Лепестки лилии

— Сколько бы громких и, откровенно признаться, лестных слов мистер Поттер не озвучил сейчас в мою защиту, господа присяжные, Министр, правда в том, что, даже если мне выдастся шанс переписать свою историю, я поступлю так же, как поступил. Я не стал бы ничего менять. Именно с этих слов началась его, Драко, новая жизнь. Его палочка была ожидаемо уничтожена, а он сам — не совсем ожидаемо, но Поттеру же надо быть в каждой бочке затычкой — изгнан. После депортации во Францию отца и матери было как-то все равно. Не аппарация, конечно, но магловские средства транспортировки себя тоже неплохие и доступные. Не учел Драко Малфой только одного: приговор вступал в силу незамедлительно, а потому все «магическое имущество» было немедленно арестовано и национализировано. Все счета в магических банках, родной Малфой-Мэнор, домовики и даже мордредовы портреты предков со школьными мантиями. Так Драко оказался в центре маггловского Лондона без единого цента в кармане. Из всего имущества у него оставался только свеженький британский паспорт, два потрепанных костюма и измятая нотная тетрадь. Самоходные кареты — авто-моб-или — магглов были совсем не похожи на те, что рисовали в учебниках маггловедения. Они выглядели более страшными и закрытыми. Да и эти угрюмые люди, торопившиеся непонятно куда, больше напоминали контингент Лютного переулка. Они проходили, не замедляясь, пихались плечами, и всем было абсолютно плевать на Драко. Это было облегчением после улиц магического Лондона, где каждый считал своим долгом плюнуть ему в спину. Они поливали его грязью, требовали уйти, закрывали перед ним двери магазинов. Вызывали авроров, даже если он просто случайно покосится на них. И авроры приезжали, всегда приезжали. За неделю до официального суда они и вовсе посадили его в одну из министерских тюрем Шотландии. За распространение идей Темного Лорда. Потому что маггловский бинт — а в «Лавку зельевара», чтобы купить что-то другое, его просто не пустили! — отклеился и одна из сердобольных мамочек заметила чернильный край метки. Это все казалось безумием. Все вокруг будто сошли с ума и перестали понимать. Хорошо, что родители покинули Британию сразу после битвы за Хогвартс по внутреннему портключу. Они бы не выдержали. А теперь Драко стал тенью. Просто какой-то уличной шавкой, о которой никто никогда не слышал. Если бы ему сказали об этом в одиннадцать, он бы пришел в ужас. Сейчас вот даже радуется. Новый мир, конечно, оказался жесток. Первые две ночи Драко провел уже в маггловской тюрьме, попытавшись уснуть на лавочке в парке. Потом получил адрес какой-то ночлежки для бездомных. Узнал, что есть какие-то коробочки, по которым можно связываться с другими людьми, даже если они во Франции. А потом узнавал все больше, и больше, и больше. Так и остался приживалой в ночлежке. Потому что мешать зелья и «бренчать на скрипках да фортепьянах» никому-то в этом новом мире не нужно. Про поносить и задирать Поттера Драко не заикался даже. И вообще старался о нем забыть. Сам-то Поттер наверняка забыл, он так посмотрел тогда на суде — будто вычеркнул навсегда из своей жизни. А Драко бы не смог иначе. Он бы правда не стал ничего менять. Ведь только эта метка оберегала его и родителей от Темного Лорда, жрущего из миски напротив, пытающего профессоров над столешницей, спящего за стенкой. И разве все эти чертовы людишки могли понять — каково это, жить там, где твое мнение сродни смертному приговору. Хорошо им быть правильными в окружении таких же правильных. Бороться за мир, в котором ты герой, чувствуя поддержку за спиной. Драко же окружал Темный Лорд. И за спиной у него стоял Темный Лорд. И даже сам Свет и Спаситель Британии — чертов Поттер — просто ненавидел его. Как здесь быть правильным? Как здесь что-то изменить? Даже если любишь до вырванного сердца, до дрожащих пальцев и вывороченных кишок. Но в новом мире Драко Малфоя точно не было места Поттеру и проклятой к нему любви. Зато было место для грязной посуды, подгоревшей каши с комочками и пыльных перин. Драко хватался за любую работу. И спал, не видя снов. Пока однажды не наткнулся на свою старую нотную тетрадь. В ней была всего одна запись — фальшивая, кривая, почти полностью списанная (неудачно) с разных известных симфоний мелодия, которую неровно накорябал маленький шестилетний Драко. Вдохновение тогда накатило, после очередных гамм и рассказа мамы о Золотом Мальчике. На Рождество персонал скинулся, подарил ему какую-то старенькую кривенькую скрипку. И этот подарок был для Драко дороже всех новомодных метел, дороже сотен подарков, которыми его одаривали в дни рождения. Даже дороже волшебной палочки, осколок которой талисманом лежал в кармане. Потому что скрипка могла говорить. А у Драко было что сказать. …и сегодня, сидя за великолепным фортепиано перед полным залом людей, он опускает пальцы на клавиши. Ни единого звука в хронической тишине, темноте, пустоте. Драко будто наедине с собой. — Знаете, сегодня я буду играть до тех пор, — шепчет Драко, и хриплый, слишком уставший голос, который он никогда не назовет своим, проходится под сводами зрительского зала, — пока мою мелодию не услышит тот единственный человек, для которого она была написана. То есть — пока пальцы не сотрутся в кровь.