Лепестки лилии

Когда papa впервые привел его в «Глобус», Драко весь обзевался. Мультик про говорящих машинок с глазами, о котором вся группа говорит уже неделю, был бы куда лучшим подарком в честь пятого выпавшего зуба. А все эти бегающие люди в колготках, истерично орущие друг на друга под охи-ахи толпы, слишком быстро бегающие буквы над сценой, разобрать которые невозможно, все это — оно совсем не для Драко. Он с трудом досидел до включения света, постоянно оглядываясь по сторонам. И уже хотел было бежать с чистой совестью домой, когда papa сказал, что это только перерыв. Нет, здесь без истерики совсем не обойтись. Выйдя из зала в холл за ручку с papa, Драко уже приготовился открыть рот и истошно заорать — лучше той толстой тети, которой papa аплодировал стоя! — случилось нечто. Кто-то заорал до него. Точнее… запел. Это была совсем простенькая песенка, которую сам Драко разучил еще в три года. Но она звучала волшебно. Лучше всех этих орущих орунов, которыми восторгается papa. Лучше всего, что Драко когда-либо слышал. А он слышал колыбельные maman! Но стоило Драко начать оглядываться в поисках источника этой самой чудесной на свете песни, как кто-то откуда-то прикрикнул и все оборвалось. А дальше papa потащил его обратно на кресла — смотреть напыщенных и непонятных индюков. До конца представления Драко сидел тише воды и ниже травы: лишь бы еще хоть раз услышать тот голос. Но чуда больше не случилось. С тех пор Драко ходил в «Глобус» каждые выходные: сначала с papa и maman, потом сам. А потом и вовсе каждый день — на работу. С трех лет он мучил свою несчастную скрипку. Но по-настоящему играть начал, только чтобы однажды иметь возможность подпеть — безмолвно, одной мелодией — тому чудесному голосу. Он стал символом какой-то недосягаемой мечты, символом чистого и безумно прекрасного искусства. Конечно, орущие оруны в колготках стали настоящими артистами, талантливыми, сильноголосыми. И оперные арии из малопонятного месива превратились в полные смысла и эмоций строчки. Драко научился понимать их на трех языках, помимо родного английского, — на французском, итальянском и немецком. Но все это будто бы было несовершенным. Будто можно все делать лучше. Как колыбельные maman, которые в одно мгновение из идеальных стали просто прекрасными. И стремясь к той песенке — которая, может, была и вовсе убогой, как заметил papa после возвращения из театра в тот роковой вечер, — Драко играл и играл, играл каждый божий день. Чтобы быть достойным. А потом случилась итальянская «Свадьба Фигаро». Моцартовские мелодии всегда выходили из-под смычка по-особому, волнительно и играючи. Они нравились Драко. Почти идеальные. Но в день первой совместной репетиции он их не услышал. Сбился с нот. Потерялся. Песенка, комичная, ничтожная песенка Керубино пронзила насквозь. Тот самый голос. Из оркестровой ямы было совсем не видно, кто исполнял его арии. А после репетиции актер уже куда-то умчался. Никто даже не смог ему толком сказать, кто играл Керубино в этот раз. В день премьеры звучал другой голос, и это было для Драко словно наждачкой по стеклу. Он снова упустил свое Идеальное. В списке исполняющих роль Керубино было пять имен. Не особо много, можно за день обойти всех. Но Драко было страшно. В его мечтах этот высокий и чистый голос принадлежал взъерошенному юноше, напоминающему воробья. Мальчишке, который так же скучал на опере, как он сам, но вырос и связал с ней жизнь. Кому-то совершенно необыкновенному. Две из фамилий — женские, меццо-сопрано. Джинни Уизли и Астория Гринграсс. Если пел кто-то из них, это… Драко было страшно узнать именно это. Даже не то, что его мечта — девушка, нет. Скорее, узнать, что голос — это просто голос и ничего больше. Ни прекрасной души, ни особого взъерошенного характера. Просто голос — и плод фантазии. Фантазии, в которой этот волшебный голос принадлежит одному очкарику, за чьим зеленым взглядом Драко наблюдает с самого своего вступления в оркестр. Их бессменному режиссеру Гарри Поттеру.