Лепестки лилии

      За то, какой он, полагалось изгнание из магического мира. Об этом Гарри сообщила Джинни Уизли, когда он сказал, почему у них ничего не получится. Она благородно предложила себя Герою — в благодарность за спасение магического мира и большей части своей семьи. Во всяком случае, так бы все звучало в версии Риты Скиттер. На деле Джинни не хотелось думать о семье и отношениях («Гарри, мне Норы вот просто по горло хватило!»), а у Гарри, как оказалось, выбора нет. Пока магловский Лондон прогрессировал, в магическом он оказался один против всего мира.       Его палочка из остролиста с пером феникса должна была быть сломана еще в тот момент, когда он оказался в магазине Мадам Малкин. Жаль, он не понял этого раньше. Наверное, был бы грандиозный скандал. Его кости перемывали еще бы не один год. Гарри Джеймс Поттер, Герой Магической Британии и Обладатель Ордена Мерлина I степени, — и… из этих.       Возможно, Гарри бы и сам ушел из магического мира, но всегда находилось столько «но». Или же всего одно, но бесконечное «но». Это было неважно: просто кое-что не позволяло Гарри уйти. Кое-кто.       Они поговорили по душам всего один раз. На крыше Астрономической башни на шестом курсе. И почему-то ради этого бесконечно длинного вечера Гарри шел на войну, Гарри шел умирать, Гарри шел жить. Гарри шел куда угодно и зачем угодно. Нет, он не верил, что это однажды повторится.       Совсем нет.       ...Этим осенним вечером было светло, хотя до отбоя оставались считанные часы. Вокруг кружился пепел и обрывки жженой бумаги. Гарри чудились маленькие фениксы, которым не суждено воскреснуть. На полу среди всего этого танцующего вихря проглядывались сгорбленные плечи в черной мантии, и инстинкт героя, как называет это Гермиона, сработал у Гарри прежде здравого смысла.       — Я могу чем-нибудь помочь, Драко?       Остролист, 11 дюймов, еще никогда не хрустел в руке Гарри. Но в любой момент Малфой должен был бросить в него Непростительным. Но плечи оставались сгорбленными, разве что перестали дрожать и напряглись еще больше.       — Больше нет, Гарри.       Этого разговора никогда не должно было случиться, потому что Гарри ненавидит Малфоя, а Драко ненавидит Поттера. Именно поэтому один из них должен сейчас либо напасть, либо уйти. Гарри подошел к Драко и сел рядом.       С Астрономической башни открывался изумительный вид на пропасть, в которую они с каждым мгновением летели все сильнее. Гарри заговорил первым. Он почему-то стал рассказывать о Дурслях, о Хагриде, о Роне и Гермионе, о Квирелле и Василиске, о Турнире и Волдеморте… Он говорил и говорил, чувствуя, как груз сходит с его плеч, пока Драко слушал, иногда кивая и смотря каким-то странным затравленным взглядом. Пепел давно осел, и птицы-обрывки попадали с неба.       — Ты не чувствовал себя любимым? — вдруг спросил Драко, когда Гарри стал описывать смерть Седрика.       — Конечно, чувствовал! — с запалом возразил он. — Уизли меня очень любят, я знаю! Так вот…       — Понятно, — коротко сказал Драко и снова замолчал. Гарри бросил на него затуманенный взгляд и, поймав ответный, продолжил говорить.       Когда на Хогвартс опустилась ночь, в небо взмыл еще столп горящих искр-фениксов. Они все падали в пропасть, кружась в посмертном вальсе.       — Это скорее лебединая песня, — вновь коротко заметил Драко. И, помолчав, добавил: — Это хорошее выражение для… всего происходящего.       И, кажется, во взгляде Гарри загорелось что-то такое, что заставило его продолжить. Драко говорил о своем детстве, о сказках с Золотым Мальчиком, о разбившихся мечтах, об отцовском влиянии. Гарри сидел и слушал его, пока планы и мечты маленького Драко горели вокруг. Как и когда их пальцы переплелись, осталось загадкой. Они сидели вплотную, и Гарри впервые почувствовал, что он лукавит. Таким — абсурдно! — любимым, как сейчас, он себя еще не ощущал никогда.       — Есть долг, — нехотя подвел итог Драко, и Гарри встрепенулся, — поэтому некоторым вещам не суждено сбыться.       В воздух взметнулся последний Отряд Фениксов, и Гарри почувствовал, как Драко завозился рядом. Нет, его ни в коем случае нельзя отпускать! Только не сейчас. Только не на другую сторону баррикады.       — Нет, Драко, смотри! — и Гарри наугад схватил первый попавшийся клочок. — Вот, это точно сбудется!       Он медленно протер его огрубевшим пальцем, стараясь не рассыпать в прах и прочесть закорючки. Драко заглянул в его ладонь и как-то совсем безнадежно, хрипло рассмеялся.       — Конечно, Гарри, и что, теперь мы одни против всего мира, да? — замученно выдохнул он, натянуто улыбнувшись.       Гарри непонимающе смотрел на клочок бумаги. На нем было всего лишь его имя. Один, точка. Гарри Поттер, точка. Там могло быть все что угодно: список врагов, список обидчиков, список тех, кого нужно убить. Чушь какая! Драко было шесть, когда он своим детским, тогда еще неровным почерком нацарапал в личном дневнике его имя, как какую-то сокровенную тайну. Гарри Поттер — проклятый гриффиндорец, победивший Волдеморта далеко не один раз! — стоял и не знал, что делать. Он просто молчал и потерянно смотрел на листок бумаги. Гарри поднял глаза.       — Очевидно, нет, Поттер, — заключил Драко, вытягиваясь по струнке. Его плотно сжатые губы побелели и мелко дрожали, уголки дергались в попытке изобразить улыбку. — Очевидно, нет.       Гарри не успел ничего ответить: Драко развернулся на каблуках и побежал прочь с Астрономической башни. Гарри казалось, что он упустил что-то, что было самым важным в его жизни.       Что могло все изменить...