Лепестки лилии

Гарри закрывает глаза и запрокидывает голову. Он чертовски устал от происходящего. От каждого вдоха распирает изнутри, будто в легкие вливается раскаленное олово. Глаза уже даже не слезятся, только сердце саднит и ноет. Министерство в очередной раз это сделало. Гарри делает глубокий вдох и старается не закашляться — и не задохнуться, — когда разлепляет веки. Он смотрит в серые глаза напротив, и это так невыносимо — не видеть в них ненависти. У Малфоя, оказывается, очень глубокие глаза, яркие. Может, из-за полопавшихся капилляров и пленочки слез. А еще, оказывается, он может быть таким искренним, без наигранного «ах, помогите». Гарри бы все отдал, чтобы стоять сейчас не здесь, а там, на уроке Хагрида, на третьем курсе. И видеть смешинки, мелькнувшие в серых глазах после страха. Но он должен сказать Малфою, что его отец скончался. Даже если он был убит по заказу Министерства. Он должен. Я люблю свою Родину, вроде бы, Я полжизни рабом на заводе был И штаны носил прямо на скелет, А теперь меня это не торкает. Гарри прикусывает щеку, но смотрит прямо. В чужих чувствах можно захлебнуться, к этому непросто привыкнуть. Министерство сделало из него даже не палача, нет, оно сделало его посланником самой смерти. Что бы ни придумал себе министр, всем плевать, от кого они услышат, что их близкий человек сдох, как драная шавка под мостом, в попытке достичь никому не нужную цель. Хоть от Героя Магической Британии, хоть от той самой драной шавки. Он служит своей родине дольше, чем живет на этом свете. Он отдал ей родителей, отдал свои детство и юность, отдал друзей, а теперь вот отдает остатки рассудка и души. И по глазам Малфоя видно, что было бы достаточно патронуса. Все знают, весть от Гарри Поттера — весть о смерти. Я люблю свою Родину, вроде, но Я пахал на работе безвылазно, Удивительно, поразительно, Как легко свою жизнь превратить в... Бывших Пожирателей не бывает, их устраняют снова и снова, вот уже десять лет после войны. Реабилитации не бывает. В этом главная тайна Отдела Тайн. Люциус Малфой в связи с заступничеством Героя на суде был одним из последних. Гарри смотрит на Малфоя и не решается открыть рот. Свет дрожит в серых глазах, дергается вместе с веком и слипшимися ресницами. Малфой не простит себе, если эта тяжелая капля сорвется на щеку. Он не простит себе такую слабость, ведь это же Малфой. Бывший Пожиратель, истинный сын Люциуса. Последним будет он. Вино я хотел бы грузинское, и в кино И на солнечном пляже валяться, но Я не потяну на зарплате, но Три билета да в южную сторону. Министерство никого не щадит. Из Блэк-Хауса сделали музей, Гермиону отправили с представительством в Мехико, что больше похоже на ссылку, а Рон… Гарри не знает, где он. Никто не знает. Спецоперация Аврората во Франции. Больше пяти лет уже. Никто не знает. Когда Гарри пришел в Нору, Молли разрыдалась на груди Артура. Он смотрел осуждающе. Гарри не знал, что он так умеет. Джинни его прокляла. Ее слова не выходили из головы, а чесотку Гарри запустил до такой степени, что попал в Мунго. Ему просто некуда идти. А на бегство нет ни цента, ни сикля. Да и куда бежать, если все родное — здесь? Он приходит на Гриммо каждое воскресенье, тратя два галеона на билет и шесть сиклей на самый дешевый сидр. Может, это и не сидр даже. А по субботам навещает могилу родителей, раз в месяц наскребая три галеона на букет. По будням смотрит на министерскую звезду в память о жертвах и героях войны. Бесплатно. И надеется, что сейчас, стоя перед Малфоем, он — мордредов всенародный герой! — не новый Пожиратель. Или не надеется. Он вестник смерти, а министерство — сама смерть. После войны не прошло и десяти лет. Я люблю свою Родину, вроде бы, Я полжизни рабом на заводе был И штаны носил прямо на скелет, А теперь меня это не торкает. Гарри хочется протянуть руку, коснуться нервно подрагивающего плеча. Малфой весь как натянутая тетива, настолько натянутая, что не выстрелит, а просто разорвется. Гарри хочется, но они всегда отшатываются. Им всегда становится хуже. Язык прилипает к небу, сглатывать нечего, но Гарри сглатывает. Ему хочется разодрать себе лицо, шею, руки, все разодрать, но особенно — глаза выколоть и язык выдрать. Тогда не будет видно дрожащие малфоевские губы. Они подрагивают нервно, резко, будто судорогой сводит. Малфой пытается себя сдерживать, пытается держать все под контролем. Это ведь его отец. Любящий и любимый. Губы дергаются будто в усмешке, и в этом столько отчаянной… Гарри хочется выдрать себе язык, потому что он должен добить его. Солгать, но Малфой не заслуживает лжи. Я люблю свою Родину, вроде, да, Да и не был я, в общем-то, никогда, Ни в Гренландии, ни в Америке, Что ж, теперь мне убиться в истерике. Когда Гарри получил это задание, он связался с Гермионой незамедлительно. Она ведь знает, она все без слов поняла. Портключ в Мексику до сих пор в ладони, сжимается сильнее обычного. Гарри может аппарировать отсюда прямо сейчас, так ничего и не сказав. Он ведь уже все сказал своим приходом. Ему не нужно добивать Малфоя. Успокоить может только правда, какой бы горькой она ни была. У Гарри есть только заготовленная ложь. И, конечно, целая речь о том, как ему жаль, как весь мир скорбит об утрате, как много Министерство готово предоставить в качестве помощи. Спойлер: ничего. Как и во всем другом мире. Даже в Мексике Гарри будет знать, что Малфой задыхается от вопросов и пустых догадок. От ненависти, польющейся на его семью с новой силой, когда министерские газеты обнародуют сфабрикованную информацию о связи Люциуса с нео-пожирателями. От рук очередного наемного убийцы. Там, я знаю из фильмов, что тоже врут, Даже орки и гоблины там живут. А у нас Язи в жанре fantasy, Два стакана и будет всё на мази, Вот она, вот она, Родина моей мечты. Гарри опускает голову. Он не должен опускать голову. Малфой выплевывает воздух сквозь зубы. Он не должен даже дышать. — Знаешь, жалею, что не выпил, — вдруг разрезает тишину. Голос у Малфоя стал старше, глубже. И тоже натянутый и рвущийся. — Думал, выдержу. «Думал, выдержу». Гарри зажмуривается. Панси запустила в него невербальной Сектумсемпрой (узнала наверянка от Малфоя), не выражая ни тени эмоции, Блейз — Мерлин, они даже не были пожирателями! почему Гарри замечает это только сейчас? — держал лицо, но Гарри слышал, как вдребезги разлеталась мебель за захлопнувшейся дверью. Он сам сейчас чувствует себя блейзовым стулом. Тоже вдребезги от малфоевских откровений. — Я тоже. Я люблю свою Родину, ё-моё, А кого же ещё, если не её? И мобили Ё, и дороги Ё, Что-то есть в ней такое совсем своё. Тишина становится еще более невыносимой. Малфой смотрит слишком устало и слишком открыто, будто он и не Малфой вовсе, а просто Драко. Драко, который и так все понимает: и что отца его больше нет, и что сам он в опасности, и что правду он никогда и ни о чем не узнает. — Я должен, — шепчет Гарри скорее для себя, чем для Малфоя, для Драко. — Ты должен, — было бы странно, если бы он не услышал. Он всегда его слышал. И всегда находил даже без Карты Мародеров. Это же Малфой. Драко. Гарри подарил своей родине родителей, друзей, себя. И Драко вот тоже. Почему Гарри думал, что нет? Почему он думал, что Драко не понимает? Что будет кидаться проклятиями, чинить разрушения, ненавидеть все вокруг? Только Драко и может понять. Можно и про поля да про тополя, Это дело нехитрое, вуаля, Я бы точно смог, только точит тля, Заставляя меня начинать с нуля. — Твой отец убит. Я должен сказать, что это необходимость, у него найдена палочка и он напал на охранника. — Скажи. Я поверю. Ты же тот самый Гарри Поттер. — Герой, да. Вестник смерти. — Нет, тупой гриффиндурок, который не умеет — не должен — лгать. Гарри умеет лгать. Всем умеет. Гермионе, когда говорит, что все хорошо. Себе, когда говорит, что со всем справится. Людям, когда говорит, что цель оправдывает средства. Что так нужно. Всем, кроме Малфоя. — Он хотел вернуться домой, Драко. К вам.