Лепестки лилии

Прикосновения к медной коже обжигают, словно она и правда только выкована в одной из старинных кузен Уилтшира. Пальцы проходятся по шее — горячая, пульсирует под подушечками — и ногтями врезаются в ключицы. Резкий выдох облачком пара. Лондонский сентябрь на редкость холоден, особенно с распахнутым балконом. — Уверен, что ты выбираешь это? — у мерзкого Поттера даже голос не дрожит, будто не к его шее прижимается лезвие лучшего из его собственных кухонных ножей. Мерзкий Поттер. Драко молчит, потому что его бы голос дрожал. Это так не похоже на уверенность, даже на выбор. Но он никогда так не любил прежде. Жизнь Драко Малфоя после войны просто не могла сложиться иначе. Уж он знает, он сделал все, чтобы восстановить честь Малфоев и свое «доброе» имя. Устраивался на работу в Св. Мунго сразу после окончания экспресс-курса по колдомедицине и зельям первой необходимости. Жертвовал огромные суммы на благотворительность, в том числе на ежегодные министерские приемы имени Св. Поттера. Святой Поттер! Когда Драко шутил об этом в школе, он и подумать не мог, что сбудется. Потому что кто, мордредовы яйца, наделяет какого-то сопляка святостью? Нимб над головой Поттера так и светился каждый прием. Каждый прием, когда он демонстративно проходил мимо, не пожимая протянутой руки. И каждый раз после приема Драко в очередной раз приходилось вытаскивать из задницы малфоевскую честь. Было лишь вопросом времени, когда он все закончит. Малфои никогда ничем добрым себя не пятнали. Кроме Драко, конечно. Драко себя запятнал связью со Святым Поттером. Потому что нельзя остаться равнодушным, когда тебя вытаскивают из-под следствия, а после зажимают в углу, кусая губы в кровь (соль и железо, железо и соль, отвратительно настолько, что просто не перестать). Потому что нельзя остаться равнодушным, когда министерский прием заканчивается стоящим перед тобой на коленях и в слезах героем («мне страшно» рефреном — словно «я отказываю хоть небу, хоть солнцу, хоть луне» вместо ножевого «тебе»). Потому что нельзя остаться равнодушным, когда грубые святые ладони держат так нежно, будто иначе просто невозможно. У Драко просто не было выбора. Он никогда так не любил прежде. Министерские приемы имени Св. Поттера всегда проходили по одному сценарию. Люди не понимают друг друга, улыбаясь в ответ на привычные фразы и выдавая очередную французскую вставку. Туше. А потом на авансцене появляется Поттер. Проходит вдоль ряда спонсоров мероприятия, держа под локоть милейшую Уизлетту (уже лет шесть, как почти миссис Поттер). Драко всегда протягивает руку, как и близнецы Бёрки. Поттер всегда пожимает ладони Бёрков — и никогда Драко. Драко прикрывает глаза лишь на мгновение, чтобы прийти в себя, слыша несколько смешков и едкий шепоток. Опускает ладонь, когда Поттер использует Сонорус и начинает речь. Какую-то максимально пафосную. На слова не разобрать. Драко смотрит только на губы — и думает, как они так же плавно смыкаются на его губах. Сердце сжимается в ничтожного наргла. Святой Поттер целует Святую Джинерву, и Драко предусмотрительно выдерживает положенные «двадцать» в голове, прежде чем опрокинуть в себя бокал шампанского и покинуть прием жалким домовым эльфом. Никто ведь все равно не подойдет после Поттера. А сам Поттер появится ночью с бутылкой огневиски и историей о тяжелом расставании, после которой — бутылки или истории? — они — как и всегда — проснутся в одной постели за мгновение до того, как Поттер с матом вернется к своей святой Джиневре. — Все, мне пора, Джин… ой, Драко, прости. Или не своей. Впрочем, так даже хуже. Пришлет сову с письмом, как ни в чем не бывало. За целую ночь не заметив алых полос поверх темной метки, такой пустяк. Такой пустяк. Драко напишет ответ, соберет заказы на зелья и спустится в свой кабинет, чтобы перебить все склянки и бомбардой уничтожить свежий мешок гиппогрифовых перьев (и половину стены). Осколок графина в бедре замечается только перед сном. Драко использует собственную кровь, чтобы ответить на письмо Астории Гринграсс с приглашением отужинать в «приятной компании благороднейших и чистейших магов». И чернила — сообщить матери о свидании с наследницей древнего рода. Конечно же, многообещающем, maman. Драко, может, и чудовище, но искренне пытается быть хорошим. Жаль, выбирать особенно не приходится, все всегда выбирает Святой Поттер. А Драко… Он никогда так не любил прежде. Может, поэтому Драко сделал единственный выбор, который был ему позволен, — принял приглашение Астории Гринграсс присоединиться к их небольшому «кружку по интересам» с большими амбициями чистокровных магов. — Ты ведь не пятнал себя союзом с предателями и полукровками? — Союзом? Никогда. Зато был игрушкой в святых руках. Поэтому после очередного министерского приема прижимать лезвие к горлу, на котором багровым пятном разрастается засос, — это самое правильное, что Драко Малфой делал в своей жизни. Даже если это не выбор, он никогда так не любил прежде. Просто привычка. Больная нежность. — Ты рожден для этого, Святой Поттер, — как голос может звенеть льдом, если все внутри дрожит — жалкое желе! Звенит вот, звенит, словно осколки стекла, видимо, оставшиеся в груди после той ночи. — Я хочу помочь, — о Мерлин, само солнце волшебного мира хочет помочь ему, жалкому Драко Малфою. А он выбирает отказать ему. Хоть солнцу и луне, хоть самому небу. Ему. — Так возглавь, метки слушают только тебя, — и Драко надавливает сильнее, даже не чувствуя, как лезвие врезается в нежную кожу. И даже металлический запах в нос и рот не бьет, нет. Он видит пару алых разводов на лезвии, прикрывает глаза. Сердце снова сжимается нарглом. Когда после очередной «ничего серьезного, Драко» ночи Поттер заговорил на парселтанге и метка ожила, Драко казалось, что он убьет святого Поттера в это же мгновение. Но Поттер смеялся, смеялся и смотрел так, что Драко хотелось убить только себя. Метка «ее зовут Шейси, Драко, ты знал, что твою змею зовут Шейси?» проглотила все ало-белые полосы шрамов. Поттер коснулся ее губами и выдрал сердце с корнем. Каждое утро он уходил. Возвращался к святой Джиневре, очевидно. — Драко, ты правда выбираешь это? — Поттер легко отстраняется от ножа, впечатываясь губами в губы. Драко чувствует на вкус каждое слово. У всего, что связано с выбором, привкус железа и соли. Как и у слов о времени, после которого наверняка не будет ничего. У вечности нет времени, у времени — любви. Поттеру просто нужно время. Драко понимает. Он делает все, чтобы понимать, но его сердце — все тот же больной старый наргл-калека, по утрам пьющий кофе со стеклянной пылью. Поттеру нужна свобода, ему нужно найти себя. Конечно. Без проблем. Жаль, что себя не найти без не-бывшей Джиневры. Но Драко — большой мальчик. Лаборатория — осколки — кровью Астории, чернилами маме. Все хорошо. Такого больше не повторится, только не из-за Поттера. Драко бросает зелья и колдомедицину, уничтожив отсек подземелья бомбардой. В Министерстве ему с пяти лет отведено место заместителя по работе с документацией главы отдела внешнего магического сотрудничества. Не пыльно, можно вписать несколько правок, которые ни на что не повлияют, но которые можно будет использовать при захвате власти. Поттер, конечно, возглавляет отдел внешнего магического сотрудничества. Не отпускает его никуда, ведь какой у Драко выбор, верно? Он никогда так не любил прежде. — Ты так и не ответил, Драко. Сентябрь в Лондоне на редкость холоден, особенно с распахнутым настежь балконом. Поттер стоит даже без футболки, будто он — раскаленная медь! — совсем не умеет мерзнуть. В волнении прищуривает взгляд, прежде чем осторожно улыбнуться, хлопая этими своими невозможными глазами-болотами. Любить его — это просто какой-то приказ фортуны, мордредовых звезд, но Драко отказывает и звездам. Он не хочет любить человека, которому даже на саму смерть плевать. Конечно, ему будет плевать на какого-то пожирателя. Да, Драко — чудовище. Но пора уже просто принять в себе тьму, а не пытаться быть хорошим, да? — Я уверен, что выбираю. Драко закрывает глаза, чувствуя тяжесть, скопившуюся на ресницах, и прижимает лезвие к спине Поттера. Он отменил бы смерть, но культура отмены не работает со святыми. Со святыми ничего не работает. Поттер коротко кивает. Все министерские приемы заканчиваются одинаково, да, Драко? И завтра утром Поттер снова уйдет, наверняка к не-невесте Джиневре. Парселтанг перерастает в темное магическое, собрав в маленькой квартирке на 12, Гриммо всех Пожирателей Смерти. В глазах-болотах утонуть можно, словно в крови — солнечного света, проходящего сквозь алую тюль. Если эта ночь не чистый лист, завтра Шейси проглотит сердце Драко. Ведь он понимает парселтанг достаточно, чтобы услышать «выбираю тебя». На тысячу ножевых больше.