчезают берлинские улицы, уступая место пригородным пейзажам.

113

            Хотя в дорогу мы взяли целый арсенал лекарств от укачивания, Эли не жаловалась на тошноту, без конца улыбалась и пребывала в приподнятом настроении. Наверное, после месяцев заточения в Берлине эта поездка и в самом деле ощущалось как глоток свободы и настоящее приключение.             Автобус плавно скользил по дороге, а я, растянувшись на кровати, в полудрёме слушал Эли, читающую статьи о связи луны с земными событиями.             — Кстати, апрельское полнолуние называется «Розовая луна», — сообщила она очередную энциклопедическую находку. — Его так назвали индейские племена, потому что у них какой-то розовый мох в это время цвёл.             — Ничего себе, — хмыкнул я, стараясь проявить интерес.             — Не читать дальше? — улыбнулась она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — «В различных мифологических традициях полная луна в апреле связана с божествами, покровительствующими весне и плодородию, такими как Афродита и Эостра».             — Афродиту знаю, а вторая кто?             — Древнегерманская богиня рассвета.             Эли замолчала и, отложив телефон, перевела сосредоточенный взгляд на окно. А я только сейчас заметил, что леса Шварцвальда уже уступили место мягким холмам Юры — значит, и Базель остался позади.             — Добрались до Франции? — спросил я, притягивая Эли к себе.             — Не знаю, — ответила она, устраиваясь на моей груди. — Я просто подумала…             — Последнее время твои светлые мысли в твоей светлой голове меня пугают, — поцеловал я её в лоб.             — Перестань, — улыбнулась она. — Я подумала, что… если апрельское полнолуние связано с богиней рассвета, то… может, нужно записывать арфу на рассвете?             — Ты хочешь, чтобы звукоинженерам об этом сказал я?             — Ну-у, — опять сияющая улыбка, — ты можешь это сказать не прямым текстом. Если твоя светлая голова смогла сочинить такие гениальные песни, то обязательно что-нибудь придумает и в этот раз, — передразнила она.             Когда мы добрались до Кассиса, солнце окончательно скрылось за горизонтом и небо окрасилось в оттенки розового и сиреневого. Я думал прогуляться до мыса, осмотреть место, прикинуть, где установить завтра арфу, но едва мы переступили порог дома, как желание куда бы то ни было выбираться моментально улетучилось.

114

            Выключив свет, я уже собирался выйти из ванной, но остановился у окна — вырисовавшийся в темноте пейзаж всецело захватил внимание. Усталость давила на плечи, тянула к кровати, но я не мог оторвать взгляд, смотрел на мыс Канай — чёрный, исполинский, — омываемый лунным светом. Древний страж побережья. Море тихо плескалось внизу, поблёскивая серебряными нитями. И мне то ли казалось, то ли я и в самом деле улавливал вибрации, исходящие от этого подрагивающего свечения. Они проникали под кожу, просачивались в мысли, словно напоминая о каком-то забытом прошлом, настойчиво тянули к себе, погружая в состояние полусна-полуяви.             Сперва я ощутил пальцы Эли на своём плече, и только потом услышал её голос:             — Ты здесь уснул?             — Зачем ты его снова надела? — спросил я, коснувшись её тёмных волос, ниспадающих по белой футболке.             — Спускалась со всеми выпить какао. Нужно было розовый? — улыбнулась она, и в тот же момент я ощутил привкус шоколада.             Я даже не понял, как её язык так быстро проник в мой рот. Сон вмиг улетучился. Я отстранился, и Эли усмехнулась. Вот только мне ситуация не казалась хоть сколько-то забавной.             — До сотого дня никаких поцелуев и обмена…             — Никаких поцелуев с кем попало, — перебила она. — А ты не кто попало, а мой донор.             — Это тебе сказали в больнице, или ты?..             — Ты правда думаешь, что после всего можешь меня заразить?             Мой последний анализ крови на антитела к двум главным угрозам — вирусу простого герпеса и цитомегаловирусу — был отрицательным. Никаких других спящих вирусов или опасных бактерий врачи также не обнаружили. Как если бы мою кровь пропустили через какой-то стерилизатор. Но я боялся, что это всё может оказаться коварной уловкой.             — Я видела сон, — прошептала она. — И знаю, что будет.             — Что будет? — прохрипел собственный голос то ли из-за нахлынувшего возбуждения, то ли из-за страха перед её ответом.             — Только хорошее.              Эли опустилась на колени и сбросила полотенце с моих бёдер. Не дав ни секунды на осмысление, — лизнула, и тысячи электрических импульсов вспыхнули под кожей. Сердце забилось быстрее. Тело дрогнуло от непреодолимого желания податься вперёд, но я сдержал порыв. Осознание, что мы совершаем катастрофическую ошибку, неистово билось в мыслях.             Её ладони уверенно обхватили мои ноги, требовательно притянули ближе. Она посмотрела мне прямо в глаза — во взгляде прочлась немая похоть, и её губы сомкнулись на мне. Влажный язык скользил вместе с пальцами: то дразня и лаская, то отступая и оставляя в мучительном ожидании следующего прикосновения. Я пытался дышать ровно, но её рот полностью захватил контроль над моим телом.             Чтобы хоть на мгновение отвлечься и замедлить возрастающее возбуждение, я посмотрел в окно — взгляд зацепился за мыс Канай. Луна выхватывала его очертания, создавая почти сюрреалистичный иноземный пейзаж. Море продолжало шуметь, и его ритм странным образом совпадал с тем, что происходило внутри меня. Я чувствовал его живое движение так же, как чувствовал Эли рядом. Казалось, сейчас нас с ней связывало нечто, что существовало за пределами наших жизней и тел. Оно пропитывало собой всё пространство, сжимая его и оставляя нас в замкнутом мире сокровенной близости и непреодолимого вожделения.             Я закрыл глаза, позволяя себе потеряться в этой волнующей нежности. Но Эли вдруг остановилась, и мои пальцы инстинктивно впились в её плечи. Я хотел её — отчаянно и жадно, желал каждой клеткой.             Её горячее дыхание опять ударилось о кожу, язык скользнул ниже. Я едва мог удержаться от того, чтобы не положить руки ей на голову, не направить, не проникнуть глубже. Она снова и снова захватывала меня, сжимала так, что все импульсы собирались в этой единственной точке. Когда её ладони начали двигаться вместе с губами, переходя от осторожных и мягких касаний к более решительным и грубым, моё напряжение достигло своего пика в одну короткую, но яркую секунду. Её движения замедлились, но она не останавливалась, губы оставались плотно сомкнутыми.             Душный воздух был наполнен тяжёлым дыханием и высвободившейся энергией. Волны, гонимые усилившимся ветром, шумно перекатывались вдали, А льющийся через окно лунный свет погружал комнату в сонное умиротворение.             — Тебе нужно выпить что-то противогрибковое, — сказал я, когда Эли наконец меня отпустила.             Она тихо усмехнулась, поднимаясь с колен и вытирая губы, но я не мог пошевелиться — смотрел на неё, стараясь удержать этот миг, впитать в себя её взгляд — родной и спокойный.             — А есть повод? — улыбнулась она. — Ты в Швейцарию не только за арфой летал?             — Перестань, ты же знаешь, — обнял я её.             

115

четверг, 9 апреля

            Мы прибыли на утёс за часовней задолго до того, как солнце склонилось к горизонту. Поскольку предстояла тонкая работа с природными звуками, в команду звукоинженеров входило четыре человека — каждый с определённой задачей.             Первым делом мы установили арфу на площадке рядом с камнем Экзюпери. Несколько раз откорректировав угол, повернули её к ветру так, что воздушные потоки заскользили вдоль струн с обеих сторон, создавая естественный и сбалансированный звук.             Ксавьер прислал Тони, чтобы тот снимал весь процесс для будущего «Making of», поэтому время от времени звукоинженеры отвлекались, поясняя, что и зачем они делают: одни микрофоны для записи высоких частот закрепили на штативах прямо перед струнами; ещё два — направили на бока и корпус арфы, чтобы захватить резонанс и вибрации, которые придавали мелодии глубину и объём… На краю утёса было установлено ещё два микрофона, повёрнутых в сторону моря, чтобы запечатлеть шум волн, бьющихся о скалы, — этот низкий, глухой звук должен был стать атмосферным фоном для основной мелодии интро. Затем всё подключили к полевому рекордеру.             Надев специальную обувь для гашения звука шагов, инженеры разошлись по своим местам для контрольной проверки: один к арфе, второй — к приборам, третий — к микрофонам, направленным на море, и четвёртый, главный, занял позицию возле рекордера, координируя работу всей группы и следя за качеством записи в наушниках. Нас же отправили подальше от точки записи, попросив наблюдать молча.             Хотя мы расположились на приличном расстоянии — на раскладных стульях у часовни, — первые звуки арфы, пусть еле слышные, но донеслись до нас. Они оказались нежными и мелодичными.             По мере того как солнце опускалось за горизонт, ветер усиливался, и струны арфы играли более насыщенные ноты, создавая сложную, многослойную композицию. Она была чарующей и плавной, но… не откликалась в моём сердце. Я ожидал чего-то особенного — первозданного и чистого, что стало бы откровением самой природы. Я чувствовал этот звук внутри себя, но не слышал его.             Закат разлился по морю жидким золотом. Над красными скалами и мысом Канай, возвышающимися за бухтой, висела полная белая луна, и я готов был поклясться, что слышал музыку, гонимую ветром ещё и оттуда. Настолько тихую, что я скорее её ощущал, чем действительно слышал.             Возможно, окажись я на месте звукоинженеров, отказался бы от сверхурочной работы в тот же день. Но, когда я предложил им отвезти арфу на мыс Канай и сделать запись ещё и там, они согласились.             — За обещанную лейблом сумму было бы глупо отказываться, — усмехнулся Петерс и похлопал меня по плечу, как только мы погрузили оборудование обратно в автобус. — Тогда перерыв на ужин и продолжаем?

116

            Когда мы перебрались на мыс Канай, солнце уже давно утонуло за краем моря, уступив место ночи и россыпи мерцающих звёзд. Эли говорила, высота скал четыреста метров, однако сейчас, в стылом мраке, они казались и того выше.             Я закрыл глаза, вслушиваясь в шелест моря. Порывы холодного ветра пахли солёной водой и дикими травами, а шум волн нёс безграничное спокойствие.             — Не боишься упасть? — спросила Эли и обняла из-за спины. — Теперь не сдует.             Я обернулся. Яркий свет фар автобуса, освещающих площадку для записи, вмиг ударил по глазам.             — Или сдует обоих, — сказал я.             — Я про парик, — рассмеялась она, похлопав ладонью по кепке на своей голове.             На этот раз работа шла ещё более осторожно — ночь добавляла свои сложности. Звукоинженеры выбрали место для установки арфы там, где ветер поднимался снизу, обдувая утёс с постоянной силой. Но едва мы развернули оборудование, как ветер вдруг усилился и стал гонять холодные порывы по краям утёса. Струны арфы дрожали, воспроизводя набор случайных звуков — слишком резких и резонансных. Мы ослабили несколько струн, чтобы они естественнее вибрировали под воздействием потоков воздуха, и звук действительно стал мягче. И тем не менее всё равно что-то было не так… Место, которое изначально выглядело идеальным из-за высоты и открытости, оказалось чрезмерно подвержено порывам.             Вооружившись анемометром, звукоинженеры измерили скорость ветра в пяти разных точках, и когда нашли участок с наиболее однородным потоком, перенесли арфу туда — чуть дальше от края утёса. Однако и это решение оказалось временным: ветер вновь поменял направление.             Мы установили специальные панели, пытаясь перенаправляли потоки прямо на струны. В процессе тестовой записи ветер рассвирепел вконец, стал поднимать в воздух песчинки, создавая посторонние шумы, которые разрушали гармонию мелодии. Защиты на этот случай у звукоинженеров с собой не было — никто не ожидал, что разыграется шторм. Эли, замёрзнув и устав, ушла спать в автобус, а мы, перенастраивая струны и корректируя положение арфы, упорно продолжали выжидать хотя бы кратковременного затишья, чтобы поймать чистый поток.             Время перевалило за два часа ночи. Большая полная луна висела высоко, заливая мыс холодным серебром и создавая дополнительное освещение. Сотни попыток, сотни дублей и ни одной нужной мелодии. Были интересные переливы звуков, но не те нужные, неуловимыми вибрациями касающиеся струн моей души.             Главный звукоинженер украдкой взглянул в мою сторону. Что я мог сказать? Очевидно, нужно было сворачиваться.             Вдалеке мелькнули жёлтые фары машины. Подъехав ближе, она остановились на парковочной площадке рядке с автобусом — Грегори с Жюльет. Приехали узнать, всё ли у нас в порядке.             Мы сделали перерыв, решив обдумать, что делать дальше.             Я поднялся наверх, проверить, как Эли. Из-за включённого обогревателя в спальне было жарко и душно. Я убавил мощность и коснулся её лба, проверяя температуру.             — У тебя руки ледяные, — прошептала она, открыв глаза.             — Прости. Не хотел будить. Как ты себя чувствуешь?             — Нормально. Вы закончили? Получилось?             Я мотнул головой и сел перед ней на пол.

      117

                   Тёплый свет создавал уютный контраст с холодной темнотой за окном. Мы сидели на диванах в зоне отдыха. Парни зевали, звукоинженеры предлагали ещё варианты: поискать другие точки, вернуться завтра… А я, обхватив кружку руками, пытался согреться не то от холода, не то от разочарования. Грегори похлопал меня по спине и направился вместе с Жюльет к выходу, пожелав доброй ночи и пробормотав что-то слишком быстро и неразборчиво.             — Помнишь, — украдкой шепнула Эли, — что я тебе говорила?             — Когда? — пожал я плечами.             — Про Розовую луну и богиню рассвета… — также шёпотом произнесла она. — Дядя уверяет, что ветер к утру успокоится. А ты мне не верил.             Признаться, я и сейчас не верил, но от отчаяния ухватился за призрачный шанс.             После недолгого коллективного обсуждения мы решили не менять локацию и дождаться рассвета, надеясь, что ветер и правда стихнет. Все разошлись по койкам — немного отдохнуть, а мы с Джо остались внизу. Сидели на диванах, обсуждали песню, накачивали себя кофе и с периодичностью в полчаса выбирались проверить обстановку.             В пять тридцать утра восток начал светлеть и море уже было лучше видно — необъятное, спокойное. Кустарники, росшие по краю мыса, по-прежнему суетливо дёргались. Мы вышли из автобуса и, к своему удивлению, обнаружили, что порывы ветра стали мягче, а звуки, срывающиеся со струн арфы, — мелодичнее.

117

            В шесть утра работа продолжилась. Мы снова вынесли стулья, расставили перед автобусом. Инженеры вновь стали подключать оборудование, Тони — вновь снимать процесс.             Эли сидела на моих коленях, накрыв нас тёплым пледом, и зевала. Я сам держался из последних сил.             — Держи, — материализовавшийся Джо вручил мне очередную кружку кофе и сел на стул рядом.             — Пишем! — прокричал главный звукоинженер и подал команду замолкнуть.             Лёгкие звуки задрожали в прохладном воздухе. Не сразу, но сплелись в меланхоличную мелодию. В глубокой утробе моря чувствовалась необъятная сила. Казалось, именно она и порождала этот ветер, выталкивала из недр морской пучины. Лунный свет тускнел на западе, робкий солнечный — едва-едва загорался на востоке, и казалось, что оба светила тоже участвовали в создании этой мелодии — фотонами проникали сквозь тонкие струны арфы и добавляли призвуки небесной мистерии.             Внезапно вдалеке, за горизонтом, из мрака проступили тени, колеблющиеся на грани видимости. Они двигались плавно, почти незаметно. Как если бы ветер, арфа и море создали портал в мир, откуда вышли древние духи ночи, чтобы послушать забытую песнь — ту, что они слушали столетия назад. Я в мыслях усмехнулся, подумав, что мы нарушили чей-то покой, пробудили что-то, что спало здесь веками.             Эта музыка не рассказывала историю словами, но я чувствовал её смысл. Это был тайный шёпот вселенной. Вибрации, доносящиеся из иных реальностей. Они завораживали, притягивали, приглашали на сакральный ритуал. Проникали сквозь тело, невидимыми нитями соединяли душу с космосом.             — Стоп! — прокричал кто-то из инженеров, и я вышел из кратковременного транса.             Небесные силуэты исчезли, превратившись в облака. Осталось лишь ощущение, будто я стал свидетелем чего-то непостижимого, что окончательно и бесповоротно изменило моё восприятие этого места.

118

            Мы выехали из Кассиса сразу после записи и вернулись в Берлин глубоко за полночь.             Эли крепко спала, а я сидел за рабочим столом, слушал записанные дорожки. Больше всего боялся включить те, с мыса Канай. Я допускал, что всё могло оказаться банальной игрой воображения. Когда ты сутки без сна, разум способен подкинуть и не такие галлюцинации. Невольно начинаешь видеть сложное в простом.             В наушниках зазвучали первые ноты, и я словно вернулся в тот момент на утёсе — к морю… к рассвету… к волнам, разбивающимся о скалы… к сырому воздуху… к дыханию ветра и музыке, ставшей частью самого пространства. Все те чувства, которые я испытал там, вновь ожили в этой неземной мелодии.             Сотни идей начали бомбардировать сознание… В мыслях зазвучало продолжение истории арфы. Расширенное интро для «Sans Frontières». Но так как утром предстоял ранний подъём и поход в Шарите для сдачи анализов, я решил отложить работу на потом, надеясь не забыть хотя бы некоторые из них.             На полдень была назначена ещё и финальная репетиция перед завтрашним выступлением. Времени не осталось даже на обсуждение записей. Основная работа над сведением арфы была запланирована на понедельник.             Закончив репетицию в девять вечера, мы уже собирались расходиться, когда позвонил Петерс и сообщил о солд-ауте — все билеты и столики раскупили. Учитывая, что информация о концерте была опубликована лишь на афише бара, такой ажиотаж стал для нас приятной неожиданностью.             Дома же ждала ещё одна хорошая новость: пришла часть результатов анализов — никаких проблем не обнаружено. В начале следующей недели придут результаты от уролога, но, по её словам, и с ними всё должно быть в порядке. Хотя врачи единодушно поддержали, заверив, что реальной угрозы здоровью Эли нет, они также посоветовали всё же минимизировать поцелуи и незащищённые контакты до сотого дня и контрольного анализа на химеризм.

119

воскресенье, 12 апреля

            Мы приехали на саундчек к четырём часам, после — встретились с репортёром, дали интервью для журнала, обозревающего культурные события столицы. Парень спросил, волнуемся ли мы перед первым шоу, я на автомате ответил нет и только когда оказался за кулисами, вдруг почувствовал мандраж. Бар был заполнен до отказа — две сотни человек. Шум зала, аромат пива и сигаретный дым проникали даже сюда.             До вчерашнего дня я не воспринимал это выступление всерьёз и не считал его полноценным «шоу». Просто полуакустический сет в интимной обстановке для небольшого числа слушателей, которые, как я думал, вообще будут заняты едой, напитками и разговорами. Для нас это была отличная возможность протестировать себя в совместной работе на сцене. Оказалось, многие пришли исключительно ради Remnant.             Свет в зале приглушили, и толпа стала скандировать имя группы. Моё сердце запульсировало в висках. Судя по выражению лиц парней, они нервничали не меньше меня.             Волнение перетекло в уверенность, как только мы вышли на сцену и зрители встретили аплодисментами и свистом. Они откликались на каждую песню, подпевали отдельные строки ещё неизвестных им композиций. Каждый взрыв аплодисментов, каждый крик подбадривания создавал атмосферу единства. Но настоящее безумие началось на финальной «Hypnotized», когда зал запел хором.             Я даже не успел осознать, в какой момент это короткое шоу закончилось и мы оказались у бара, окружённые фанатами.             — Отличное первое шоу, — улыбаясь, сказал подошедший Арне, и мы пожали руки.

120

понедельник, 13 апреля

            Когда я проснулся, не обнаружил Эли рядом. Внизу её тоже не нашлось. На столе лежала записка: «Ушла на тренировку. Не стала будить».             После выписки она так рьяно старалась вернуться к привычной жизни, доказывая, что достаточно окрепла. С одной стороны, я был рад, что она не замыкалась в себе, с другой — видел, что часто её улыбки — это всего лишь слабая попытка успокоить меня. И я чувствовал себя беспомощным. Замечая, как она непроизвольно чешет кожу, старался лишний раз не лезть с прикосновениями и в то же время боялся, что она накрутит себя, решив, будто я потерял к ней интерес. Оставалось искать баланс и ждать. Врачи обещали, через месяц-другой кожа придёт в норму.             Я приготовил к её возвращению блинчики, сварил себе кофе, но даже глотка не успел сделать — в дверь позвонили. Думал, это уже Эли, оказалось, Ксавьер. Он стоял с таким лицом, что я невольно спросил:             — Кто умер?             — Твоё прошлое, — ответил он.             Петерс говорил, с субботы по среду Ксавьера не будет в городе, потому его появление меня конкретно озадачило.             — Что без венка? — усмехнулся я, пропуская его внутрь.             — Не влез в машину.             — Кофе будешь?             — Как раз заехал тебе предложить. Пойдём прокатимся. Посидим где-нибудь.             Ксавьер не солгал, сказав, что венок не поместится в его машине. Сперва я даже не понял, что мы вообще подошли к его машине. На парковке перед домом в лучах солнца сияла белая Audi A5.             — Как тебе? — довольно улыбнулся Ксавьер.             — Кабриолет? Взял на лето? — усмехнулся я. — А старая?             — На месте. Вечером еду в Венгрию. Устал от самолётов. Хочу поколесить.             — Я думал, ты ещё в субботу уехал…             — Нет, — мотнул он головой. — На выходных по другим вопросам катался.             — Дела идут в гору? — спросил я, сев на белоснежное кожаное кресло.             — Да так, — как-то невесело буркнул он, заводя мотор. — Знакомые снимают клип в Будапеште. Хочу с ними встретиться… Петерс сказал, вчера был аншлаг… Ты свежие отчёты по продажам сингла ещё не видел?..             — Нет. По этому поводу похороны?             Ксавьер бросил короткий взгляд и протяжно просипел.             — Да говори уже как есть.             — Мне самому только утром показали… Уже четвёртая неделя пошла… почти месяц.             — Да ты капитан-очевидность. У меня голова другим забита. Упали? Поднялись?             — Сто пятьдесят тысяч по Германии.             Ксавьер снова коротко посмотрел и перевёл сосредоточенный взгляд на дорогу. А я ждал, когда он скажет, что это просто глупая шутка. Какие сто пятьдесят тысяч? Наш самый успешный альбом разлетелся тиражом в сто тысяч. За год.