• ATEM •

128

            Мы полагали, что это баг системы. Слишком нереальной казалась ситуация. Я уехал на базу, Ксавьер — на студию Sony, чтобы лично всё проверить. Он позвонил через три с половиной часа в самый разгар репетиции.             — IT-отдел подтвердил — ошибки нет, — отрезал он, затем пробормотал ещё что-то невнятное и отключился.             Следующий его звонок был около восьми, когда мы уже сворачивались.             — Петерс ищет новую площадку. Будем переносить. Дата и время остаются прежними. Новое место попробуем пробить за неделю. Вариантов мало, но есть. Пока в приоритете экспоцентр, где проходил фестиваль электронной музыки. Сейчас откроем предварительную бронь билетов, посмотрим хотя бы на примерное количество желающих и будем действовать по обстоятельствам. Баннеры и постеры будут готовы к понедельнику. На радио с завтрашнего дня куплена реклама. Ещё нужны интервью и розыгрыши билетов…             Ксавьер тяжело выдохнул и остановился где-то явно посреди улицы, потому как сирена машины оглушительно провизжала на фоне.             — Будем надеяться на лучшее, — оптимистично заключил Микко.             — Альбом тоже пустили на предзаказ. Инициатива отдела продаж. Так что… выходные отдыхайте, занимайтесь, чем там ещё надо, а с понедельника работаем, — добавил он, прежде чем повесить трубку.

129

            Когда я зашёл в квартиру, не понял, что вообще происходит: Эли в бандане лежала на диване, закинув ноги на подушки; её недавняя знакомая из школы танцев сидела напротив — в кресле. Я поздоровался с обеими и, прежде чем успел вообще что-либо спросить, Эли похлопала по своей ноге, поясняя:             — С непривычки болят.             Я поднялся принять душ, а спустившись, застал Эли уже одну.             — Не слишком рано приводить в дом незнакомых?.. Думал, ты начнёшь свои занятия танцами позже.             — Не злись, что не предупредила, — сказала она и села на стул за барной стойкой, пока я делал кофе. — Хотела попробовать, понять, смогу ли вообще заниматься. Тала хороший человек. Она снимает квартиру неподалёку вместе с подругой. Та проходит врачебную практику в Шарите. А Тала хореограф и визажист. Она отлично танцует. Ей и «Hypnotized» твоя очень нравится.             — В этом и проблема.             Я стал рассказывать Эли о концерте, о разлетевшихся билетах, и том, что никто, в том числе лейбл, не ожидал подобного успеха.             — Как запишем альбом — поеду домой. Нужно поставить камеры наблюдения, сменить охранное агентство, закрыть студию… Позже найдём помещение под аренду. Поэтому сейчас… Ты не можешь быть уверена в своей Тале. Что будем делать, если одним утром под окнами нарисуются папарацци?..             — Она так не поступит.             — Зависит от суммы, которую ей предложат.             — Нет… Она…             Мысль оборвалась коротким вздохом, и Эли замолчала, опустив голову.             Я сел напротив, поставив перед ней чашку с кофе, и взял за руку. На самом деле я был рад. Рад, что у неё появились силы и желание заняться танцами. Рад, что она не хочет сидит взаперти, как было осенью, а уже ищет способы вернуться к жизни.             — Хорошо, если так, — сказал я. — Просто… будь осторожной.             — Знаю. И ещё… — Эли как-то виновато посмотрела и закусила губу. — Я маме всё рассказала… Про кровь и анализ.             — Поэтому она так поспешно уехала? — улыбнулся я.             — Представляешь, она даже поверила. Но у неё нет объяснения. И она тоже считает, что это что-то хорошее.             Мобильник, лежащий на столешнице, вдруг ожил — завибрировал, назойливо зазвонил, вклиниваясь в беседу, и я потянулся за уползающей трубкой. Петерс.             — Договорился с экспоцентром, — выпалил он без приветствия. — Семь тысяч мест, но это лучшее, что есть. Дата та же — тридцатое мая. Вам с парнями на сегодня сауну снял. Отдохните.

130

суббота, 18 апреля

            Утро выдалось неожиданно тёплым и ясным — первое по-настоящему весеннее после долгой серой полосы и промозглости. Солнце лилось сквозь листву клёнов, падало золотыми полосами на пол, грело кожу даже через стекло. Мы с Эли долго не вставали: она лежала, подставив лицо свету, я гладил её по руке, слушал, как она рассказывает про вчерашнюю тренировку с Талой — как сейчас болят мышцы, но это «хорошая боль», та, что напоминает, что тело истосковалось по физическим нагрузкам.             После завтрака мы ненадолго сходили в Шарите. Эли хотела поговорить с психологом о том, как помочь мозгу удерживать воспоминания. Вышла из кабинета, как мне показалось, чуть счастливее.             А потом мы просто гуляли по парку и вдоль канала. Воздух пах влажной землёй и молодой зеленью. Эли шагала неспешно, держась за мою руку, иногда останавливалась, приспускала маску, чтобы вдохнуть запах цветущих деревьев. Хотя солнце припекало плечи, внезапно усилившийся ветер нёс холодные порывы — небо на западе темнело, огромные кучевые облака, тяжёлые и угрожающе-чёрные, медленно надвигались. Пришлось вернуться домой.             Позже, когда Эли легла отдохнуть, я не удержался — решил сходить на пару часов на базу — поработать над интро. Идеи в голове множились, казалось, сам воздух был наэлектризован звуками и мелодиями.             На улице уже значительно похолодало: солнце скрылось за тучами, а ветер гнал первые дождевые капли.             На базе было ожидаемо пусто. Я прошёл в комнату, включил свет, сел за компьютер. Индикатор на сетевике горел. Странно, я точно помнил, что выключал его вчера, ведь уходил последним. Подумал — наверное, правда забыл, просто заработался.             За окном хлынул настоящий ливень. Ветер трепал деревья, гудел где-то под крышей, капли били по подоконнику, как метроном. Я проработал в этом хаосе звуков не больше часа, когда телефон зазвонил — Тоби.             — Я в Берлине. Давай встретимся? — без приветствия сказал он.             — Подъезжай, — ответил я. — Адрес скину.             Он приехал через сорок минут. Весь промокший. Волосы липли ко лбу, на плечах тёмные пятна от дождя. Тоби остановился в дверях, стряхнул воду с рукавов и виновато улыбнулся.             — С днём рождения, кстати, — сказал он, глядя в сторону. — Прости, что не поздравил сразу. Хотел позвонить, но… закрутился.             Я молча кивнул. Он стянул куртку, повесил на крючок, подошёл к столу и сел рядом.             — Деньги нужны? — спросил он прямо. — Если что-то с расходами на лечение, на квартиру, на что угодно… Я могу помочь.             — Спасибо. У меня всё хорошо. Сам справляюсь.             Тоби коротко выдохнул, будто ожидал именно этого ответа, а потом положил на стол передо мной чёрный бархатный футляр.             — Это для Эли, — пояснил он. — Слышал, анализы хорошие. Поздравляю вас. От души.             Я открыл. Белое золото, бриллианты, красивая работа. Дорого. Слишком дорого для простого «поздравляю».             — Спасибо, — ответил я. — Только у неё уши не проколоты.             Тоби безрадостно усмехнулся:             — Уже второй раз облажался, да?             Я не ответил. Он опустил взгляд, потёр шею и протяжно выдохнул.             — Она сделала аборт, — вдруг сказал он. — Уже поздно было таблетками. Пришлось долго уговаривать. В общем, я… купил ей квартиру. А сегодня возникли какие-то осложнения. Но врачи говорят ничего серьёзного. Я пришёл в больницу навестить, принёс эти серьги. Она их в меня просто швырнула. Даже говорить не стала. Но… с другой стороны, я рад. Всё хорошо закончилось.             Он поднял глаза, будто ждал, что я скажу «молодец» или хотя бы «понимаю». Грёбаный папаша года. Я смог выдавить короткое «ясно», сдерживая рвущиеся наружу эмоции.

131

            Домой я вернулся, когда дождь закончился. Низкие тучи расходились, и сквозь них пробивалось яркое солнце, оставляя на мокром асфальте длинные золотые блики. Воздух наполнился влагой и сладкой свежестью.             Эли сидела за барной стойкой в кухне. Склонившись над блокнотом, что-то сосредоточенно писала.             — Как себя чувствуешь? — спросил я.             — Хорошо, — ответила она, не поднимая головы. — Продуктивно поработал?             Я коротко кивнул и направился в ванную. Включил душ, постоял под горячей водой, смывая с себя напряжение после разговора с Тоби. Потом обработал руки антисептиком. Когда вышел, Эли уже сидела в спальне в кресле у окна. Я улыбнулся ей и достал из шкафа чистое бельё, футболку, шорты. Пока одевался, чувствовал её взгляд на себе.             — Ты чего, как Штирлиц, притаилась? — спросил я полушутя. — Всё хорошо?             Она встала и подошла ко мне. Молча обняла, прижимаясь всем телом. Я обнял её в ответ, и мы стояли так минуту, может дольше. В комнате было тепло, пахло гелем для душа и влажным апрельским воздухом, который просачивался сквозь щели в рамах. За окном вновь прогремел гром — низко, раскатисто, будто по небосводу прокатилась гигантская пустая бочка, — и дождь хлынул с новой силой, барабаня по стёклам.             Эли чуть отстранилась, посмотрела мне в глаза тем своим пронзительным взглядом, способным проникнуть в мысли.             — Ты какой-то грустный и усталый вернулся, — произнесла она так, словно ожидая объяснений.             — Это просто творческое истощение, такое же «хорошее», как твоя боль после тренировок, — ответил я, хотя понимал: разговор с Тоби не прошёл бесследно.             Эли приподнялась на цыпочках и стала целовать мою шею.             — Прости меня, — чуть слышно произнесла она мне в губы. — Все эти месяцы меня не было рядом. Твой мир вращался вокруг меня, а я… я даже не помню, как ты себя чувствовал.             — Тебе не за что просить прощения, — сказал я, поцеловав её в лоб.             — Психолог сегодня посоветовала начать вести дневник. Записывать всё — и настоящее, и то, что помню из прошлого. Всё, что дорого. Чтобы потом можно было вернуться и… вспомнить.             — А я-то думал, ты опять конспектировала наши странные совпадения, — улыбнулся я, кивая в сторону кухни, где остался её блокнот.             — Если хочешь, можешь читать, — сказала она, тоже улыбнувшись, и отвела взгляд. — Только не при мне. Психолог говорит, что, если мне сложно говорить о чём-то вслух, дневник может помочь… чтобы тебе было проще меня понимать. Потому что иногда я сама себя не понимаю… — как-то слишком горестно выдохнула она.             — Хочешь, чтобы я прочёл сейчас?             — Нет, — мотнула она головой, снова приподнимаясь на носочках, снова невесомо касаясь губами моей шеи. — Сейчас… — Горячее дыхание обожгло кожу вместе с сорвавшимся словом, и её пальцы юркнули под мою футболку. — Сейчас я хочу тебя.

132

                         Был уже поздний вечер. Дождь ослаб, но так и не прекратился. Эли спала на диване перед камином, а я читал единственную запись её дневника.

«май 2008

            Я стояла перед тумбой с зеркалом, пытаясь отдышаться. Дождевая вода стекала с волос по шее холодными ручейками. Платье противно липло к телу, как вторая кожа. Я взглянула на своё отражение: грудь, бёдра, даже контуры белья — всё было… слишком видно. Слишком откровенно.             Сердце заколотилось как сумасшедшее.             Гром ударил так близко, что я вздрогнула вместе со стёклами в окнах. Штэфан стоял в паре метров, его взгляд скользил по мне. Я чувствовала, как начинаю краснеть от кончиков пальцев до ушей. Хотела прикрыться руками, но понимала, что это глупо. Платье и так всё показывало. Я видела, как его ноздри раздулись, как мышцы на шее напряглись. «О боже, — подумала я, — он видит меня. Видит всё».             Он шагнул ближе, и зеркало отразило нас двоих. «Это неправильно, — мелькнула мысль. — Мы не можем. Не сейчас. Не так. А если… если что-то пойдёт не так? Если я…» Страх сжал горло. Но тело предало: жар вспыхнул внизу живота, когда он прижал меня к стене, когда задрал подол платья. Его руки были тёплыми, контрастируя с холодом мокрой ткани…»             Далее шло подробное описание нашего секса — сначала в коридоре, затем в душе. Кажется, я никогда в жизни не читал эротику. Или это было порно? Тело отреагировало неуместно и слишком честно. Я уже почти добрался до последнего абзаца, когда телефон на столе завибрировал. Громко, настойчиво. Эли вздрогнула и проснулась.             — Петерс, — сказал я, взглянув на экран, и ответил на звонок, включая громкую связь.             — Штэф, ты там сейчас сидишь? — голос Петерса был на грани крика от возбуждения. — Ещё сутки не прошли, а «Inamorata» уже бьёт все возможные рекорды. На iTunes — номер один в Германии за первые восемнадцать часов продаж. Это официально самый быстро продаваемый сингл этого года. На Amazon.de — первое место в цифровых треках, и это ещё до того, как открылись магазины. Радио уже крутят его каждые полтора часа, страница группы на MySpace упала дважды от наплыва юзеров — мы подняли сервер. Короче, это не хит. Это взрыв! Штэф? Ты там живой?             — Живой, — ответил я, выходя из кратковременного ступора. — Просто… не ожидал.             — Никто не ожидал! — опять радостно проорал он. — Завтра с утра все СМИ будут звонить. В понедельник после записи запланирую пару интервью. Завтра у вас ещё встреча с фрау Леман в пять, не забудь. Сейчас позвоню парням, обрадую.             Он повесил трубку, и я перевёл взгляд на Эли.             — Это же замечательная новость, — улыбнулась она и, сев рядом, крепко обняла. — После успеха «Hypnotized» многие ждали релиза нового сингла, потому такой ажиотаж в первые же сутки, — рассудительно заключила она. — «Inamorata» очень красивая песня. Неудивительно, что и она понравилась слушателям.             — Думаю, ты права, — согласился я. Однако чувство абсолютного непонимания происходящего не отступало.             Взгляд Эли упал на дневник, лежащий рядом.             — Ты уже прочитал? — спросила она.             Я улыбнулся и кивнул. Внутри всё ещё тлела смесь ностальгии, нежности и какого-то странного стыда.             — Пока читал, тоже тут краснел до ушей, как ты тогда.             Эли засмеялась и потянулась к кофейному столику за стаканом воды с таблетками.             — Значит, мой план удался, — пробормотала она, проглотив капсулы. — Теперь моя очередь заставлять тебя краснеть.             Она отставила стакан и посмотрела уже без тени улыбки в глазах.             — Знаешь… сегодняшний дождь и эта весна… они напомнили мне тот день… — её голос стал тише. — Когда мы оказались вместе… я боялась близости. Я так боялась заразить тебя. Боялась, что двигаюсь не так, что выгляжу не так, что ты разочаруешься. И каждый раз, когда ты касался меня, я ждала, что ты остановишься. Что скажешь: «Нет, это не то». Но ты не останавливался. Ты был… нежным. Не давил. Помогал забыть про все эти мысли. И в какой-то момент мой мозг просто отключился. Я даже не представляла, на что способно моё тело под твоими руками…             Дождь за окном по-прежнему висел плотной серой завесой, но больше не хлестал по стёклам, а стучал монотонно и убаюкивающе. Эли всё молчала, глядя на раскачивающиеся на ветру деревья. Я тоже молчал — держал её за руку и ждал продолжения, которое и так уже знал из дневника, но слышать от неё самой было совсем иначе. Каждое слово падало в меня, как камень в воду, расходилось кругами, вороша память и забытые эмоции.             — Когда ты был в Мюнхене… — заговорила она чуть смелее. — Я стояла в ванной перед зеркалом. Долго смотрела на себя. На шрамы от порта и катетера, на бледную кожу. И не узнавала. Мне казалось, что моё тело больше не моё. Я разрыдалась прямо там… у раковины.             Я молчал. Внутри всё сжималось. Сколько ещё таких моментов она пережила в одиночестве? Сколько раз прятала слёзы, чтобы казаться сильной?             — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала она. — Но это ничего бы не изменило. Это состояние всегда возникает внезапно. Через него мне нужно пройти в одиночку. И я стараюсь… Я… — предложение оборвалось коротким выдохом. — Я не знаю, сможет ли моё тело когда-нибудь снова чувствовать так, как раньше, как в тот день… Я хочу хотеть. Но вместо этого — только зудящая кожа, из-за которой вообще не хочется никаких прикосновений.             — Дай себе время, — сказал я, поглаживая её по спине. — Три месяца после трансплантации — это ведь немного. С каждым днём показатели лучше, силы возвращаются. Всё будет.             Она кивнула, и я поцеловал её в висок.             — Помнишь ту ночь в Кассисе? В ванной. Ты тогда сказала, что тебе приснился сон, что всё будет хорошо. Что за сон? Когда?             Эли подтянула одеяло повыше и, поправив шапочку, устроилась удобнее, прижавшись боком к моей груди и положив голову мне на плечо.             — Это… произошло в автобусе, — начала она, — пока ехали. Приснился процесс записи. Просто… звуки арфы. Или чего-то похожего на струны. Проснулась — и забыла. А вечером, когда уже были на месте… вдруг вспомнила. И стало так тепло. Так светло внутри. Как будто я смогла заглянуть в будущее. Я его не видела, но… чувствовала, знала — дальше всё будет только хорошее.             Она замолчала, потом улыбнулась краешком губ.             — Может, это правда из-за трансплантации? Может, я теперь «вижу» твои сны? Я никогда не видела сны с мелодиями. А теперь изредка снятся.             Дождь за окном почти стих. Остались только редкие капли, стекающие по стеклу. В камине потрескивали поленья, и этот звук вдруг показался мне единственным настоящим в комнате — живым, неровным, не поддающимся контролю.

133

воскресенье, 19 апреля

            Утро ворвалось в окна рассеянным светом, который пробивался сквозь плотные облака. Небо висело низко. Тяжёлое, цвета мокрого асфальта. Дождя не было, а температура неожиданно подскочила до восемнадцати градусов, и в квартире стало душновато.             Эли ещё спала, уткнувшись носом в подушку. Я спустился вниз, открыл окно в гостиной — внутрь сразу потянуло тёплым воздухом, смешанным с запахом цветущих каштанов где-то за домами. Почти маленькое лето. Я прошёл в кухню, сварил кофе, выпил его стоя у окна. Смотрел, как лёгкий ветер шевелит молодую листву, и просто наслаждался покоем, который наконец поселился в нас обоих после месяцев, когда каждый день как пороховая бочка.             Всё действительно пошло по белой полосе. «Hypnotized» без конца крутили по радио, «Inamorata» за сутки взорвала чарты. И сейчас, этим пасмурным воскресным утром, я чувствовал тихий, но далёкий гул успеха, дающий уверенность — фундамент под ногами стал крепче. Альбом на подходе, концерт в экспоцентре уже не казался авантюрой, а был реальностью, которую мы сами построили. И главное — Эли. С каждой прошедшей неделей ей становилось только лучше. Весна царила не только за окном — она поселилась и в нас.             Я уже зашнуровывал кроссовки, когда в доме появилась Тала: в спортивных леггинсах, с ковриком под мышкой и бутылкой воды в руке. Они с Эли обменялись лучезарными приветствиями и быстро направились наверх.             Встреча с фрау Леман проходила в одной из репетиционных комнат консерватории. Мы встали полукругом и спели тот короткий хоровой кусок, который должен был лечь прямо перед бриджем. Мы репетировали его много раз, но всё равно чувствовалось — чего-то не хватает, и я надеялся на помощь профессионала.             Фрау Леман выслушала два дубля, не прерывая. Потом встала и подошла ближе — так близко, что я почувствовал исходящий от неё запах старого ученического пергамента и лаванды.             — Первое: дыхание — одно на всех, — сказала она. — Вы — один организм с огромными лёгкими. Если один вдохнёт на долю секунды раньше — весь хорал развалится. Второе: рисуйте образ. Представляйте, как вы стоите в пустом соборе ночью, поёте для Бога, для стадиона, для самого конца света в день смерти всего сущего. Не пойте «красиво» — пойте с отчаянием, торжеством, мольбой. Эмоции важнее нот. Если хорал не пробирает до мурашек — это не хорал.             Затем последовал индивидуальный инструктаж. Она подходила к каждому по очереди, клала руку на плечо или на грудь, иногда просто указывала пальцем в воздух, и этого хватало, чтобы понять, о чём идёт речь. Никто не спорил, не переспрашивал. Мы просто кивали и впитывали.             После консерватории нас ждал Петерс в кафе неподалёку. На часах было начало седьмого. Небо темнело, хотя для сумерек ещё было рано; облака стали плотнее, приобрели лиловый оттенок, и в воздухе вновь запахло приближающимся дождём. Петерс сидел за большим столом у окна — с открытым ноутбуком и стопкой распечаток. Мы присоединились и, пока ужинали, он рассказывал нам о планах на завтра: утром запись органа на Funkhaus. В полдень — получасовое интервью для «BRAVO» в их берлинском офисе, они хотят материал на разворот с фотографиями. После обеда ещё одно — короткое, минут на пятнадцать-двадцать, для «Metal Hammer Germany», они интересуются именно тяжёлой стороной аранжировки и как мы сочетаем орган с гитарами. В шесть — встреча с «Orkus!», тоже очное интервью в их редакции неподалёку, они берут нас на обложку следующего номера и хотят поговорить про концепт альбома.             Петерс закрыл ноутбук и добавил, понизив голос:             — Ещё новость. Майер вчера улетел в Штаты. Встречается с возможным режиссёром клипа для «Hypnotized». Кто именно — не скажу, сам не знаю, детали держат в секрете. Так что я пока за главного по всем фронтам. Если что — звоните мне.

134

понедельник, 20 апреля

            На улице было солнечно и безветренно. Только мокрый асфальт напоминал о ночном ливне. Funkhaus встретил нас запахом старого дерева, кофе из автомата и едва уловимым привкусом озона от аппаратуры. Здание, построенное в 1950-х, являлось бывшей радиостанцией ГДР и до сих пор сохраняло ту тяжёлую, немного торжественную акустику больших залов социалистического модернизма. Нас провели в зал №1, где записывались симфонические оркестры. Орган стоял в глубине — огромный, мрачный, с трубами, уходящими под самый потолок. Хорст Кляйн — седой мужчина лет шестидесяти в синем свитере с оленями — уже сидел за пультом. Рядом стоял Маркус Шлоссер — звукорежиссёр.             Мы поздоровались, ещё раз коротко обсудили нюансы записи, а затем поднялись по узкой металлической лестнице в контрольную комнату с толстым стеклом во всю стену. Маркус сел за пульт, надел наушники, дал отмашку. Хорст в зале кивнул и начал играть. Технически безупречно. Орган звучал мощно, с глубоким басом, который заполнял собой всё пространство. Мы слушали через мониторы. Звук был красивый, объёмный, но… не мой. Слишком резкий, слишком сухой, слишком «металлический» в верхах. В голове у меня орган звучал теплее: он должен был растекаться, словно морские волны в бриз, — лениво, обволакивающе, где каждая нота оставляла бы за собой эхо. Здесь же всё звучало холодно, остро, без той глубины и долгого послевкусия.             — Стоп, — сказал я в микрофон. — Можно ещё раз, но теплее?             Хорст сыграл. Всё равно не то. Третий дубль, четвёртый — я каждый раз говорил: «ещё теплее», «больше воздуха», «чтобы эхо тянулось дольше». Хорст терпеливо переключал что-то на пульте органа, Маркус крутил ручки, но я чувствовал — всё мимо. Звук оставался красивым, безупречно исполненным, но не тем, что жил у меня в голове: не хватало именно этой соборной теплоты, долгого, обволакивающего послевкусия, когда нота не умирает сразу, а растворяется в пространстве, как… сакральное слово, как молитва.             Пятый дубль, шестой, седьмой. Я сам себя уже ненавидел за то, что останавливаю всех каждый раз. Парни молчали, только Микко иногда переглядывался с Джо.             — Штэф, — наконец сказал Петерс, когда мы сделали перерыв на кофе. — Может, это потому что Майера нет? Он обычно чувствует, когда ты начинаешь себя накручивать.             Я покачал головой.             — Нет. Дело не в Ксавьере. Дело в звуке. Этот орган… он не тот. Мне нужен другой тембр. Другой оттенок. Я слышу это в голове иначе. Совсем иначе. Акустика зала тоже не та.             Повисла тишина. Маркус откинулся на стуле, сложил руки на груди.             — Мы уже три с половиной часа здесь, — сказал он спокойно. — Время оплачено, но если звук не тот — значит, не тот.             Петерс положил руку мне на плечо:             — Ладно, парни, тогда на сегодня хватит. Сейчас едем на обед, а потом у вас интервью. А завтра… — он посмотрел на меня, — завтра я найду варианты. Покатаемся по церквям, по залам. Послушаем органы вживую, выберем. В Германии их полно, за день-два найдём нужный.

135

вторник, 21 апреля

            Птицы громко щебетали за окном, наполняя воздух мелодичными трелями.             До завтрака мы с Эли сходили в Шарите на плановый анализ крови. Всё оказалось в норме.             — Не понимаю, почему тогда сонливость не проходит… — Эли вздохнула и взяла меня за руку. Мы уже возвращались домой, шагая вдоль канала. — Сколько ни сплю — всё равно как будто и не спала.             — Тело перестраивается, иммунитет учится работать заново. Усталость — это плата за то, что оно чинится. Главное — показатели крови идут вверх. Остальное пройдёт, — сказал я и поцеловал её в кусочек щеки над маской.             Она кивнула и перевела взгляд на искрящийся в лучах солнца канал.             — Знаешь, что мне приснилось сегодня утром?             Я только вопросительно дёрнул плечом, боясь услышать об очередном фаталистичном видении.             — Мы гуляли у моря, — улыбнулась она. — И там были большие камни, как валуны. Ты рассказывал, что бетон плохо отражает звук, а эти камни — хорошо, потому что они расположены в правильном месте. Наверное, просто твой рассказ повлиял. Ну, что в этой старой радиостанции плохая акустика и нужно найти хороший каменный храм.             — Возможно. К сожалению, в них действительно отличная акустика.             Эли становилась у берега канала, где плавали утки.             — Штэф… — чуть тише произнесла она. — Если я тебя о чём-то попрошу, ты сильно разозлишься?             Я повернулся к ней, чтобы видеть глаза. Она смотрела на воду, на отражение солнца, которое дробилось на мелкие золотые осколки.             — Попроси, — ответил я спокойно, хотя внутри уже напрягся.             Эли приспустила маску, глубоко вздохнув, и посмотрела на меня.             — «My Steadfast Soldierin»… — на одном выдохе прозвучали слова. — Она красивая. Очень. И я знаю, сколько ты в неё вложил. Но когда я слушаю её… мне плохо становится. Физически плохо. Как будто воспоминания о тех днях в больнице — о химии, о запахе антисептика, о том, как я лежала и считала капли в капельнице, — всё это вдруг разблокируется и возвращается разом. Я снова там. В той палате. И не могу выбраться из этих воспоминаний.             Я молчал дольше, чем следовало. Утки тихо крякали, вода плескалась о бетонный берег. В голове вихрем проносилось всё сразу. Вот сейчас — искать орган для «Brother», кататься по церквям, терять дни, которых и так нет. А теперь ещё и эту песню убрать? Было двенадцать треков — идеально сбалансированный альбом. Да, есть пятнадцатиминутное интро, которое само по себе может вытянуть хронометраж. И тем не менее одиннадцать — это мало. Слишком мало для того, чтобы альбом не казался обрезанным. Интро компенсирует время, но не плотность. Не ощущение полноты. Сочинить песню под прессингом времени, когда и так всё горит, — почти невозможно. В таком случае рискуем либо сорвать сроки, либо запихнуть в альбом что-то чужеродное, что потом будет резать ухо.             Но я не показал ничего из этого. Ни тени раздражения, ни усталости, ни той внутренней паники, которая уже медленно подкатывала к горлу. Просто притянул Эли ближе и обнял обеими руками.             — Этой песни не будет в альбоме, — сказал я, целуя кончик её носа. — Если ты не хочешь её слышать — значит, её там не будет. Точка.

136

            После обеда я поехал в зал — потренировался час с небольшим, чтобы проветрить голову. Потом сразу на базу.             Парни уже настраивались. Мы планировали поработать над аранжировкой «52 Blue». Но ничего не получалось — я просто не мог сосредоточиться. Как будто внутри стоял блок: пока не закроем эту дыру с органом, дальше ничего не сдвинется.             Я выключил трек на середине. Джо, Микко и Тео ушли на перекур, а мы с Андреем и Дэном — выпить кофе.             — Может, тогда запишем демо «Ad Astra»? — предложил Андрей.             Я пожал плечами. В мыслях поселилась твёрдая установка, что лишь когда услышу полностью «Brother», смогу лучше понять, какими должны быть следующие аранжировки.             — Чёрт, слушай, Штэф… — щёлкнув пальцами, вдруг произнёс Дэн. — Не знаю, как ты отнесёшься к идее махнуть в Англию… Я за всю жизнь слышал не так много органов вживую. Но однажды был на записи в соборе Солсбери. Смотрел, как писали саундтрек для научной фантастики про космос. У меня там от акустики мурашки от кожи до мозга дошли. В Солсбери один из самых высоких шпилей в мире. Идеальная интеграция с музыкой и потрясающее эхо.             — Есть записи? — спросил я. — Можно послушать?             Дэн кивнул и пересел за компьютер. Быстро нашёл видео на YouTube и, включив, вывел звук на студийные мониторы.             Я откинулся на диване, закрыл глаза. После тренировки тело приятно ныло.             Мелодия полилась плавно. Собор дышал: эхо отражалось от камня, от высоких сводов, от самой пустоты. Не чистый студийный звук, а живой — с лёгким шипением воздуха в трубах и гулом мехов. Я мысленно наложил на это то, что слышал в голове все эти дни: тёмный, почти подземный тембр, с хрипотцой в верхах, с долгим сустейном, который не обрывается резко, а угасает медленно, как эхо в космосе. И в какой-то момент — совпало. Звук из мыслей и звук из колонок стали одним. Тот же оттенок, та же глубина.             Через час на базу приехал Петерс. Выслушал наше предложение, послушал записи органа. И, раз двадцать уточнив, точно ли это оно, всё же нехотя согласился согласовать запись на ближайшее время.

137

среда, 22 апреля

            Парни уже репетировали на базе, я собирался подъехать только вечером. День я решил полностью посвятить Эли. Мы планировали выбраться за город — просто погулять по лесу или по берегу озера, подышать настоящим воздухом без городской пыли и шума.             Ксавьер позвонил около полудня. Голос у него был усталый, но бодрый.             — Только что приземлился, — сказал он. — Сейчас заскочу на Sony, разберусь с парой вопросов, а потом, если ты дома, через час буду у вас. Есть новости по клипу.             — Отлично. Жду, — ответил я.             Прошло два часа, но Ксавьера всё не было. Я набрал его — он ответил сразу. На фоне слышался шум студии и громкие голоса.             — Штэф, извини. Тут заварилась каша. Разбираюсь. Приеду позже, — протараторил он и отключился, не дав вставить слово.             Мы с Эли решили не сидеть дома. Вышли погулять в ближайший парк. Солнце грело плечи, воздух всё явственнее пах приближающимся летом. Мы говорили о всякой ерунде. И в какой-то момент у меня в голове стали всплывать мелодии — лёгкие, почти воздушные.             Домой мы вернулись около двух, пообедали, а потом смотрели фильм, лёжа на диване. Было так спокойно и хорошо.             Ксавьер приехал в начале пятого. Весь какой-то напряжённый. Лицо осунувшееся. Он поздоровался с Эли, попросил меня сделать крепкий кофе без молока и, уточнив, где антисептик, направился в ванную. Вернулся, сел за барную стойку, взял чашку и без предисловий сказал:             — Клип на «Hypnotized» будет снимать Ленни Джонс.             Я замер со своей чашкой в руке.             Ленни Джонс, или Ле́мон-Ленни, как его звали в музыкальных кругах, начал свою карьеру в Калифорнии в девяностых: держал маленький киоск с лимонадом на пляже в Санта-Монике, продавал свежий лимонад с мятой и лаймом. Мечтал о кино, окончил киношколу в Лос-Анджелесе, но в Голливуде не сложилось: пробовался на ассистента, на второго режиссёра — получал отказы. В итоге вернулся к лимонаду, но параллельно начал снимать клипы для местных групп. Первый прорыв случился в 2002-м: клип для малоизвестной тогда калифорнийской инди-группы попал в ротацию MTV2, и пошло. К 2003-му его работы стали попадать в ротацию MTV2 и Fuse. А в 2005-м он уже снимал для топов — от стадионных рокеров до поп-див и R&B-артистов.             Поговаривали, что такой стремительный взлёт не обошёлся без «помощи сверху» — якобы кто-то из старых семей Лос-Анджелеса «продвинул» его в нужные кабинеты, когда он уже начал тонуть в отказах. Сам Ленни на эти вопросы никогда не отвечал — только усмехался и менял тему.             К 2009-му его ценник начинался от 400 тысяч долларов только за режиссёрские услуги — без съёмок, без постпродакшена. Полный бюджет под его именем легко переваливал за миллион-полтора.             Ленни принципиально отвергал любые формы компьютерной графики — считал их обманом, лишённым души. Каждый кадр снимался на плёнку или высококачественную цифровую камеру без единого «нарисованного» элемента. Он не шёл на компромиссы: если трек или концепт не трогали его лично — отказывался без объяснений. Если трогали — мог переписывать сценарий десятки раз, требовать пересъёмок из-за того, что свет упал «не тем оттенком». Каждый клип был похож на короткометражный фильм, застревал в памяти, оставляя после себя привкус личного, почти интимного переживания.             — Как ты его убедил? — спросил я, поставив чашку на стол.             Ксавьер усмехнулся устало.             — Господь наделил меня отличным даром убеждения. Раз сингл выстрелил — сейчас глупо мелочиться. Нужно играть по-крупному. Ленни предварительно согласен, но по Скайпу ничего обсуждать не будет. Прилетит на днях лично встретиться с тобой. Хочет понять, кто вы такие, о чём песня, что вы хотите ей сказать.             Я сел напротив, всё ещё пребывая в шоке. Лемон-мать-его-Ленни.             Мы пили кофе молча пару минут. Ксавьер смотрел в чашку, потом протяжно просипел:             — Но у нас сейчас возникла проблема. Ну как проблема…             Я поднял взгляд, а он закончил мысль отборным матом.             — Кто-то слил все ваши демо в сеть. Всё уже гуляет по торрентам, по форумам, по блогам. «Brother» с черновым органом и даже черновые записи без вокала…             Я смотрел на него, пытаясь переварить услышанное, и не мог вдохнуть.