Лепестки лилии

У Гарри Поттера нет никого роднее семейства Уизли. И иногда, конечно, огневиски. Все-таки война прошлась по его жизни сектумсемпрой, а ничто не восстанавливает кровь лучше горячительного. Куда проще разбивать кулаки (нет, Герм, я что, идиот — биться головой?) о барную стойку, пугая нелепых лгунов-малолеток, чем прокручивать в голове прошлое. Например, разговоры, касания, поцелуи. Представлять-вспоминать, как собственный язык выводит хитроумное шипение сначала в мыслях, а потом на коже — мокро, горячо, тягуче, — с-с-складывается вс-с-се в неж-ш-ш-шность, в с-с-страсть, в янтарный пожар с огненными крапинками на бледном лице, в бледные ключицы, выступающие под темной ладонью. Бесконечное единство в бесконечном огне. После войны язык стал путаться в словах, а Гарри — в собственных ногах. Без парселтанга разговоры не клеились, а последний переводчик, к счастью или сожалению, погиб в войне. И Гарри не знал, про себя он или про Темного Реддла. Тома Лорда. Насрать. Джинни долго молчит и уходит спать в Нору. Гарри остается в гостиной на Гриммо. Вертит над огнем министерское прошение о выкупе Блэк-Хауса для создания Музея войны. Подписано Малфоем, кто бы думал. После отъезда Джорджа с Роном по делам (Гарри казалось смешным открытие филиала «Вредилок» в США, пустая отговорка) миссис Уизли обрушила на него всю свою материнскую любовь. Любовь, которой так не хватало Гарри. Джин переехала в Румынию, чтобы играть за местную команду по квиддичу, а псевдо-дом, из которого столько друзей улетело на смерть, превратили в министерский алтарь. Осталась только Нора и мама Молли. Спустя десять лет просто мама. Альцгеймер. Мама, его вечно отсутствующая девушка и чокнутый бесхвостый крап Рональд Уизли, постоянно кусающий себя за задницу. Как шутила Герм, идеально ему подходящий. — Он тоже сам же себе проблемы и создает, Гарри. — Да какие у меня проблемы, Герм? Он сможет в любой момент это прекратить. Отставить бутылку с огневиски, купленную сегодня из-под полы, лишь бы не видеть осуждающего взгляда мистера Кортвуда из лавки поблизости. Поговорить с Джин об их отношениях. Поговорить с мамой. В любой момент, просто сейчас не хочет. Хочет только Аваду в лоб пустить, но пока получается только намешать ее в стакане. Джин все чаще молчит, смотрит непонимающе. Гарри кивает на ее рассказы. Говорит, что у мамы все хорошо, а сам он сегодня работал. Конечно, не пил. Две бутылки огневиски уже давно не считаются. Мама спрашивает, как Джин. Наверное, хорошо. Все, наверное, хорошо. Люди так живут. Все так живут. Малфой, например. За десять лет аренды Блэк-Хауса его подпись порядком поднадоела, его постоянные рабочие письма изрядно утомляли. Гарри бы что-то сказал и про патронуса, но его он никогда не вычленял из толпы других зверей, шатающихся по Министерству. Дал бы Малфой продыху — забыл бы Гарри про него. Будто у него самого альцгеймер, а не пропитая печень и нога в крапьем семени. Забыл бы навсегда, но столкнулся в коридоре. Совершенно случайно. У этих стен и глаза, и уши, но у самого Гарри и они, видно, либо пропиты, либо в крапьем семени. Иначе объяснить, как он налетел на Малфоя, стоящего в углу со стаканом кофе, невозможно. Бурые брызги на белоснежной рубашке, потерянные большие глаза и гребанное круцио, пробежавшее по венам. Малфой стоял в этом углу каждый день с дерьмовым министерским кофе. Гарри больше не подходил. Хорошо, что в двадцать восемь не приходится врать, что ты не бьешься головой о стены баров, заливая в себя десятый шот. Есть плюсы в том, чтобы не видеться с друзьями. Разбивать в кровь лоб и костяшки все ещё проще, чем думать. Вспоминать собственный язык, выводящий из с-с-сбивчивого с-с-с-змеиного ш-ш-шепота влажные проклятья на белоснежных ключицах, шее, щеках без единого уголька-веснушки. Гореть и сгорать от жара алкоголя и страсти, совсем не замечая льда вместо огненных глаз-волос-касаний. Растворяться в движениях, в себе, в гребанном токе от одного только взгляда. В гребанном токе от собственного письма с признанием в любви — своей девушке, но в руках Малфоя. В гребанной боли и стыде, который душит с самой войны, душит, не давая даже выкрикнуть пару заветных зеленых слов. Он не заметил, когда слова любви стали адресованными Малфою, а Джин стала просто подругой. Это казалось правильным, это казалось необходимым, словно воздух, словно сама судьба. Это было естественно. Естественно слизывать кровь с рубцов, оставшихся от темной метки, и невнятно шипеть на том, что и близко не было парселтангом. Естественно смотреть в льдистые глаза и ловить в них знакомый огонь. Естественно расправлять крылья и верить в себя. — Три месяца знакомства, не слишком ли быстро у вас все закрутилось? — Мам, мы знакомы… кхм… полтора года? — И все это время ты был в него влюблен? — Нет. Естественно возвращаться домой в Нору и говорить, что с Джин все хорошо. И с ним все хорошо. И был у друзей, мам, не волнуйся, пожалуйста. — Эти шрамы… похоже на метку, которая была в моей молодости у очень плохих волшебников. — Он просто запутался, мам. Он хороший человек, хоть ему и тяжело. — Признайся, милый, ты с ним от одиночества? Естественно. Смотреть в глаза Малфоя и видеть знакомый огонь. Янтарные вкрапления, напоминающие пожар, от которого каждая кость болит, словно снова вспарывает война. Смотреть и понимать, что все ещё Малфой, не Драко. Смотреть и видеть, что сам он Гарри не-Поттер уже слишком и слишком давно. — Ты оставляешь меня. Променял на мерзкого Пожирателя. — Что ты такое говоришь, мам… В Нору как на каторгу. С Джин все хорошо, мам. Мы с Драко… хорошо, мам, как ты? В Министерство как на каторгу. У меня все хорошо, Дрей. Немного устал, да, немного с мамой повздорили. Да, я знаю, что примет. Спасибо, солнце. Только Малфой на солнце не похож, даже когда горит. У Драко Малфоя нет никого роднее Гарри Поттера. У Гарри Поттера никого роднее семейства Уизли.