Лепестки лилии

— Почему вы так на меня смотрите? — человек чуть хмурит брови. Уголки его губ медленно опускаются, заставляя Гарри нахмуриться в ответ. Вообще, он стал Гарри совсем недавно, буквально пару часов назад. Но из всех имен, которыми его наделило человечество, Гарри было отнюдь не самым паршивым. Так что же не нравится этому человеку? Люди странные. Человек опускает протянутую руку и переминается с ноги на ногу. Они всегда так выражают неловкость. Почему человеку неловко сейчас? — Я думал, мы подружились, Гарри, простите, — человек вновь скомкано улыбается, и Гарри улыбается в ответ. Человек сразу же перестает это делать. Люди странные. — Вы знакомы? — спрашивает Люциус, и в его голосе чувствуется злость и отчаяние. Злость определяется всегда безошибочно, они с отчаянием — частые пригласительные к похоронам. Гарри поднимает руку, но Люциус не унимается. Люди никогда не унимаются, когда речь идет о злости и отчаянии. Люди странные. И это делает их такими интересными. — Драко, объяснись, — Дра-ко, Дра, хм, ко. Интересное имя. Люциус необычный человек, было правильным решением выбрать его. Но все-таки человек: — Откуда ты его знаешь?! — Мы познакомились с утра в кафе, — отвечает Дра-ко, то и дело косясь. Ждет одобрения? Подтверждения? Люциус тоже косится. Но у него-то злость и отчаяние. — Вероятно, они познакомились с Гарри, — кивает. Дра-ко снова косится. Люциус понимает. Гарри улыбается. Семья Люциуса молчит. Люди. — А вы не?.. — пытается задать вопрос Драко, но Люциус начинает семейный ужин и Нарцисса, его, кажется, жена, прерывает диалог вежливой ремаркой о погоде. Она была так прекрасна, что у меня нет слов. Она как будто явилась из песен, из книг, из снов. Она сказала: «Не смейте на меня так смотреть, Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть. — Почему вы так на меня смотрите? — уголки губ Драко приподняты, блестящий взгляд из-под белых приопущенных ресниц. Гарри улыбается, откусывая «лакричную тянучку». — Это... — он кивает на черную палочку у себя в руках, тщательно пережевывая это странное... такая вот горьковатая и травянистая, будто настойка, из-за которой умер в 1674 году мистер Орнингтон Реддл. Это... — Вкусно? — улыбка Драко становится шире, он смущенно — кажется, у людей это зовется смущением? — потирает ладони, поправляя отцовский браслет-уроборос. — Вкушно, — заключает Гарри, запихнув в рот остатки странной палочки. И Драко... смеётся? Со смертью? — А вы не... — выдыхает Драко, но его слова тонут в очередных криках Люциуса, ворвавшегося в бассейн. Что ж ему неймется-то. И я так рассмеялся, я сказал ей: «Глядя на вас, Мне хочется с вами выпить и пригласить на вальс». Она сказала: «Не лезьте, чтоб потом не жалеть, Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть. — Почему вы так на меня смотрите? — у этих Малфоев определенно какой-то фетиш на этот вопрос. Гарри хмыкает и отворачивается, поправляя локон, ловит свою же улыбку в зеркале. Земля становится все более интересной. Люциус устало вздыхает и буквально падает в кресло. Локти с грохотом приземляются на столешницу, и лицо этого человека скрывается в ладонях. Это не отчаяние, это старческая усталость. Он готов уходить. — Еще рано, — бросает Гарри, чуть приподнимает бровь. Краем глаза отмечает, что лицо с таким выражением выглядит по человеческим меркам надменно. Странно. Видимо, люди не созданы для демонстрации превосходства. — Не трогай моего сына, Поттер, — слышится откуда-то из ладоней Люциуса. — Я сам решу, что мне делать, Малфой. Не забывай, с кем ты говоришь. — Делай со мной, что хочешь, но не трогай моего сына. Самоотверженность. Люди бы удивились, сколько из их героев никогда не обременялись подобным чувством. А этот немощный старик спорит с самой смертью. Ради... — А вы не?.. — заглядывает в кабинет темная макушка Паркинсон, и Люциус захлопывает дверь буквально одним жестом. В его глазах — вызов. Я не знал, что и думать... Не сошла ли она с ума? Как так может случится, что есть она смерть сама? Она сказала: «Не верьте глазам, в них начнет темнеть; Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть. — Почему вы так на меня смотрите? — губы Драко... Господи. Гарри касается пальцами своих губ. Выпавшая из рук лакричная тянучка балансирует на краю бассейна. Голоса вокруг затихают. Все будто остановилось. Губы жжет, будто от них оторвали что-то, что отрывать нельзя. И это что-то надо немедленно вернуть. Чтобы не холодно от собственного дыхания. Чтобы... — Я... — что ж такое-то... — Не знаю. Гарри открывает рот, чтобы еще хоть что-то добавить. Но впервые чувствует нехватку слов, нехватку... всего. Он просто не умеет испытывать вот это вот все. Просто не умеет. Все, чего ему хочется, это... — А вы не? — едва выдыхает он, не спуская глаз с ртутно-стального (убийственного) взгляда. И губы Драко снова оказываются на его губах. Это кажется правильным. Даже если чересчур. Меня бросило в холод, тут же накрыв жарой. Я не мог и представить, что смерть может быть живой. Она сказала: «На свете и не такое есть. И я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». И я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть. — Почему вы так на меня смотрите? — Гарри хмурится, смотря на Люциуса. В его взгляде все те же злость и отчаяние. — Ты хочешь отнять у меня сына, — на бледных острых скулах грязно-красные пятна, вот-вот инфаркт схватит прежде времени. Гарри усмехается своим мыслям, тут же себя одергивая. Как сильно он очеловечился за этот отпуск. — Ты хочешь убить его! — Технически, это не совсем так, — замечает, чуть затягивая галстук и приосаниваясь. — Он сам предложил пойти со мной. — Он понятия не имеет, кто ты вообще такой! — орет Люциус так, что в дверь начинают стучаться. Секретарь с запозданием приоткрывает дверь, но Гарри захлопывает ее, игнорируя чужое ойканье. — Зато ты знаешь, — выходит низко, угрожающе, но Люциус не отступает. Он орет-орет-орет. В этом потоке ругани Гарри даже не пытается распознать слова. Слишком частое явление перед смертью — гнев. Но если смерть решила, это неизбежно. — Неизбежно как смерть, — дергает уголком губ, — и налоги. Люциус резко замолкает. В тишине слышен плач секретарши. — Пожалуйста, — наконец, произносит Люциус. — Я все решил, Люциус. — Если ты его любишь, то позволь выбирать. Только честно. Покажи ему, кто ты, и позволь выбрать. Люциус выдыхает, поднимается из-за стола и выходит из кабинета, оставляя Гарри наедине с... сомнением. Смерть... сомневается. Звучит как старинный анекдот. Гарри подходит к окну и смотрит, как Драко бегает от матери к слугам, смеется с Панси и Блейзом, а потом буквально летит к отцу в объятия. Живет. — А вы не?.. — осторожно заглядывает в кабинет вездесущая секретарша и испуганно икает, не решаясь продолжить вопрос. — Нет. И она развернулась, и медленно вышла вон. Лишь сказав на прощание: «До встречи, до лучших времен». Еще сказала: «Не смейте, обо мне тут скорбеть, Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть». Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть. Ведь я не боюсь смерти, потому что я и есть смерть.