Лепестки лилии

      Драко Малфой был хреновым окклюментом.       Нет, на самом деле, для своих пятнадцати лет он был хорош, даже превосходен. Но не настолько, чтобы тягаться с Темным Лордом. Крестный пытал его каждый божий день с десяти лет, но все, чего они добились, — подмены воспоминаний, частичного скрытия.       Поэтому, Поттер, нет. Ты не должен сейчас говорить ни слова, Гарри. Молчи.       — Малфой, стой! — Гарри мнется. И Драко не нужно быть легилиментом, чтобы понять, что это отвратительная идея. Поттер — напыщенный самовлюбленный придурок.       — Поттер.       Молчание тягучее. Драко чувствует себя в своей тарелке, потому что напряжение и неприятности — это вся его жизнь. Поттеру некомфортно. Странно, жизнь Поттера — это тоже сплошное дерьмо.       — Мне… — Поттер, заткнись ты, гребанный придурок. Драко не хочет, не может и вообще не должен слышать ничего из того, что ты можешь сказать. Иначе ты не жилец, Поттер. Иначе оба — покойники. Драко скрещивает руки на груди, демонстративно отворачиваясь и рассматривая ногти.       Почему он замечает это щенячье выражение на несносной очкастой морде?       Почему он всегда его замечает, сколько бы столов их не разделяло?       Вдох-выдох. Драко дышит. Поттер задерживает дыхание, буквально надуваясь. Решается. Нет, идиот, просто разворачивайся на пятках и уходи.       — Тымненравишься, — напалмом выдает Поттер, и Драко не сдерживается, бьет себя ладонью по лбу. Мерлиновы яйца. — Малфой.       Будь Драко Малфой прекрасным окклюментом, он был бы счастлив.       Но Драко не смог бы победить Темного Лорда в легилименции, чтобы проникнуть в его сознание и исправить там все что можно. И не смог бы до конца защитить свое сознание с помощью окклюменции. И вообще трус.       Драко Малфой был просто гребанным пятнадцатилетним подростком, которому признались в симпатии.       И который не мог ответить на нее.       — Поттер.       Драко поворачивается к этому несносному индюку всем телом. Смотрит ему прямо в глаза. Беззащитные за этими стеклами очков. В уязвимую щенячью морду. Делает глубокий вдох и прикусывает язык, чтобы прийти в себя.       Голос не дрожит. Глаза не слезятся.       Только равнодушное «участие».       — Мне правда льстит Такое твое внимание, — небольшая пауза, — Гарри. Но, поверь мне, мы очень разные. С разных полюсов… Гарри. Я не могу ответить тебе взаимностью. Ты не нравишься мне. Я уважаю тебя как соперника… Гарри. Но на этом все.       С каждым словом лицо Поттера становится все более жалким. Но стоило краткому «все» сорваться с губ, он выпрямляется, подбирается и… улыбается так нежно, будто они не били друг другу морды каждый раз, как только оказывались в досягаемости друг друга.       Будто это было лишь желанием прикоснуться.       Для Драко так и было.       Поэтому ему нельзя сделать то, что он так хочет. Нельзя дотронуться до щеки Гарри, огладив скулу, подбородок, нижнюю губу большим пальцем. Попробовать улыбку Гарри на вкус.       Способностей к окклюменции Драко хватит только на один секрет.       А скрывать любовь к Гарри, когда он смотрит ТАК…       просто невозможно