Крылья, ноги и хвосты

      Двери за ними закрылись. Отсчет пошел.              Саймон оглядел растерявшую свой пыл компанию и вздохнул. Он понимающе указал Чимину на соседнюю комнату, и парень, особо не раздумывая, вошел туда. Хосок, подмигнув Сокджину, двинулся следом. Чтобы не стать невольными свидетелями разбора полетов, остальные отправились в гостиную.              Стоило остаться наедине, как Хосок напоролся на острый взгляд Чимина. Его боец выглядел таким серьезным, что хотелось глупо улыбнуться, но стоит это сделать — в лицо прилетит поставленный удар. Вспоминались их споры, которые теперь казались такими нелепыми. В результате одной такой ссоры они оказались в постели.              Не в этот раз, стало быть.              В глубине карих глаз Чимин пытался высмотреть что-то для себя. Сняв очки, Хосок принялся протирать стекла рубашкой. Казалось, он мог выдержать все превратности сегодняшнего дня, но не откровенный разговор с Чимином, не его взгляд. Больше нет. Теперь нельзя играть хладнокровного, потому что его выпотрошили, содрали овечью шкурку и подвесили на всеобщее обозрение.              Чимин встал чуть ближе, и голос сорвался:              — Ты хоть представляешь, насколько я сейчас себя ненавижу?              Хосок дернулся, уставился непонимающе. Себя?              — Ты копил эти деньги. Годами. И если бы не остановился в Сборщиках в тот вечер, был бы с новым сердцем. Но выбрал другое. Тэхен поэтому так бесился? Ты отдал свою жизнь за… — он нервно сглотнул, не веря до конца в то, что произносит вслух, — за мой билет? Даже не счел нужным сообщить… Просто взял и решил, что моя жизнь важнее твоей.              Голос задрожал, отражая то, что происходило внутри. В горле встал ком. Чимин сжал кулаки, лишь бы не начать вопить и распадаться, но уже не мог остановиться. Высказываясь, он лихорадочно хватал падающие осколки и пытался собраться. Но раздавался новый треск.              — Я просто не могу в это поверить, Хосок. Одно дело — жить с мыслью, что ты исчезнешь куда-то после расторжения контракта, потому что вот такой ты… Вольная птица! — он горько усмехнулся, выплюнув эти слова, как оскорбление. — Но ты правда считал, что я полечу в эту гребаную Столицу, буду побеждать, жить свою лучшую жизнь, пока ты варишься во всем этом и умираешь в одиночестве? Думал, я смогу быть счастлив, зная, что ты отдал все, что было, лишь бы я взлетел над твоей безымянной могилой?              Испугавшись этих слов, он замолк на мгновение, переводя дух, понижая градус. Самому было противно вот так… но эмоциям требовался выход. Чимин всегда тяжело с ними справлялся, это Хосок был мастером по сокрытию истины. Даже сейчас он играл роль чуткого слушателя, хотя Чимин прекрасно понимал: Хосок знает все наперед и видит сквозь. И самое противное: в этот момент больше всего хотелось его обнять. Просто прижаться и никогда не отпускать.              — Я ненавижу себя за то, что поверил в твои сказки про взаимопомощь. Ненавижу себя за то, что, выходит, я… я просто брал! Твои ноги. Твое время. Твои деньги. Твою жизнь. Тебя.              Хосок открыл рот, но Чимин уже наслушался.              — Не надо говорить, что это был твой выбор. Я знаю! И это разрывает меня!              Чимин запустил пальцы в свои волосы, сжал у корней и зажмурился. Треск и звон разбитого…              Пульс возвращал в реальность. Хосок еще никогда так не боялся сбиться со счета. Движение крови заземляло. Но дыхание Чимина, рваное, неестественное, сбивало, и приходилось отсчитывать заново.              — Я не хочу быть частью твоей расплаты, я не просил у тебя билет в Лигу. Я не хочу, чтобы это тебе зачлось! Ты хочешь искупления, но смотришь не в ту сторону.              — Ты вообще ничего у меня не просил…              — Надо было, — выдохнул Чимин, и сразу показался таким истощенным, что Хосок ужаснулся. — Может, все повернулось бы иначе.              — И что бы ты попросил?              «Дольше, чем временно.»              Чимин посмотрел на него раздраженно, но не с упреком, а со скрытой надеждой, которая все еще теплилась. Он не мог ответить правду, потому что на самом деле понимал Хосока. Правда понимал. Они были во многом схожи. Но это не отменяло чувств, которые испытывает человек, понимающий, что что-то важное утекает сквозь пальцы, и, если попытаться поймать, можно сделать только хуже.              — Время, проведенное с тобой, дорого мне, — Хосок произнес это так осторожно, будто боялся, что прозвучит слишком самонадеянно. Будто признаться в чем-то более конкретном, значит, преодолеть точку невозврата, а сказать «дорого» — можно.              — Ты мне лапшу на уши не вешай, — горько усмехнулся Чимин. — Переживу.              — Лучик, — одернул его Хосок.              Услышав это прозвище, парень вздрогнул и поджал губы.              — Лучик. Так надо было.              Но после бури осталась одна разруха. Пройдя мимо Хосока, Чимин бросил напоследок:              — Нет. Хватит с меня пока.             

***

             Звонок призвал к ужину. Гости поместья, потратившие двадцать минут на усвоение информации и привидение себя в более презентабельный вид, начали стягиваться в столовую. Безуспешно пытаясь оттянуть галстук, чтобы не так душил, Сокджин вошел следом за отцом, кресло которого двигалось автоматически. Хосок — за ним, дергая плечами в сковывающем движения пиджаке. Тэхен рядом с ними старался быть тише воды и ниже травы, мечтая скорее оказаться в месте, где можно было стащить красивую одежду, напоминавшую о не самых приятных временах. Задумавшись, Тэхен не заметил, как направился к Ким Джувону, чтобы покорно встать за его правым плечом во время трапезы и приготовиться выполнять указания. Сокджин остановил Тэхена, придержав за локоть, чтобы никто не заметил этого порыва.              — Ты мой гость. Не прислуга, — шепнул он близко, почти в самое ухо. — И никогда не будешь.              Растерявшись, Тэхен смущенно кивнул. Он мысленно поблагодарил высшие силы за то, что Сокджин рядом, что может вовремя вернуть в реальность и спасти от жутко неловких ситуаций.              Сокджин тем временем усадил его на соседний стул справа от себя и сел через два стула от отца, потому как там намеренно не оставили приборы. Из-за этой детали он вспомнил, что должен появиться еще кто-то. А раз оставили пустые места ближе к хозяину, то в перечне гостей будут его родственники. Холодная капля пота скатилась по виску. День становится хуже с каждой минутой.              Контрабандисты выглядели в костюмах дико, но презентабельно. Механическое тело Чонгука так запаковали, что его выдавали только ладони и черные глаза. Больше всех вечерние наряды пошли Юнги, Крис и, неожиданно, Чимину. Хосок не мог оторвать от него взгляд. Белоснежная рубашка с дерзко закатанными рукавами оттеняла медовую кожу, брюки со стрелками и туфли скрывали протезы, аккуратно уложенные волосы делали из бойца элегантного принца, чему не мешал ни синяк, ни шрам, ни недовольный взгляд. Хосок понял, что этот взгляд обращен к нему, не сразу, но пришлось отвернуться, скрыв нежную улыбку. Из вредности он расстегнул лишнюю пуговицу своей черной рубашки. Злость во взгляде Чимина смешалась с возмущением, вызвав у Хосока желание умолять о прощении на коленях и в то же время довести его еще больше. Известное только им противостояние немного отвлекало от серьезности происходящего.              Пока служащие подавали ужин, Тэхен мечтал провалиться сквозь землю и молился, чтобы не встретить ни одного знакомого лица, пока сидит за столом, а не стоит подле него. Саймон, занявший место за левым плечом Джувона, искренне Тэхену посочувствовал, заметив, как он то бледнел, то краснел.              — Приветствую всех в самом гостеприимном поместье Столицы! — поставленный громкий голос заставил присутствующих выйти из оцепенения.              Распахнув руки и сверкнув запонками, в столовую с улыбкой вошел молодой мужчина лет тридцати, и атмосфера мгновенно стала менее густой. Роскошная жизнь отразилась и на безупречном лице, и на фигуре положительно. Он был похож на Сокджина разве что какими-то едва уловимыми чертами, ниже на полголовы, коренастее, живее.              — Разрешите представить, — привлек внимание Джувон, — мой второй сын, Ким Хёнджун. И его прекрасная супруга — Адель.              Следом за мужем впорхнула не менее яркая девушка. Заколотые светлые волосы, тонкая фигура и мраморно-бледная кожа, на которой ярким пятном — красные губы. Чимин заметил, как Хосок скользнул по ней взглядом, но не выказал никакого интереса, вернувшись к пристальному наблюдению за Хёнджуном и Джувоном. Привычная реакция Хосока на «не своих» неожиданно сгладила угрюмое настроение, и Чимин даже позволил себе вежливо улыбнуться вновь прибывшим.              Увидев Сокджина, поднявшегося со своего места, Адель неожиданно расцеловала его в обе щеки. Сокджин мысленно порадовался, что помада у нее матовая, потому что Адель прижималась губами со всей душой. Хёнджун, не проигрывая жене в искренности, сгреб брата в медвежьи объятия, похлопав по спине так, будто он поперхнулся. Тэхен невольно улыбнулся краем губ. Эта парочка ему вполне нравилась, особенно после того, как Хёнджун перестал оказывать ему знаки внимания и женился. Они оба артисты по природе, на этом и строили карьеру. Тэхен и Адель были лицом «СкайЭнерджи», но она, в отличие от Хёнджуна, Тэхена игнорировала. Может, ревновала, а может, просто не причисляла к людям своего круга.              Крис же смотрела с интересом, мысленно радуясь, что служащие дома предоставили ей красивое вечернее платье для ужина, а дядя еще в детстве обучил столичному этикету. Адель, быстро пробежав цепким взглядом по мужчинам, оживилась, заметив девушку, и попросила поменять приборы местами, чтобы сесть рядом. Даже несмотря на то, что она нарушила порядок, никто из мужчин не стал спорить. Крис пришлось познакомиться с гостьей ближе всех и узнать неожиданно много ненужной информации о том, что в Столице сейчас модно делать лазерную гравировку на протезах и использовать покрытие из драгоценных металлов и камней. Пришлось объяснять, что протез у нее исключительно рабочий, а не декоративный, и создан он для боев. Адель, впрочем, осталась в восторге.              Хёнджун и его супруга были исключением в этом доме. С ними Сокджин еще мог ужиться. Но вот пустующие два места вызывали тревогу. К счастью, они так и остались пустыми.              Ужин прошел без эксцессов. В основном болтал Хёнджун, расспрашивая всех обо всем, но осторожные котлованцы, особенно после того, как из них вытрясли душу, отвечали неохотно и односложно. Впрочем, Хёнджуна это нисколько не смущало.              Сокджин елозил вилкой по тарелке. Тэхен отсчитывал минуты до конца пытки. Остальные все же немного поели.             

***

             — Пройдем в кабинет, — сказал Джувон, когда служащие убирали приборы. — Сокджин, Хёнджун, Чонгук и Хосок. Остальные могут отдохнуть. Саймон покажет вам гостевые спальни.              — Ты будешь держать нас здесь? — спросил Сокджин.              Джувон посмотрел на сына снизу вверх, но тот все равно почувствовал себя ниже, под пятой.              — Вы вольны в передвижениях. Это всего лишь предусмотрительность и гостеприимство. Или в Котловане не знают таких слов?              Сокджин счел этот вопрос риторическим и смиренно кивнул остальным:              — Располагайтесь. Мы надолго.              Тэхен тут же ретировался на кухню. Жизненно необходимо было чем-то занять руки. Знакомая обстановка и кипящая работа позволила выдохнуть. Несколько слуг мыли посуду. Они узнали Тэхена, когда тот молча присоединился, но косились настороженно, пока не пришла главная по кухне. Маленькая, но сильная и громкая женщина, которая когда-то давно была няней Сокджина после смерти его матери, удивленно моргнула, уставившись на нарушителя покоя.              — Что б меня… Не соврали пигалицы, когда сказали, что Тэхен вернулся. Как возмужал, красавец! Ты к нам каким ветром, золотце?              Тэхен искренне ей улыбнулся, отозвавшись:              — Джин притащил.              — Вот же… Господин Сокджин домой вернулся, а ты хвостом. Все не меняемся, сударь.              Тэхен смущенно отвел взгляд. Женщина, опомнившись, всплеснула руками и отогнала его от мойки.              — Мы это сами. Не суйся, золотце.              — Да мне просто помочь хотелось.              — Ты гость, стало быть. Не служишь больше. Неужто за господина Сокджина выскочил? Касту сменил? Кольца что-то, правда, не вижу, — улыбнулась она хитро и все же от мойки его отодвинула.              Почувствовав, как горят лицо и уши, Тэхен начал отпираться, только глубже себя закапывая:              — Ничего подобного! Я тут… как его друг. Так получилось.              — Да как же! — засмеялась она, переглянувшись с парой девчонок, которых Тэхен смутно помнил. — Еще тогда друг от друга не отлипали, голубки. Ты, может, и не замечал, зато всем остальным все понятно. Так что в ссоре старшего и младшего ничего удивительного не было. Нет бы за принцессу какую повздорить, а они за Золушку.              Женщина покачала головой, причитая, но Тэхен усмехнулся, понимая, что та шутит. Но в каждой шутке, как говорят…              — Оставьте свои сплетни новеньким. Чем помочь лучше скажите. Хочу отключиться, как только до кровати дойду. Все равно Хозяин с сыновьями свои дела долго решать будет.              Слово сорвалось раньше, чем Тэхен подумал об этом, а потому испуганно замер. Женщина посмотрела в его большие печальные глаза, вздохнув. Она подошла к Тэхену и, отведя в сторонку, положила теплую ладонь на его плечо, погладив прямо там, где был шрам.              — Не Хозяин он тебе, солнце. Забудь. Или этот беспризорник, которого ты другом зовешь, еще не вбил это в твою прекрасную голову за столько-то лет?              Она ткнула пальцем Тэхена в лоб, и тот рассмеялся. Но вспомнил, с каким лицом Сокджин уходил в кабинет отца, и вздохнул. Оставалось дождаться его. И спрятаться. Вместе.              В итоге работу Тэхену все же нашли — посуду таскать, а потом в кладовой сортировать ящики с овощами. Спасибо тренировкам, это было несложно. Раньше бы не поднял. Служащие его тепло отблагодарили, накормив. Среди простых людей он мог расслабиться и, наконец, поесть. Воспоминания множились, рассказывались новые истории и сплетни. Тэхен задвинул все тяжелое и сложное подальше на время и сделал вид, что все просто и светло.             

***

             В кабинете пахло книгами. Джувон расположился за своим столом.              — Виски? Сигары?              Заняв диван за журнальным столиком, Хёнджун принял бокал, Сокджин подтянул к себе и Хосоку пепельницу, но взяли обычные сигареты из заначки.              — О, гостинцы из Котлована? — усмехнулся Хёнджун, приняв от брата сигарету.              — Можно и так сказать.              Чонгук посмотрел на них и принялся отбивать ритм пальцами по темно-зеленой кожаной обивке кресла. Он оказался ближе всех к Джувону. Без Намджуна рядом было не по себе, но парень понял: пришло время учиться без него, потому что на этот путь, путь правды, он обязан ступить сам.              Краем глаза Чонгук увидел, как хозяин дома его рассматривает. А потому вскоре не выдержал и повернулся к мужчине.              — Может, ты не поверишь, но мне искренне жаль, Чонгук. Что ты помнишь о произошедшем? — прямо спросил Джувон, отняв от губ сигару и выпустив кольцо дыма в сторону от гостя.              — Мало… Звуки, страх, свет. Первые осознанные воспоминания из Котлована. Как меня забрал Намджун.              Джувон вспомнил контрабандиста, который сразу оставил о себе сильное впечатление.              — Достойный поступок.              — Намджун сказал бы — единственный верный поступок.              Хёнджун задумчиво молчал, рассматривая Чонгука. Шея его казалась чем-то невозможным даже для Столицы и оставляла пространство для фантазий о том, как же выглядело остальное тело. Но Хёнджун редко концентрировался на чем-то, во что его не собирались посвящать. Он вообще пока слабо представлял, что здесь делает. Нужен прямой указ отца, тогда уже можно было бы действовать, а обсуждения и головоломки не были его сильной стороной.              Будто прочитав мысли сына, Джувон сказал:              — Хёнджун, ты мне нужен для координации новостных каналов.              — Я снимаю фильмы, а не кручу новости.              — Воспользуйся связями. Сможешь извлечь выгоду. Это будет сенсация. Наши глубокоуважаемые гости сообщили сегодня, что мы наконец можем начать реформы в Столице.              — Да ладно! — Хёнджун подался вперед. — Выходит, есть доказательства словам Минджон?              — Кто… кто такая Минджон? — встрял Сокджин.              — Жена твоего старшего брата, — с косой усмешкой пояснил Хёнджун. — Удивляешься, что без тебя в Столице жизнь продолжалась?              Хосок нахмурился, пробормотав:              — Это имя мне знакомо.              — Конечно знакомо, — подтвердил Джувон, стряхнув пепел. — Моя невестка была инженером в той лаборатории, где тебя пытали. И чуть сама не стала подопытной. Когда ты бежал, ее начали подозревать в сговоре с тобой.              — Как так вышло?              — Она действительно была там не просто так. Собирала для меня информацию после смерти Бэкхёна. Я не поверил, что авария — лишь случайность. В морге тела́ мне так и не показали. Не родственник.              — Но раз вы знали о том, что происходит, почему ничего не сделали? — спросил вдруг Чонгук.              — Потому что в этом замешаны слишком громкие имена, умные и безжалостные люди. Выломать дверь и установить новый порядок не вышло бы. Для этого нужно было понять, что и насколько глубоко в Столице сгнило, получить возможность эту гниль вычистить.              — У меня есть все необходимое, чтобы это сделать, — напомнил Хосок.              — Есть. Но ты все разрушишь, если не используешь свой мозг на полную и не перестанешь видеть мир черно-белым, — осадил его Джувон.              Умолкнув, Хосок попытался отыскать ответы в его лице, но довольно быстро сдался, откинувшись на спинку дивана. Чем больше механик дергался, чем дольше становились выматывающие паузы в разговоре.              — Я поясню, но слушай внимательно. Слушай не своим, пусть и раненым, но горячим сердцем, а холодным рассудком.              Убедившись, что Хосок сосредоточился насколько это возможно для человека его возраста и положения, а остальные не станут встревать, Джувон взял слово:              — Ты жаждешь возмездия, но понимаешь и свою вину. Не бежишь от нее. Это делает тебе честь. Только возникает проблема для такой жертвенности, — он сделал паузу, заглянув в глаза, чтобы до Хосока по-настоящему дошло сказанное: — Как бы ты ни хотел этого, тебя не убьют, даже не посадят. Потому что в нашем мире правит не справедливость, а выгода. Ты слишком ценен для несовершенной системы.              — В таком случае… — задумчиво протянул Хосок, чувствуя, как холодеет в груди, — то же правило сработает и на других. Никто в итоге не получит того, что заслужил за свои преступления.              — Именно. Однако не печалься, лазейка есть.              — Какая?              — Если система несовершенна, значит, гниет либо голова, либо сердце, — подсказал Джувон.              Хосоку понадобилось несколько секунд, чтобы обрадоваться, но тут же ужаснуться своей догадке.              — Нужно отрубить голову и вырезать сердце, чтобы перестало функционировать тело… Нет-нет… Раз, как вы сказали, рубить и резать не станут… тогда нужно просто заменить зараженные органы на здоровые.              — Символизм, — с явным наслаждением улыбнулся Джувон. — Ты не разучился играть в это.              Кажется, Сокджин впервые видел отца таким довольным. Воистину, Хосок умел сходиться с самыми сложными людьми мира сего, потому что и сам являлся таковым.              — Но все верно, — продолжил мужчина. — Как ты и сам знаешь, Сердце — двигатель, разгоняющий кровь, запускающий организм. Это были я и Бэкхён, «СкайЭнерджи» и ведущий инженер Столицы. Голова — это координация, указывающая телу, куда и как двигаться. Это наша Лига, это ее лицо, незыблемый авторитет, закон. И беда в том, что те, кто занимал это место ранее, были настолько безличны, что позволили Инженеру отравить ядом и Сердце, и Голову.              Сокджин хотел закричать и выбежать отсюда, но сидел, как приклеенный, улавливая каждое слово.              — Это уже какая-то мафия! — пораженно выдохнул он, яростно взлохматив свои волосы.              Хёнджун рассмеялся, понимающе похлопав брата по плечу. А Джувон тем временем продолжил:              — Я, как и ты, Хосок, хотел отмщения для близкого друга. Так что да, я знал многое. И ждал, а не лез на рожон, так как понимаю работу этой несовершенной кровеносной системы. В отличие от вас, юных, наивных и горячих, — добавил он, без осуждения посмотрев на Хосока и Сокджина. — Мне нужны были недостающие карты, и теперь они передо мной. Можно и разыграть. Главное — как.              Посмотрев на отца, Сокджин почти проникся. Он бы тоже не смог оставить убийство друга, но теплых чувств к старику не прибавилось. Эти игры не для них, но каким-то чудным образом всю компанию водоворотом втянуло в столичные интриги, из которых можно не выбраться живым. Но…              — Не поверю, что это все причины, которые тобой движут.              — И окажешься прав, сын, — довольно кивнул Джувон. — Из-за слухов о нелегальном использовании скаитрума и гибели бойца прямо во время боя «СкайЭнерджи» стала терпеть убытки. Мы были монополистами на рынке, однако некоторые стали возвращаться к более… примитивным вариантам энергий и топлива. Это заставило меня задуматься о том, что нужно создать подушку безопасности в лице наследника и укрепить позиции нашей семьи в организме Столицы, занять своими людьми пространство и ключевые точки — Сердце и Голову.              Джувон смерил Сокджина красноречивым взглядом, который тот с трудом выдержал.              — И я видел будущее для каждого из вас, но потом все рухнуло, как карточный домик. Собственные дети оказались не то что необучаемыми, а нуждающимися в перевоспитании. Так что ты и Янгджин отправились на… доработку, — голос его стал тише, будто Джувон говорил не с сыном, а с самим собой. — Но и лаборатория свернулась, люди исчезли, доказательства тоже. Я не успел ничего предпринять и остался в дураках. Поэтому принялся искать другие способы, других людей.              Сокджин дернулся, будто его ударили. Доработка. Он прекрасно помнил, что это означало на деле. Но промолчал, только сжал зубы так, что желваки заходили. Хёнджун, до сих пор безучастный, вдруг застыл. Он был единственным, кого не коснулись подобного рода воспитательные методики. Но не потому, что был лучше. Просто оказался удобнее. Он опустил взгляд в свой бокал, не решаясь посмотреть ни на отца, ни на брата.              — Но кого вы хотите видеть новой головой или сердцем? — уточнил Хосок, вернувшись к сказанному до.              — Тебя.              Коротко, но прозвучало как приговор. Чонгук вздрогнул, посмотрел на Хосока. Первая мысль была прагматичной: «Это лучше, чем смерть». Но после он понял, что такой поворот событий значил бы для самого Хосока.              — Что… — механик резко посмотрел на него, растерявшись. — Но… Погодите! Я хочу покончить со всем этим, а не возглавить.              — Вес твоих талантов, навыков и опыта превышает кого бы то ни было из механиков и инженеров Столицы и Котлована. Это панацея, на которую система с радостью обменяет неугодного. Это козырь, который понимает свою вину, а значит, его можно будет держать под контролем, в отличие от отбившегося от рук.              — И вы хотели бы этот контроль себе…              Прочитав ответ на смелое предположение во взгляде Джувона, Хосок почувствовал, будто окончательно потерялся. Вырисовавшийся недавно путь, который должен был вывести из тьмы к искуплению, внезапно вновь стерли.              — В этом мире никто не наказывает тех, кто приносит пользу. Ты хочешь справедливости? Ее не существует. Есть только спрос и предложение. Таков мир, система несовершенна. Но из низов ты ее не поправишь, тебя просто проигнорируют, потому что Столицу устраивает неведение, пока все работает, как откалиброванный механизм. Поэтому я и веду этот разговор. Тебя не тронули, потому что ты гений. И Инженера не тронут, потому что он нужен. Но если я скажу, что ты нужнее — система услышит. Потому что ты раскаялся, потому что ты готов работать, потому что ты — лучше.              — Проблема лишь в моем сроке годности, который подходит к концу, — напомнил Хосок.              — Нужен скаитрум? У меня его навалом. Составим индивидуальный заказ.              Усмехнувшись, Хосок покачал головой.              — Хотите этим на цепь меня посадить, подчинить Столицу новому порядку… Вы считаете себя богом.              — Его не существует. Есть только люди, которые могут как помочь, так и уничтожить. Я ходил по обеим дорогам и выбрал третью, которую счел верной. Не обязательно справедливой. Это дорога выгоды. Так что нет, я не бог. Я не прошу, а лишь предлагаю. Тебе тоже нужна выгода, смысл, если говорить твоим языком. И смысл есть. Это не сделка, это взаимопомощь. Так не лучше ли безумная надежда, чем ее отсутствие?              Хосок промолчал, но эти слова что-то тронули в нем. Что-то забытое, спрятанное, практически уничтоженное. Джувон выдержал паузу, чтобы дать возможность немного осмыслить.              — Так ты готов рискнуть?              — Я рискую каждую секунду своей жизни, пытаясь обмануть смерть.              К своему огромному сожалению Джувон увидел в остром взгляде Хосока нежелание принимать его предложение, но мысленно похвалил за напор. Как бы этот человек ни старался все это время сдерживать эмоции и казаться всем хладнокровным, в груди его собственный огонь плавил металл и сжигал скаитрум, не наоборот. Столица обязана вспомнить, каким на самом деле был этот механик, когда не знал ни рамок, ни ярлыков, ни страха. И как бы Хосок ни боялся сейчас, это лишь мнимое чувство, потому что управляет им сдерживаемая все это время злость, которую нужно принимать, а не отторгать.              — Я могу дать тебе несколько стимулов.              Хосок посмотрел на него исподлобья, уже не ожидая для себя ничего хорошего. Наблюдая за тем, как начинают разлетаться искры, Сокджин хотел последовать своему порыву и встать между другом и отцом, однако в то же время понимал, что ничего уже не поправит, и решение будет не за ним.              — Видишь ли, ты лучший кандидат, но не единственный.              Взгляд Хосока метнулся к Чонгуку, Джувон это заметил.              — Верно, — мужчина тоже посмотрел на Чонгука, обратившись уже к нему: — Ты вполне можешь стать заменой отцу. Да, это займет больше времени, придется учиться. Но твоя каста восстановима.              Замерев, Чонгук пытался осмыслить услышанное. Это была провокация, а не предложение, но звучало дико, потому что реализуемо не только в теории, но и на практике. Почему-то он даже обдумать такой вариант не смог. Все казалось абсолютно неверным, чужим, тем, из-за чего он так боялся узнавать о себе правду. Все это не про него, не про настоящего Чонгука. К такому варианту своего будущего парень оказался совершенно не готов, а потому и рта открыть не смог, почувствовав себя сейчас самым одиноким существом в мире. Но один человек вновь напомнил, что это не так:              — Нет, — рыкнул Хосок, сжав кулаки.              И Чонгук выдохнул, мысленно отругав себя за слишком явный страх и неуверенность. Джувон спрятал улыбку, глотнув виски, и приподнял бровь, якобы удивившись.              — Нет? Для тебя это был бы хороший шанс сбросить груз и поступить по-своему.              — Нет. Не Чонгук. Кто угодно, но не он.              Хосок боролся с желанием стереть эту самодовольную усмешку.              — Чонгука ты не хочешь, потому что это стало бы противоречить твоим моральным терзаниям, понимаю. Сын учителя не должен нести ответственность после всего пережитого. По твоей косвенной вине в том числе. Но и открывшаяся возможность изменить устои и помочь людям тебя уже не оставит.              С каждым его словом Хосок вскипал. Потому что впервые такую жгучую правду говорил не он, а ему.              — Как насчет искупления, а? Или подсказать тебе еще одну крайне вескую причину, чтобы…              Но Джувон не договорил, потому что, прерывая откровения, раздался кроткий стук в дверь. Спустя мгновение в кабинет вошла девушка среднего роста с каштановыми волосами и темными глазами за простой оправой очков. Симпатичная, но ничем не примечательная на первый взгляд. Она бесшумно ступила туфельками на ворсистый ковер и, сложив руки, вежливо поклонилась.              — Здравствуйте. Прошу простить за то, что ворвалась, я не смогла отыскать Саймона, чтобы он провел к вам.              — Проходи, Минджон, — мягко произнес Джувон. — Мы тебя ждали. Познакомься, мой младший сын Ким Сокджин. А этих джентльменов ты должна знать.              Глаза Минджон расширились, а губы задрожали, когда увидела Хосока и Чонгука.              — Боже… — она осела на вовремя подставленный Хёнджуном стул. — Вы оба живы…              Чонгук, внимательно ее разглядывавший, вдруг сказал:              — Ты та девушка… Та девушка, чей голос я слышал в своих воспоминаниях.              Сперва он не помнил ничего, кроме этого голоса, но теперь сквозь туман кошмара проступили очертания лица.              — О, Чонгук… — она ласково улыбнулась, но не решилась приблизиться, поерзав. — Я так рада, что с тобой все в порядке! Ну… Насколько это может быть.              Она хотела добавить что-то еще, но голос дрогнул. Чонгук заметил, как ее пальцы сжались на коленях. Она не просто рада его видеть. Она чувствует себя виноватой. Ведь была там и все видела, но не смогла остановить.              Чонгук нахмурился, усиленно пытаясь вспомнить о Минджон больше, потому что ее реакция была непростой. Чувственной. А парень не был готов столкнуться с кем-то из прошлого с подобной реакцией. Казалось, не осталось никого из той жизни, кто мог бы испытывать к нему сострадание и тепло.              — Может, кто-то восполнит пробел между тем, как Минджон работает твоей подсадной уткой, и тем, как становится женой Янгджина? — спросил Сокджин, не скрывая раздражения, появившегося из-за мигрени.              — Все просто. Ей нужен был покровитель, защитник и имя. Она вошла в нашу семью, обретя все это, — пояснил Джувон, — иначе ее просто разорвали бы на части.              После таких жестоких слов мужчины посмотрели на Минджон.              — Сперва господин Джувон просто укрывал меня, но потом… — почему-то, поясняя, она смотрела именно на Сокджина. — Потом я познакомилась с вашим старшим братом и…              Внезапно девушка покраснела, но в ее голосе не было смущения и кротости жертвы. Было что-то другое. Сокджин не сразу понял, что именно.              — Я сама этого хотела, — добавила она тихо, но твердо. — Ваш брат дал мне то, что никто другой не мог.              Сокджин счел бы это даже милым, если бы понимал, как Янгджин может вызывать такую человечную реакцию у кого бы то ни было, потому как в самом Сокджине брат будил только животную ярость. Разве что… отец что-то там говорил о перевоспитании? Это сколько раз нужно было переломать Янгджину его стальной хребет, чтобы тот стал гибче и мягче? И тем не менее, сказанное однажды, оставалось актуальным по сей день: после того, что Янгджин попытался сделать с Тэхеном, Сокджин не считал его братом.              — К тому же Минджон была выгодной партией из верхней касты. Так что все сложилось как нельзя лучше. И можешь поздравить, сын, скоро в нашей семье появится новое поколение.              Минджон в ответ на это кивнула, непроизвольно коснувшись своего живота. Сокджин задумчиво посмотрел на нее. Эта новость вызвала странные эмоции, пока не поддающиеся классификации, поэтому не прокомментировал, собираясь обдумать наличие племянников после.              — Очередной твой козырь, — подметил он.              Джувон благосклонно кивнул. И Минджон сказала Хосоку:              — На самом деле добраться до Инженера теперь крайне необходимо, потому что после закрытия лаборатории он занял должность распорядителя Арены Лиги. А это сердце Столицы.              Не нужно было быть особо умным, чтобы сразу понять, чем это чревато. Это и есть третья причина, о которой не договорил Джувон. Причина, которая поселилась в сердце Хосока, согревала, но вредила.              — Значит, нелегальные протезы со скаитрумом не просто так поступают вместе с бойцами из Котлована сюда… После победы в Сборщиках Язид будет участвовать в Лиге на моих протезах. Но могут быть еще. А Чимин… — Хосок стиснул зубы так, что те заскрипели: — Сука…              Ловушка захлопнулась и оглушающим шумом. Чонгук, до этого сидевший неподвижно, резко вскинул голову. Его черные глаза распахнулись, а металлические пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что те заскрипели.              — Так значит, он намерен продолжить зверства.              — Теперь понимаешь, что ждет Столицу? — продолжил мысль Джувон, обратившись к Хосоку. — Кровавые бои, а в последующем — реализация безумных проектов Инженера. Бойцы будут гибнуть на Арене, как погиб Либ. Молодые люди будут подвергаться пыткам и насильственным модификациям, как Чонгук. И никто ничего не сделает, потому что все это — движение механизма, пусть и неправильного.              Хосок мрачнел с каждым словом, схватившись за свое запястье. Бурлил внутри гнев, вызванный страхом за того, кого он своими руками отправил на бойню. Страхом повторить весь тот путь, который привел к его падению. Путь, последствия которого Хосок поклялся искупить во что бы то ни стало.              Видя его мучения, Джувон сочувственно вздохнул, вкрадчиво проговорив:              — Я не враг вам. Я предприниматель, архитектор, если угодно. Один из тех, кто создавал этот мир, а потому лучше кого бы то ни было разбираюсь в том, как он должен работать. Это общественный договор, и наши подписи в конце имеются. Каждого из нас. Поэтому мы не можем действовать против, но можем использовать то, что есть. Это не про честь, не про достоинство, это про спрос и предложение. Вся жизнь — это сделка с другими или с самим собой. Потому мы должны возглавить и поменять, а не воспротивиться и разрушить.              Отсутствующая реакция Хосока начала напрягать. Сокджин и Чонгук пребывали в крайнем напряжении, ожидая, что скажет друг, но он молчал, глядя в пол. Считал пульс, сбивался, начинал заново. Не мог успокоить сердце.              — Последний бой, Чон Хосок. Не ради спасения, не на ринге. В жизни. Ты долго шел к этому, просто план немного изменился, стал сложнее для принятия. Инженера не убьют, но накажут. Он один ответит за каждого, кто был с этим связан, потому что система не может себе позволить уничтожить всех виновных. Без касты, без должности, без имени он повторит твой путь, но с иным итогом. Живущие философией Столицы, не выдержат такого, не выживут, как выжил ты. Я помогу, не оставлю одного со всем этим. На место Головы я рассматриваю Минджон, она мягче, может быть лицом. А ты, работая с ней в тандеме, станешь ведущим инженером «СкайЭнерджи», Сердцем. Это эволюция, Хосок, она логична. Живой ты принесешь пользу. А мертвый не поможешь уже никому.              Чонгук перевел взгляд на Хосока. Тот сидел, не поднимая головы. Пальцы его сжимали запястье, словно он пытался удержать себя от того, чтобы сказать конкретное «да» или «нет».              «Ты справишься», — хотел шепнуть Чонгук, но промолчал. Не ему сейчас говорить. Не его это выбор.              Спустя минуту гробовой тишины Хосок отмер. Он посмотрел на Чонгука, на Сокджина, на Минджон, хрупкую, но готовую взять на себя ответственность за начало перемен. И подумал о тех, кого не было в этой комнате. О Тэхене. О Намджуне. О Крис и Юнги. О Чимине… О тех, кто ждал, был не рядом, но с ним.              — Дайте мне время.              — У тебя оно есть?              — До завтра будет.              Смерив Хосока тяжелым взглядом человека, уставшего гоняться за призраками и удерживать контроль в ослабевших за годы борьбы руках, Ким Джувон наконец кивнул, отпустив их взмахом руки.              Сокджин поднялся последним. Он посмотрел в спину уходящему Хосоку, затем — на Джувона.              — Ты никогда не был хорошим отцом. Но, черт возьми, в этот раз ты, кажется, на правильной стороне. Помоги спасти его.              Джувон не ответил. Только усмехнулся.              Покидая кабинет, Хёнджун уже намечал у себя в голове, за какие ниточки нужно будет подергать и как подготовить все изобличающие факты, превратив это в огромную информационную бомбу, способную сотрясти резонансом столичный Олимп.              Чонгук и Хосок шли по обе стороны от Минджон, словно телохранители, каждый молчал слишком громко.              — Знаю, вам, должно быть, все кажется очень запутанным…              — Да нет. Все кристально ясно, — Хосок нервно дернул щекой, а Чонгук нахмурился.              — Каким бы ни оказалось решение, подумайте над ним хорошенько. Вы можете жить, как раньше, а можете шагнуть вперед и многим помочь, — девушка смерила их читающим взглядом и недвусмысленно добавила: — В том числе и самим себе.              Минджон коротко поклонилась и пошла вперед, сказав, что ей нужно обговорить пару моментов с мужем. Девушка не прощалась.              Стоило ей скрыться, Хосок обернулся, все еще чувствуя себя не в своей тарелке после правды о Чонгуке и своей роли в ней, после того, как появилась возможность попытаться взять ответственность за еще одну ошибку прошлого.              — Поделись своими мыслями, Чонгук.              Черные глаза уставились на механика. Хосок выглядел, как зверь, загнанный в угол: мог погибнуть, но перед этим обязательно вцепился бы кому-то к глотку.              — Я думаю, что ты идиот, — вырвалось у Чонгука. И он не стал извиняться. — Но кое-что важное я понял за время знакомства с тобой. Если кто и сможет не сломаться, приняв на себя вес парящего в небе города, держа при этом необъятную пустыню и всех ее обитателей — это ты…              Чонгук вдруг поджал губы, будто вот-вот заплачет, и шмыгнул носом. Хосок вдруг весь осунулся, посмотрев на него так… мягко и тревожно, что Чонгук запнулся. Он таким человечным Хосока никогда не видел. Да, механик совершал много хороших поступков, пока они были в Котловане, но еще ни разу при этом не выглядел вот так вот. Будто его тоже можно ранить. Наверное, это и увидел в нем Чимин.              — Если ты все же возьмешь это на себя… я помогу, — пообещал Чонгук, глядя ему в глаза. — Пока Инженер в Лиге, с Чимином там может случиться все, что угодно. А мы должны… просто обязаны остаться вместе и вернуться домой. Ты тоже, Хосок.              Чонгук не обвинял его в том, что случилось в прошлом, и выразил это прямо сейчас, надеясь, что они не станут возвращаться к тому вопросу. Тем более, если этот упертый баран согласится остаться с ними, прощать ему уже точно будет нечего.              Вздохнув, Хосок вдруг опустил голову. Чонгук порывисто шагнул к нему и крепко обнял, лишь бы никто не видел, не слышал, как надрывалось у механика его бедное сердце. Практически ударившись о корпус Чонгука, Хосок усмехнулся сквозь слезящиеся глаза и обнял в ответ.              — Ты очень похож на Бэкхёна. Тоже любил втирать мне что-то высокопарное.              Чонгук улыбнулся, прижав его голову к своему плечу.             

***

             Тэхен закончил с работой и собирался вернуться на кухню через коридор для прислуги, а потому совершенно не ожидал вынырнувшего из-за поворота силуэта. Отточенные рефлексы уберегли от столкновения. Ругнувшись про себя, Тэхен поднял голову и замер. Сердце рухнуло куда-то вниз, к пяткам, тело прошиб холодный пот.              Сверху вниз на него смотрел единственным глазом Ким Янгджин. Насколько узнал Тэхен за время работы на кухне, старший сын Ким Джувона был отослан на военную службу в столичное подразделение Уравнителей, где быстро поднялся по карьерной лестнице. Армия оставила на нем след. Выправка, сталь в выражении лица, не разящая, но холодная, безразличная. Это был мертвый взгляд. Короткая стрижка, кожаная повязка на глаз. Военный мундир был ему к лицу. Но то, что ощутил Тэхен, когда увидел Янгджина и, главное, осознал это в полной мере, было далеко от приятного.              — Здравствуй, — а голос такой же глубокий, только не осталось в нем ничего от жара юности. — Тэхен. Я тебя искал.              «Искал?..»              Пришлось выдавливать из себя слова, несмотря на то, что чудом съеденное грозилось покинуть желудок в любой момент.              — Добрый вечер… господин.              Ладонь в белой перчатке мягко, но решительно взметнулась вверх, останавливая его. На безэмоциональном ранее лице проскочила горечь и брезгливость, но не к Тэхену, а к тем словам, что он подобрал.              — Не господин. Прошу, просто по имени. Если я еще заслуживаю от тебя хотя бы этого.              — Что… — Тэхен замер, будто любое движение приравнивалось к расстрелу. — Я не…              Не заостряя внимания на его ступор, Янгджин сказал фразу, суть которой прокручивал в голове очень долго:              — Вскоре события закружатся и шанс на разговор будет упущен, а потому я прошу тебя дать мне возможность сделать это сейчас.              Поддавшись серьезному тону военного, Тэхен кивнул, не успев подумать о последствиях. Янгджин опустил руку и выпрямился. Его взгляд всегда было трудно выдержать, но если раньше Тэхена этот взгляд заставлял краснеть, то теперь он чувствовал сковывающий холод, жалость и… неожиданное принятие.              — Прежде всего хочу сказать, что искренне рад видеть тебя в добром здравии. С возвращением в Столицу, — проговорил он, но, не дождавшись никакой реакции, продолжил: — Также я обязан принести тебе свои извинения, Тэхен. Я раскаиваюсь в том, что сделал с тобой… Прости за посягательство на душу, на тело. Прости за шрам. Я вверяю свои грехи тебе на суд. Мне искреннее жаль. Я был… был… мерзким, избалованным и слабым. Я не достоин зваться человеком, я не достоин не то что говорить… даже находиться с тобой в одном помещении. Если бы ты меня убил тогда, был бы прав.              Когда он замолчал и сделал неловкое движение назад, будто закончилась вдруг смелость, которая позволяла стоять прямо, Тэхен вздрогнул. Непроизвольно его рука потянулась к Янгджину, но вовремя одернул себя и тоже сделал полшага назад.              — Что… Что с тобой стало?..              На губах Янгджина на мгновение появилась горькая усмешка.              — Меня… Перекроили. Сделали таким, каким должен быть старший сын. Образцом. Достоинством. Гордостью. Во искупление своих грехов и ошибок, я поклялся на гербе нашей семьи сделать все, чтобы заслужить прощение. Чтобы попытаться хотя бы приблизиться к тому, чтобы зваться достойным человеком. В этом мое желание идет от сердца… Если ты поверишь, что оно у меня есть.              Не было ничего странного в том, что Тэхен подумал о Хосоке, и больно заныло в груди. Янгджин и их общее прошлое показались такими далекими. Все это было будто не про Тэхена. И он понял, почему. Потому что тот мальчик со шрамом умер в Столице и переродился в Котловане в мужчину, за спиной которого намечались крылья, на плечах — руки друзей, а в сердце…              — Оно есть у каждого.              — И все же…              Если бы их встреча произошла раньше, год назад, к примеру, да даже пару месяцев, Тэхен схватил бы первый попавшийся острый предмет и всадил бы ему во второй глаз. Но теперь…              — Я… прощаю тебя. За все. И за тот день, за предательство, разрушенное доверие, за шрам… Не буду лукавить, я не питаю к тебе теплых чувств. Но и ненависти у меня нет. У меня к тебе отныне нет вообще ничего. Ты — тень прошлого, к которой я не хочу обращаться.              Янгджин задумчиво кивнул, едва заметно выдохнув.              — О большем я не смею просить.              Он склонился в благодарном полупоклоне, а после несмело протянул свою ладонь, сняв перчатку. Тэхен видел: рука подрагивала.              Собрав в себе все мужество, Тэхен протянул свою в ответ. Рукопожатие было приятным. Ладонь Янгджина оказалась твердой, большой и теплой, как у настоящего военного, которому можно доверять. Из-за этого рукопожатие затянулось на мгновение дольше, чем предполагалось. Они прощались. И даже если будут находиться рядом, разговаривать, видеть друг друга, все равно это прощание. С прошлым ли, со старыми ли версиями себя? Не важно. Главное, эта дверь закрыта, а ключ утерян.              — Мне жаль, — вдруг сорвалось с губ Янгджина.              — Мне тоже, — ответил Тэхен, отпуская теплую ладонь.              Не продлевая это мгновение, Тэхен коротко кивнул и, обойдя Янгджина, скрылся из виду.             

***

             Саймон развел гостей по спальням. Чонгуку досталась небольшая комната на втором этаже недалеко от Намджуна и Юнги с Крис. Оставшись один он упал на кровать, довольно просторную для одного и непривычно мягкую. Сразу вспомнилась их берлога в Сборщиках, двухъярусная кровать, старая мебель, маленькое, но обжитое пространство. Место, где все говорило о них, где все было родным, привычным, безопасным.              Будучи в Столице пару раз и не выезжая из квартала механиков вглубь, он как никогда до этого почувствовал себя оторванным от чего-то важного, приземленного, привычного.              После сегодняшнего Чонгуку так сильно хотелось домой. Отсутствие возможности выплеснуть тревожные эмоции хотя бы слезами убивало. Сжав одеяло пальцами, он глубоко вдохнул, стараясь расслабиться и хотя бы немного отвлечься. Но разве возможно это было после полученной информации? Парень пожалел, что его мозг человеческий, как и сердце, которое болит, которое любит. Вот главные отличия человека от машины. Как он мог сомневаться…              Выходит, Чон Чонгук — не тот, кого он все это время видел в зеркале. Не груда металла с страшными черными глазами, механической шеей и конечностями. Не невхожий без прошлого, без памяти. Он из верхней касты по праву рождения, по праву полученных знаний и навыков, которые забыты. Он из Столицы, из мира, про который когда-то знал очень много. Казалось, Чон Чонгука теперь два. Но они никак не могли собраться в одного. Но может, так и должно быть, в нем всегда была эта двойственность. Отец из Столицы, инженер. Мать из Котлована, наверняка кто-то из снабженцев, а может, даже сборщица. Увидеть бы их, хотя бы на фото, раз поговорить никогда не удастся. Узнать, на кого он похож больше.              Должен ли он быть благодарен за то, что может ходить, бегать, работать?.. Наверное.              — Я уже ничего не знаю…              Парень повернулся на бок. И как раз в этот момент в дверь робко постучали, и, не дожидаясь приглашения, в комнату вошел Намджун.              — Не спишь?              — Вряд ли смогу.              Появление Намджуна не помогло с роем мыслей, но вернуло ощущение дома. Чонгук невольно улыбнулся, глядя на него, Намджун отзеркалил улыбку и, немного неловко озираясь, медленно подошел.              — Так, стало быть, ты у нас юный принц?              Закатив глаза, Чонгук простонал:              — О, только не начинай.              Усмехнувшись, Намджун опустился на кровать.              — И в чем я не прав? Мне теперь даже неловко общаться с птицей такого высокого полета.              — Перестань!              Чонгук широко улыбнулся в ответ на очевидные заигрывания Намджуна, значит, своей цели он достиг. Их взгляды встретились, из игривых стали теплыми. Понимающими. Намджун потянулся и убрал с его лица челку, едва коснувшись щеки, и сердце Чонгука затрепетало. Опершись на руку у его головы, Намджун наклонился ближе и сказал серьезно:              — Как я и говорил раньше. Я и так знаю, кто ты. Так что сказанное сегодня ничего не меняет. Ну… Разве что кроме того, что теперь ты наконец знаешь больше. Надеюсь, тебе стало легче.              — Мне стало легче, как только ты пришел, — честно ответил Чонгук и, повернув голову, уткнулся в руку Намджуна лбом.              Намджун посмотрел на него и, не удержавшись, зарылся в его волосы свободной рукой. Чонгук прикрыл глаза, выдохнув.              — Тогда я буду рядом.              — Ты всегда рядом. Спасибо за это.              — Все для принца.              В ответ на недовольный взгляд Намджун рассмеялся.              Чонгук стал цельным, но все еще оставался с пустотой внутри. Однако если эта пустота могла бы каждый раз наполняться смехом Намджуна и его теплом, то Чонгук не был бы против всю жизнь оставаться пустым. Может, так действительно было лучше. Если его память чиста, ее можно заполнить моментами, проведенными с этим человеком. Да… Так он и поступит.              Вынырнув из задумчивости, Чонгук напоролся на странный взгляд Намджуна и смутился.              — Я… Сказал это вслух?              — Ничего, — отмер Намджун, прочистив горло и чуть покраснев. — Я совсем не против.              Они помолчали немного в уютной тишине, каждый о своем и в какой-то момент — об общем.              — Джун, я…              — Чонгук…              Запнулись, удивленно посмотрев друг на друга. Чонгук кивнул, предоставив ему первое слово.              — Чонгук, я уже много раз говорил и не только, но… Думаю, с тобой лучше повторять как можно чаще.              Впервые сердце колошматилось в груди так сильно, что Чонгук всерьез начал опасаться, что оно проломит металлический корпус и обшивку. Он лежал под нависшим Намджуном и чувствовал исходящее от него тепло. Неужели было настолько жарко? Каково тогда Джуну сейчас?              — Ты назвал меня домом. Эти слова стали для меня самыми важными. И я подумал… Я подумал и понял, что ты не просто человек, которого я люблю. И люблю любым, с прошлым или без, уставшим, напуганным, злым, заботливым, язвительным, скромным, гордым, сильным, слабым, громким и тихим, лихим контрабандистом или инженером по касте, — Намджун усмехнулся, — любым. А потому хочу, чтобы ты кое-что понял. Я буду с тобой, куда бы ты ни пошел и где бы ни остался. Потому что ты тоже мой дом. Ты — мой выбор. Не обстоятельство и не случайность, не подарок, не утешительный приз, не связь с прошлым, не груз, ни в коем случае не обуза. Ты моя опора. Хочешь или нет. Ты мой дом. И всегда им будешь. Я не отпущу тебя просто так. И никому не отдам.              За время, пока Намджун говорил это глаза в глаза, Чонгук распался, собрался заново и научился правильно дышать. Полной грудью, легко и безмятежно. Намджун замолчал. Он никогда не ждал ответа. Он всегда действовал так, как велело его большое и бесконечно доброе, честное сердце. Важнее всего ему было сказать это, донести, даже если не получит ничего в ответ. Но Чонгук готов был положить весь мир к ногам Намджуна и сам свалиться туда же. Впервые он почувствовал, что готов и сам сделать свое сердце таким же смелым, чутким и открытым. Безвозмездно.              Забыв о холоде металла Чонгук коснулся щеки Намджуна, и тот прильнул к его руке, пользуясь моментом, чтобы показать то, о чем говорит. Ему плевать: металл или кожа. Всегда важнее то, что внутри. И Намджун был из той породы людей, которые могли видеть сквозь стены и терпеливо обходить любые препятствия, ничего не поломав, не разбив. Чонгук подумал об этом и улыбнулся, вспомнив, что в целом Намджун довольно неуклюжий. Но и это он любил.              — Джун.              Что-то в Намджуне дрогнуло, когда он услышал свое имя и то, как Чонгук произнес его. Как никогда до этого: едва слышно, призывно, чуть надломлено. И не важно было, кто заботился о Чонгуке раньше, кто этого делать уже не сможет, потому что был Намджун. И Чонгук доверил ему себя всего. Все, что было, все, что осталось. Даже свою пустоту.              Они встретились на полпути. Намджун прильнул к его губам своими, мягко прижимаясь ближе. Чонгук закрыл глаза и отдался моменту с замершим сердцем. Поцелуй с Намджуном ощущался как возвращение домой, под жаркое закатное солнце Котлована и запах остывающего песка возле их берлоги на отшибе. Его губы, мягкие на ощупь, как и объятия, дарили покой и снимали боль, физическую и душевную.              Чонгук все это время боялся оторваться и потерять устойчивость, заблудиться в дебрях памяти и кошмара, забыть дорогу или никогда ее не найти в принципе. Но дом был рядом. Дом — это Намджун, его губы, его руки, его тепло. Дом всегда в пределах видимости. И шагать с закрытыми глазами и внутренней пустотой больше не страшно.              Намджун плавно отстранился, заглянув в черные глаза, нежно погладил его по щеке и улыбнулся.              — Я тебя люблю, — сказал Чонгук.              Намджун знал это, наверное, всегда. Но наконец-то услышал. Смущенно фыркнув, он приткнулся лбом к его виску.              — И я тебя.              Чонгук обнял его и выдохнул:              — Останешься?              — Всегда.             

***

             Тэхен слишком погрузился в себя. Он брел по дому на автомате, больше никого не встретив по пути, а потому очень удивился, когда вышел в гостиную и увидел Сокджина, сидящего на диване у горящего камина.              По всей видимости он показался с очень потерянным выражением лица, поэтому Сокджин забеспокоился. Но Тэхен опередил, невольно дистанцируясь:              — Как беседа с отцом?              Плечи осунулись, Сокджин потер лицо руками.              — Тяжело. Очень… тяжело.              Выглядел он вымотанным, но все же наскреб в себе силы на то, чтобы улыбнуться Тэхену и подозвать его к себе. Подбирая слова и стараясь передать суть, Сокджин пересказал детали беседы. Тэхен выслушал, замерев, и увидел в нем сомнение, которое разрывало на части. И самое печальное в том, что тут никто не поможет. Дружба с Хосоком научила Тэхена, что вмешательство в подобное и попытка повлиять на чужое решение ни к чему хорошему не приведет. Особенно если это решение способно переменить всю жизнь.              — Не могу поверить, что твой отец предложил такое…              — Я, если честно, тоже поражен масштабам катастрофы. Но он всегда был таким. Если видит где-то выгоду, то своего не упускает…              Откинувшись назад, он прикрыл глаза. Тэхена разрывало от желания поднять тему наследства, но на Сокджина было просто жалко смотреть. Поэтому, преследуя цель отвлечь, просто рассказал, чем занимался на кухне и как хорошо провел время со старыми знакомыми. Выслушал Сокджин с легкой улыбкой на губах, и казалось, действительно начал расслабляться, но вдруг стал серьезным и сказал:              — Прости…              — За что?              Сокджин открыл глаза и посмотрел в никуда. Пустота в этом взгляде напугала, захотелось его встряхнуть, чтобы пришел в себя. Чтобы стал таким, как раньше.              — За то, что, находясь рядом со мной, ты вызываешь ассоциации личной прислуги, а не… друга.              — Ну… Я был к этому готов. Точнее… подготавливал себя. Не могу сказать, что мне совсем плевать, но я могу потерпеть, пока тут все не решится.              — А если я все же… — начал было Сокджин, но внезапно замолчал.              — Если примешь наследство? — осторожно спросил Тэхен.              Но его упрямо проигнорировали. Видимо даже с мыслью такой Сокджину было тяжело ужиться. Принятие наследства противоречило всему, за что он боролся, что строил, чего достиг.              — Кстати, раз уж ты говорил о Минджон и ребенке, — все же перевел тему Тэхен, решив не утаивать это от Сокджина, — Я видел твоего брата. Янгджина.              Лицо Сокджина побледнело, а губы сжались в тонкую полоску. Тэхен видел его таким лишь однажды и не хотел бы видеть вновь, а потому поспешил пояснить:              — Все хорошо. Мы лишь обмолвились парой слов.              — Парой слов не исправить то, что было, и то, что его поступок повлек за собой, — процедил Сокджин. — Если увижу его рядом с тобой, вряд ли смогу сдержаться.              — Он извинился.              — Сомневаюсь, что Янгджин изменился настолько, чтобы извинения его начали чего-то стоить.              — Джин… — Тэхен коснулся груди Сокджина, чтобы этот упрямец наконец обратил на него свой взор. — Твоего брата переломали. Перекроили. Смотрел на меня, а я и тени прошлого Янгджина не видел.              Сокджин посмотрел на Тэхена странно, почти что обиженно, но накрыл его ладонь своей. Затем отвернулся и задумался, неосознанно поглаживая костяшки его пальцев, от чего Тэхену стало теплее.              — Значит, чтобы он признал ошибку, нужно было промыть мозги?.. Хорош, братец, ничего не скажешь.              — Я буду осторожен.              Только после этих слов морщины между бровей Сокджина разгладились. Ревность ли это была? Страх? Боль? Вина? Злость? Тэхен точно не мог ответить. Он увидел все эти эмоции по очереди, они промелькнули в глазах Сокджина и потухли в глубине омута, застаревшие, заглушенные, ожидающие своего часа. Тэхен бы все отдал, чтобы помочь Сокджину справиться с тем, что он подавляет, но кашу надо разгребать без спешки.              — Кстати, увидел пару портретов твоей матери и вспомнил, как раньше восхищался ее красотой. У тебя ее глаза, — коротко улыбнувшись, Тэхен опустил взгляд ниже, — и губы. Жаль, я ее не знал.              Услышав это, Сокджин печально улыбнулся.              — Я помню детство с ней совсем немного, но и этого хватает, чтобы понять, как она умела преображать все вокруг себя. Мама, кстати, была из снабженцев. Самых… предприимчивых из них. Женились родители ради выгоды, но полюбили друг друга искренне. Мама во многом помогала отцу, особенно по вопросам дипломатии, — на губах Сокджина появилась, но почти сразу угасла веселая улыбка. — Но она была слишком чувствительна ко всему, что происходило… Она, понимаешь, была словно не из этого времени, не из этого мира. Человек не этой системы.              Тэхен слушал, затаив дыхание, потому что Сокджин впервые рассказывал о своей маме. И в воображении она представлялась как нечто волшебное, эфемерное и очень нежное. Такие чувства и вызывали ее прекрасные портреты, кажущиеся такими чуждыми для стен этого дома.              — Была бы она жива, мы стали бы нормальной семьей. Богатой, со своими причудами, но… нормальной. Здесь звучал бы смех, я уверен, мама помогла бы мне найти свое призвание, я стал бы хорошим дядей своим племянникам, мой брат не потерял бы глаз и не выглядел бы сейчас, как бесчувственный робот.              — Не было бы и меня здесь.              Сокджин посмотрел на него.              — Об этом бы я сожалел. Но… Ты остался бы со своей семьей.              — И умер бы от лихорадки, — отрезал Тэхен и, высвободив свою руку, коснулся щеки Сокджина. — Что толку говорить о том, что было бы? Это приносит только беспокойства. Лучше говорить о том, что есть сейчас. Мы с тобой неплохо выживали, не так ли?              Сокджин был с ним согласен, но от этого согласия не становилось легче, а бесконечная круговерть мыслей не растворялась просто так. Глядя на Тэхена, он видел то же, что когда-то было в маме. И Сокджин до ужаса боялся повторения истории, боялся стать как отец, боялся увидеть затухание жизни в любимых глазах, потому что Тэхен, как и его мама, не для этой системы. Нельзя вырвать с корнем цветок и ожидать, что он не зачахнет. Сокджин заботился о своем цветке, а когда понял, что лучше вернуть его в землю, цветок уже не захотел уходить. И теперь не понятно, что делать, как предотвратить худшее.              Тэхен смотрел на него. Долго изучал мельчайшие изменения, словно умел читать мысли. А потом вдруг улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда заставляла Сокджина забывать, кто он и откуда.              — Тебе нужно отдохнуть, — голос Тэхена вернул в реальность. — Нам всем.              Глаза действительно слипались, но Сокджин держался до последнего. Ему не хотелось, чтобы этот день заканчивался хотя бы потому, что Тэхен рядом, смотрит на него так… непривычно. Мог ли Сокджин предположить, что их отношения однажды станут такими теплыми и доверительными? О, нет, конечно же нет. В его конторе на такой исход даже коэффициент не стали бы рассчитывать — один к бесконечности.              Хорошо, что он никогда не ставил против себя.              Вот они. Снова в доме, где пересеклись линии их судеб, смотрят друг на друга в уютном молчании и хотят сказать что-то еще или сделать. Но что?              — Ты когда-нибудь спал с кем-то из прислуги?              От внезапного вопроса брови Сокджина поползли вверх. Сонливость как рукой сняло.              — Прежде чем ты ответишь, — перебил Тэхен, внезапно смутившись собственному любопытству, — я спрашиваю без задней мысли. Просто вдруг стало интересно, что самое вызывающее ты делал, чтобы позлить отца.              — Не считая случая, когда чуть не убил родного брата из-за пацана, который ложки путает?              Тэхен виновато улыбнулся.              — Со служащими у меня ничего не было, если не считать Саймона, который ежедневно делал мне мозг по поводу поведения. Но я никогда не переставал мучить отца, просто… взял небольшой отпуск в Котлован. И раз уж ты завел разговор. Есть у меня идея, как испытать его терпение.              Заговорщицкая улыбка Сокджина насмешила Тэхена.              — Поясни.              — Нарушим правило гостеприимства. Если ты думал, что я позволю ему отправить тебя в крыло для гостей или к Саймону в камору, то спешу разочаровать. Ведь пока я в этом доме, ты не просто гость, ты со мной. Ты целиком и полностью принадлежишь себе. Ты ровня мне, значит, ровня и ему, и Янгджину. Хотя нет, ты лучше их всех! Пусть старик не задирает нос.              Тэхен хотел ответить, но слова застряли в горле. Он просто кивнул, отводя взгляд. Ни Джувон, ни Хёнджун, ни Янгджин никогда не считали его ровней. Поэтому так тяжело слышать эти слова от Сокджина: Тэхен просто не выдержит, если и они окажутся ложью. Сложно поверить в истинный смысл таких сильных и смелых слов, когда тебя столько лет убеждали в обратном.              — Просто… Так забавно. Я пытался избавиться от связи с твоей семьей, а в итоге… В итоге стал к ней еще ближе.              Эмоции Сокджина смешивались в неясный коктейль, когда Тэхен смотрел на него из-под ресниц и говорил такие вещи. Щемило в груди от всех чувств, что он испытывал. Сокджин давно уже запутался в словах и смыслах, а потому понадеялся, что Тэхен и сам все поймет правильно. Поймет, что, как бы ни было, он не сможет отказаться от своей крови, что корни есть корни, но при этом на самом деле не хочет выбирать между Тэхеном и семьей, какая бы она ни была.              И Тэхен понимал. Молча смотрел на Сокджина, улыбался уголками губ. В глубине темных глаз Сокджин видел невысказанное, тяжелое. Хотелось помочь Тэхену избавиться хотя бы от части его ноши. Хотелось быть рядом и подставить плечо. Быть вместе. Даже если придется стоять лицом против всего мира.              — И все же ты прав, — вздохнул наконец Сокджин, чуть отстранившись. — Нам надо отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что в ближайшие дни, благослови, Господи, душу нашего общего друга, покой будет только сниться.              Мысленно обратившись к Хосоку, Тэхен понадеялся, что тот уже знает, что будет делать. Или не будет.              — Кстати, я за день так ничего и не съел, — вспомнил Сокджин, потерев урчащий живот.              — Стало быть, ночной набег на кухню в силе?              Сокджин посмотрел на Тэхена со всей теплотой, которая в нем была, и кивнул.              — Пойдем разными коридорами. Кто попадется Саймону, остается без пудинга.              Во взгляде Тэхена промелькнул азарт.              — Идет!             

***

             После набега на кухню Тэхен вошел в спальню Сокджина так осторожно, будто ступал на вражескую территорию. За годы жизни в особняке он бывал здесь дважды. Первый раз заглянул из любопытства и тут же убрался подальше, а второй раз — когда рыдал и извинялся, пока Сокджин в молчаливой ярости собирал котомку вещей, прежде чем покинуть Столицу по наказу отца.              Спальня была обставлена старомодно: все в королевских пурпурно-бардовых оттенках, как дань прошлому, должно быть. Тэхен вспомнил, что комната бывшей хозяйки была в таком же стиле, и сложил два и два. Мамин сын, даже вкусы схожи. Однако Сокджин здесь ночевал не так уж и часто, пропадая с Хосоком где-то в городе.              Большая кровать. Даже слишком. По аскетичным меркам Тэхена на ней поместилось бы человек пять-шесть, если лечь впритирку. Тэхен подумал, что он Сокджина на такой кровати может потерять.              — А я думал, у нас в квартирах большие матрасы.              Сокджин тихо хмыкнул, включив ночники, которые лишь слегка разбавили темноту. А повернувшись, увидел, что Тэхен так и остался стоять посреди комнаты в нерешительности. Изучал пути отступления?              Улыбнувшись, Сокджин подошел к нему, но Тэхен, смутившись, непроизвольно сделал шаг назад. Замерев на расстоянии, Сокджин даже в полумраке увидел, как отчаянно он покраснел. И вдруг вернулся обратно к двери, чтобы запереть на щеколду и прижаться спиной к лакированному дереву в поиске опоры.              — Что не так? — вкрадчиво спросил Сокджин. — Ты можешь мне сказать. И мы выгоним всех монстров из каждого угла этой комнаты, если думаешь, что они здесь есть.              Тэхен улыбнулся: его позабавило, с какой непоколебимой серьезностью вдруг заговорил Сокджин. Словно речь тут не о травмах, а о спасении мира. Но была ли разница такой уж существенной? Не стал ли один для другого миром, который стоил спасения и любой жертвы? Тэхен даже мысли не допустил, что Сокджин издевался. Говорил он, не обвиняя ни в чем, говорил вовсе не о сказочных чудищах, а о вполне реальных страхах, с которыми Тэхен боролся из раза в раз. Как когда дрожал, лежа рядом, и не знал, что с ним, как собраться, как расслабиться. Когда все же вырвал победу отчаянным поцелуем.              — Просто в этом доме я так редко улыбался и так много оборачивался. Здесь я был лишь красивой коллекционной куклой, которую на самом деле очень легко заменить. Я каждый день пытался предугадать, что должно случиться, чтобы Хозяин наконец наигрался. И как мне этого избежать. Я хотел домой, но одновременно с этим боялся лишиться того, что обрел: роскошь, образование, работу, друзей… Какая-то темная часть меня, с которой я познакомился только в Столице, не хотела возвращаться в пыль Котлована.              Тэхен никогда и никому этого еще не говорил. Оно гнило внутри и наконец показалось.              — Именно из-за этой стороны моего «Я», я трусливо просидел в твоей конторе годы, прежде чем решиться… прежде чем простить себя за слабости и страхи, принять несовершенство. И опоздал, потому что мама и папа оказались мертвы. Однако я, наверное, все же не совсем пропащий, раз судьба оставила мне брата и его семью…              Сокджин молчал. Он посмотрел на Тэхена, и в этом взгляде не было жалости, только какая-то тихая, почти болезненная нежность. Переведя дух, Тэхен продолжил:              — Но остается еще кое-что. Страх, который мешает при виде тебя не думать о том, что я же и разрушу все своими руками.              Он посмотрел прямо в глаза Сокджина.              — Больше всего я боюсь, что, доверившись, пойму вновь, что меня использовали. Что видели во мне не человека, не Ким Тэхена со всеми его сложностями, надломами, шрамами, а отражение собственных ожиданий… Куклу ли, прислугу, украшение, приз, сокровище… или солнце.              Сокджин невольно задержал дыхание.              — Можно ли меня любить со всем этим?.. Я хочу считать, что да, но на самом деле думаю, нет. Это не поддается логике, я понимаю. Но ничего не могу поделать, поэтому все эти годы каждый раз, как в моей голове появлялась крохотная мысль о том, что я не про принятие, а про корыстные или эгоистичные цели, я тебя отталкивал. И боюсь однажды оттолкнуть так, что больше ты не попытаешься.              — Ты прав, — вдруг тихо сказал Сокджин, все же перебив. — Я видел в тебе солнце. Но видел и другое. Того, кто борется, кто помогает, переживает и любит всем сердцем, несмотря на то что в природе людей подводить и разочаровывать. Вот каким я тебя вижу. Несмотря на тьму, которая есть в каждом из нас, ты все еще мое солнце.              Тэхен заламывал руки, кусал губы и пытался спрятать взгляд, но Сокджин спокойно находил его.              — Я вижу свое солнце даже когда оно среди черных туч. Знаю, что оно есть, даже когда прячется за горизонтом, и наступает холодная ночь. Я все это знаю, вижу и принимаю в тебе. Все несовершенства. Просто… тебя.              До зуда в пальцах он хотел преодолеть эти жалкие метры «между» и коснуться, помочь побороть тремор, доказать свою правду. И это была бы ошибка. Тэхен уже раз просил доверить контроль ему. Сокджин уже обещал. Поэтому просто стоял на месте и говорил:              — Я приму любое твое решение, любое движение, желание и нежелание, Тэ. Если нужно будет повторять это как мантру, только намекни. Одно слово, и я уже никогда не остановлюсь, — улыбнулся он. — Знаю, ты не поверил мне в гостиной. Я повторю столько раз, сколько нужно. Ты больше не прислуга. Единственный, кому ты принадлежишь, это ты сам.              — Я хочу в это поверить, но…              Сокджин распутывал клубок внутри Тэхена, медленно, бережно, правильно, четко озвучивая свои желания, дав Тэхену возможность их услышать и осмыслить. Поверить в их простоту и искренность.              — Я хочу, чтобы мы стали друг другу еще более особенными, но знаю, что будет, если попытаемся слишком резко. Я хочу этого, потому что выбрал тебя. Не красавца из личного сопровождения отца, не фотомодель, не образованного юношу, не украшение светского вечера, не прислугу, которым можно так легко воспользоваться, не запуганного и благодарного парня, не трудности в виде сурового и недоступного тренера. Я выбрал тебя, того, кто был внутри. Выбрал, когда и сам не ожидал. Когда ты уехал, когда услышал твой голос в передатчике, когда ты взял меня за руку.              Сердце Тэхена разрывалось. Хотелось спрятаться от такой правды, заползти в раковину. Но парень понимал природу этого желания.              — Не хочу сделать тебе больно, не хочу мучить. Это то, что я пока не контролирую. Всю жизнь решали за меня. Я тоже хочу хоть что-то выбрать сам. Хочу выбрать тебя и не ошибиться. Хочу выбрать тебя на своих условиях. Хочу выбрать тебя и послать страхи, которые могут мне помешать, куда подальше. Я не хочу просто быть рядом. Я хочу, чтобы между нами не осталось ни одного барьера, ни одной мысли «а что если…». А что если он тронет меня, а я запаникую. А что если посмотреть или сказать как-то не так. Я не хочу искать подтекст, двойные смыслы в действиях. Я не хочу задумываться, прежде чем дотронуться. Не хочу, чтобы обо всем этом задумывался ты. Но еще больше я не хочу ассоциировать тебя с твоим братом и теми людьми, которые однажды смотрели на меня с умыслом. А для всего этого я пока не готов отпустить себя полностью.              Тэхен посмотрел на как никогда серьезное лицо Сокджина и снисходительно улыбнулся:              — Кивни, если понял.              И он кивнул, отмерев.              — Как я могу тебе помочь?              Тэхен вновь покраснел, прикрыв веки и оглянувшись на дверь. Но отступать он уже не хотел.              — Помоги привыкнуть к тебе… по-новому.              Задумавшись, Сокджин уточнил:              — То есть?              Тэхен боялся отойти от двери и упасть без подпорки за спиной. Выглядел он как забившийся в угол щенок. Но в глазах этого щенка был огонь из эмоций. И любви там было хоть отбавляй.              — Я… Я хотел тебя попросить… Хотел попросить тебя раздеться. Для меня.              — Ты… — Сокджин оторопел, чуть нахмурившись. — Ты хочешь посмотреть на меня?              — Не совсем. Хочу привыкнуть. Я ведь даже не до конца уверен…              Он резко замолчал. Было тяжело. Сокджин это видел, а потому попытался разрядить атмосферу в привычной манере:              — Ну, щупалец или еще чего у меня нет, так что…              Тэхен прыснул в кулак, не сдержавшись, а Сокджин улыбнулся. Напряжение чуть спало. И просьба начала ощущаться как что-то очень-очень личное, доверительное и теплое. Сокджину не составило бы труда это сделать для него.              — Если тебе это нужно, то я не против. Что думаешь насчет того, чтобы сегодня мы ограничились тем, что просто поспим рядом, только я буду… без одежды?              Тэхен почти сразу кивнул. Может, ему все же не хватало смелости посмотреть на Сокджина в открытую. Может, он действовал на опережение. Как птенец, который, чтобы полететь, прыгает в пустоту из гнезда. Но может, это была терапия и смелый шаг вперед. Это было не только лично для Тэхена, но и для будущего, где они могут быть вдвоем.              Постепенно — не означает вечно. И то, что Сокджин это понял, не отступил, не засомневался, не начал заваливать тупыми вопросами, а просто принял, почти довело Тэхена до слез.              Сокджин кивнул сам себе и, ободряюще улыбнувшись Тэхену, погасил ночник. Через пару мгновений Тэхен выхватил взглядом его силуэт, подсвеченный огнями фонарей во дворе. Лишь очертания, но этого хватило, чтобы сердце забилось чаще, когда Сокджин разделся и залез под одеяло.              — Тэ. Всю ночь у дверей не простоишь.              — Да, сейчас…              Тэхен остался в домашних штанах и юркнул к Сокджину. Тот сперва лежал на спине, не ощущая особой неловкости, было скорее непривычно, он не помнил, спал ли когда-нибудь обнаженным. А затем повернулся к Тэхену лицом. Они посмотрели друг на друга в темноте, сохраняя дистанцию. Тэхен так сжал подушку пальцами, что казался напуганным. Сокджин медленно, на свой страх и риск, подсунул ладонь под его пальцы, высвобождая бедную подушку из хватки. Стоило коснуться руки Сокджина, как Тэхен выдохнул и коротко улыбнулся, переплел их пальцы.              — Так говоришь, из обитателей этого дома больше всего бесил тебя я?              Тэхен фыркнул.              — Да. Но раздражение, которое я к тебе испытывал было таким приятным. В смысле… Среди постоянного страха, паранойи и тоски — эмоций, которые тебя жрут, раздражение и злость казались такими живыми. Такими…              — Приятными?              — Что-то вроде. Мне нравилось пакостить тебе. Это было как отдушина, особенно учитывая, что ты вел себя по отношению ко мне довольно противно и высокомерно.              Сокджин посмотрел на него снисходительно.              — Это потому что я чувствовал то же самое. Бунтовал. Пусть и погромче тебя. В этом доме все из-за меня готовы были выть.              В полумраке послышался негромкий бархатный смех, и это было лучшее, что Сокджин слышал за день. Он улыбнулся, отнял свою руку и кое-как дотянулся до лица Тэхена, коснувшись щеки. Сердце дрогнуло, когда парень поддался прикосновению. Подушечки пальцев коснулись краешка улыбки.              — Тебе правда нравится в Котловане? — вдруг спросил Тэхен. — В мире лишений. Пыли и жары. Металла и крови.              — По описанию не сильно отличается от Столицы. В Котловане все хотя бы честно. Ну… За исключением рынков в Сборщиках. В первые годы меня постоянно обсчитывали.              Тэхен снова рассмеялся. Спазм в груди отступал, сменяясь странной, почти дурманящей легкостью. Тяжелые мысли сейчас рассасывались, пусть и обещали вернуться. Рука грела щеку, невесомо поглаживая, как котенка, не привыкшего к такому.              — Но мне правда там нравится. Нравятся вызовы, трудности. Нравилось палящее солнце, пусть я редко гулял по улицам, нравился простор. А еще больше мне начало нравиться там, когда в моей жизни вновь появился ты. Мне нравилось заботиться о тебе. И получать твою недовольную заботу в ответ.              — Эй! В последнее время ты вел себя так, будто сам не проживешь. Бытовые дела не для нашего высочества.              — Мое высочество работало так, что денег теперь хватит на безбедную жизнь в Котловане.              — Не в Столице? — тут же зацепился за его слова Тэхен.              Вздохнув, Сокджин вновь перевернулся на спину, из-за чего пришлось отнять руку, и Тэхен невольно потянулся в попытке вернуть прикосновение.              — Я надеюсь, что все образуется, и мы вернемся. Сборщики нуждаются в нас так же, как мы в нем. Но отец и его наследство… Кто ж знал, что братья разочаруют его сильнее, чем я.              — А я всегда знал, что ты был его любимчиком.              Сокджин кинул на него недовольный взгляд.              — Не хочу говорить об этом. Все решится, так или иначе. Будем думать потом. Лишь бы только…              Тэхен заметил, что Сокджин специально не договорил, смутившись.              — Что?              — …да это я так.              — Говори, Ким Сокджин, не зли меня.              Смешок. Пауза. Вновь взаимные взгляды.              — Лишь бы только ты согласился быть со мной. По-настоящему. Не только как соседи с общим прошлым, не только как… друзья. Мы же друзья?              Тэхен кивнул зачарованно. Сердца стук почти заглушал то, что говорил Сокджин. А тот смутился еще больше, вспомнив, что лежит сейчас в чем мать родила, и серьезности это не добавляет. Его успокаивала лишь метафора о том, что он сейчас обнажен душой и телом, и это делает слова весомее, а момент значимее. От монолога в своей голове хотелось истерично рассмеяться. И кажется, Тэхен думал о том же.              — Ты хоть понимаешь…              — Да. И все равно я серьезно. Я хочу быть с тобой, Ким Тэхен. Несмотря ни на что. Даже если Столица рухнет однажды обратно в Котлован.              Секунда. И они рассмеялись.              — Можешь… — Тэхен скромно улыбнулся, — можешь подвинуться ближе?              Теперь было легче дотянуться.              — Можно?              — Да.              Тэхен обнял его за шею, Сокджин, перекинул руку через его талию, коснулся стопой холодных ног. Уютно. Глаза закрывались.              — Я согласен.              — Что? — Сокджин огляделся в его лицо, пытаясь отыскать доказательства, что ему послышалось.              — Сказал, что согласен. Тоже хочу быть с тобой. Рискнуть. Даже если в итоге ничего не…              Палец внезапно прижался к губам, Сокджин посмотрел строго.              — Ни слова больше. Самое важное ты уже сказал. Передай своей тревоге, чтобы закрыла рот, хотя бы перед сном.              Улыбнувшись, Тэхен двинулся вперед. Сокджин вовремя убрал палец и принял от него почти целомудренный поцелуй. Это было громче слов. Тэхен не знал, что и как будет между ними завтра, но сейчас он был здесь. Он сделал выбор. И Сокджин не подвел, понял, поддержал. Этого было достаточно.             

***

             Глубокая ночь, а он все сидит на балконе, разглядывая темные силуэты гор. Где-то позади, за стенами особняка, безучастная к чужим бедам Столица делает вид, что спит. Но все знают, что на самом деле города никогда не спят.              Кутаясь в плед, Чимин смотрел в небо, в котором уже не было парящего города. Он выискивал звезды, потому что Хосок однажды сказал, что небо Столицы тоже красивое. Но сегодня видимо мешал приглушенный свет из комнаты. Тишина впервые была настолько неестественной и густой, что, казалось, ее можно потрогать. Именно поэтому он не мог заснуть. Совсем не из-за Хосока. Совсем не из-за того, что Чимин, считая себя жалким, все равно ждал его, гадая, придет или нет.              Дверь в комнату открылась бесшумно. Потому Чимин немного вздрогнул, когда Хосок опустился в соседнее кресло. Выглядел механик вымотанным, он сразу растекся как масло и, сняв очки, прикрыл глаза, шумно выдохнув. Хосок чувствовал на себе взгляд, но ничего не предпринимал.              — Что будет завтра? — вдруг спросил Чимин, несмотря на то, что уже не надеялся выведать подробности разговора с Джувоном. Особенно от Хосока.              Он искоса посмотрел на Чимина, положил руку на столик между ними, занял пространство, не хотел казаться слишком забитым и скованным.              — Завтра мы перестанем быть партнерами… как только найдется команда, которая не пошлет тебя в первые пять минут.              Вспомнив знакомство с Тэхеном, Чимин печально улыбнулся и постучал пальцами по столешнице. Хосок наблюдал за ним.              — Ты только не капризничай там, — лениво улыбнулся механик, — выбери кого-нибудь себе.              — Ничего не обещаю. Планка завышена.              Легче ли было вот так отшучиваться теперь? Нет, конечно нет. Но они оба устали от криков и разборов полетов, устали напрягаться, прятаться, играть роль.              — В любом случае это бы произошло, потому что я больше не могу ходить на твои бои. Я потерял контроль над своими эмоциями. Это была цена за возможность быть с тобой, оберегать, когда нужно, видеть, как ты улыбаешься. И, поверь, это соразмерная цена.              Чимин медленно повернул голову. Взгляд тяжелый, почти злой.              — Погоди, я только допер… для тебя было опасно, когда сердце начинало работать быстрее? — голос ровный, но натянутый, как готовая лопнуть струна. — Я, конечно, не слишком умный, но могу понять, когда именно может ускоряться пульс. Ты мог откинуть ласты в любой момент, когда мы…              Он не договорил, не смог. Тяжело было думать о таком. Хосок улыбнулся, вновь уставившись на свои руки.              — Это даже немного смешно.              — Это ни хера не смешно.              — Ладно, — вздохнул механик. — Если тебя это утешит, на самом деле даже когда мы занимались сексом, мой пульс оставался в пределах малых колебаний. Единственное чувство, которое я так и не сумел научиться контролировать, это страх.              — Но как тебе удается?              — Это довольно просто, если сосредоточиться и правильно дышать.              Чимин не прокомментировал, пересматривая свои воспоминания, все те разы, когда он задумывался о том, что Хосоку не хватает эмоций, что он играет. Теперь понятнее. Но где же во всем этом его настоящий и живой механик? Сильно ли он отличается от того, которого знал Чимин?              — Не помню, объяснял ли ты когда-нибудь, но… Почему Лучик?              Хосок удивился этому вопросу, но рад был немного сменить тему. Он подвинул свою руку поудобнее и начал:              — Потому что ты ощущался как глоток свежего воздуха под раскаленным солнцем Котлована, которого мне не хватало. Ты напомнил мне Либа и в тот же момент заставил позабыть. Не о нем, но о темных чувствах. Оставил только светлое в голове. Поэтому — Лучик. И никак иначе. Твое упорство, борьба за дорогих людей, стремление помогать вдохновили меня. И я захотел хотя бы раз перед смертью попытаться стать человеком, а не только таковым зваться. Я понял, что в моих силах помочь тому, кто этого заслуживал. И уже не сумел избавиться от этой идеи.              Хосок наконец набрался смелости, чтобы окончательно повернуться к Чимину и посмотреть в его глаза.              — Да и контракт я намеренно составил такой, чтобы после моего ухода ты ни в чем не нуждался.              Выслушав, Чимин ответил тихо, почти спокойно:              — Ты пытался оставить след на этой земле, вкладывал в меня смысл своего существования, делал из меня живое наследие? Самомнение у тебя, Хосок, неебическое просто.              Хосок прикрыл глаза и улыбнулся.              — Люблю, когда ты ругаешься. Такой честный.              — А ты лжец.              — Это не мешает тебе со мной спать.              — Заткнись.              — Сам заткнись.              Они замолчали, убедились, что кругом все еще тихо. И Хосок все же произнес:              — В итоге я получил даже больше. То, что не заслужил. А еще ты прав… я видел в тебе возможность создать что-то… хоть что-то… оставить после себя не только разруху и смерть. Но это все тоже от гордыни. И мне было мерзко, но уже я не мог отказаться. Встреча с тобой перевернула в моей жизни все с ног на голову.              — Только без шуток про ноги.              — Вверх тормашками?              — Годится. Но давай честно, если бы у меня все же не было протезов, ты бы на меня даже не взглянул.              — Конечно, нет. Я бы выбрал Чонгука.              Чимин не выдержал, усмехнулся, ругая себя за то, что поддался, всегда поддавался. Бросил ему, качая головой:              — Ты невыносим… Что бы я сейчас ни сказал, будет похоже на манипуляции, — произнес он, качая головой. Помолчал секунду, будто хотел остановиться. Не смог: — Почему ты готов умереть ради памяти Либа, но не готов ради этого же жить? Выбираешь путь наименьшего сопротивления? Это на тебя не похоже. Какова вероятность, что мне удастся доказать тебе… что ты нужен. Жизненно необходим. Что ты можешь простить себя. Что ты можешь быть счастливым и искупить то, что считаешь требующим искупления.              Хосок ответил не сразу, размышляя, стоит ли вообще говорить, стоит ли давать Чимину повод к тому, чтобы он, как и Тэхен, начал отговаривать, торговаться. Стоит ли давать рычаги давления человеку, который сам таким рычагом и является.              И все же он не мог больше молчать, не после сегодняшнего, не с Чимином. Когда молчание затянулось и все этим сказало, Чимин посмотрел на Хосока вопросительно, и тот, вздохнув, сдался и пересказал суть разговора. К концу брови Чимин поднялись так высоко, что скрылись за челкой.              — Так что, отвечая на твой вопрос... Вероятность очень… очень мала.              — Но она есть.              Ладонь Чимина на столе задела пальцы Хосока, и парни замерли. Опустив взгляд на их руки, лежащие в сантиметре друг от друга, Чимин медленно, почти с опаской, обхватил его мизинец своим. Дернув уголками губ, Хосок подтащил его ладонь ближе и, накрыв своей, переплел пальцы.              — Счастливый финал не для таких, как я.              — Но разве ты недостаточно страдал?              — Бывает ли страданий достаточно?              — Ты должен простить себя.              Хосок сжал его пальцы, вздохнул.              — Вот в этом и заключается сложность. Иногда я думаю, что готов простить всех, но только не себя.              — Ну и как тогда… Как ты себе это вообще представляешь?              — Не знаю. Лягу в больничку и попрошу покоя. Думаю, мне датут спокойно умереть, чисто из уважения к профессии. Врачи не учитывают обычно, что их клятвы бессильны перед отсутствием денег и скаитрума.              — Но Джувон предложил…              — Ты лучше всех знаешь, почему мне трудно принять такое.              — Трудно. Но не невозможно.              — Это клетка.              — А ты вольная птица… Я помню. И тем не менее, чем не способ отплатить? Или в буквальной клетке — тюрьме — лучше? Я уже говорил, ты ищешь искупления, но не там.              Хосок молчал долго. Смотрел в покрасневшие глаза Чимина и чувствовал сильнейшую в своей жизни боль, какую не ощущал, даже когда его пытали, даже когда умирал Либ. Эта боль переламывала ему хребет и вспарывала душу, переделывала. Этот человек его переделывал, перекраивал, прямо как однажды перекроили Чонгука. Это адски больно. Но эта боль была не так сильна, как то, что Хосок чувствовал к Чимину и наоборот.              — Если бы я мог…              Со вспышкой бессильного гнева Чимин подумал, что Хосок может все, просто не хочет. Но это было глупо, это были капризы, поэтому он ничего не сказал. Все, что Чимин мог сделать в этой ситуации, это быть с ним как можно дольше.              — Я на твою могилу ходить не стану.              — Уже есть одна. Думаешь, приходит кто?              Вновь тишина. Но вдруг Чимин вспомнил: чертежи в комнате, ночи за верстаком и холодные руки, которые он согревал своими, прямо как сейчас.              — Я видел чертежи и какие-то странные наработки в твоей комнате. Сперва не понял, что это, но теперь... Это и было новое сердце, да? Ты все это время работал над ним.              — Я не знаю, зачем создавал его до сих пор. Наверное, из спортивного интереса. Просто... хотел закончить.              Чимин посмотрел на него спокойно. Не стал спорить. Не обвинил в очередной лжи. Подумал лишь:              «Ты собирал себе сердце, потому что на самом деле хочешь жить… И я хочу, чтобы ты жил.»              Хосок смотрел на него долго. Чимин не отводил взгляд.              — Ты… подсев ко мне в клоповнике Юнги, сам того не понимая, стал для меня надеждой. Я тоже тогда этого не понимал. Ты вел меня вперед, меняя к лучшему. Гораздо лучшему…              Говоря это, Чимин и не думал смеяться ся, особенно когда видел в глазах Хосока то, что онм никогда не умели говорить вслух.              — Если ради встречи с тобой мне пришлось потерять ноги, то… я не жалею. Понимаешь? Вот что я хочу сказать.              Хосок поджал губы, напрягшись. На бледных щеках отчетливо прорисовывался румянец. Ладонь Чимина вспотела, но Хосок продолжал ее держать.              — Так ты не злишься на меня?              — Я безумно зол. Но злость самое никчемное чувство из тех, что я испытываю к тебе.              Хосок хитро улыбнулся.              — Самое большое — это жалось, да?              Механик посмеялся, но Чимину его шутка не показалась смешной. Беспокойство нарастало. Руку Хосока отпускать казалось опасным для чьей-нибудь жизни. Он сильнее сжал холодные пальцы. Громкие слова рвались из него, но упирались в стиснутые зубы. Горько и больно. Это все, что приходило на ум, когда он видел Хосока. Горько и больно. Так механик себя чувствовал все это время?              — Эй, Лучик… Не надо…              Чимин только сейчас понял, что плачет, а Хосок утирает его едва заметные слезы так быстро, словно пытается представить, что вовсе их не видел.              — Ты такой мудак, Хосок. Я таких, как ты, никогда не встречал. И вряд ли встречу.              — Дай бог, не встретишь, — нервно усмехнулся механик.              Чимин фыркнул и засмеялся.              — Под конец жизни все же уверовал?              — Просто дразнюсь.              Хосок посмотрел ему в глаза так ласково, что на секунду все позабылось. Вновь воцарилось молчание. Сил ни на что не осталось, а впереди — неизвестность. Не лучше ли лечь спать.              Отняв свою руку и поднявшись, Чимин махнул Хосоку и вошел в спальню. Скинув с себя плед, он уселся на кровать, собравшись снимать протезы. Хосок остановился на пороге, выглядя при этом почти робко. Но Чимин уже ему не верил.              — Если не собираешься оставаться, лучше сразу уходи.              — А ты предлагаешь остаться?              Метнув на Хосока недовольный взгляд, Чимин вернулся к протезам, но руки не слушались.              Хосок хмыкнул и, увидев потуги Чимина, опустился перед ним на колени, отведя его деревянные руки.              — Позволь мне.              Чимин замер, завороженно наблюдая. Эта картина будила добрые воспоминания. Пальцы вдруг сами зарылись в волосы Хосока, и тот растерянно поднял взгляд. Чимин, наклонившись, поймал его губы своими. От неожиданности парень промычал в поцелуй, а Чимин потянул его за ворот на себя, заваливаясь на спину.              Оказавшись над Чимином, Хосок уперся ладонью в его грудь и, отстранившись, усмехнулся. Однако встретив ответный взгляд, Хосок перехотел улыбаться.              — Оставайся.              Механик посмотрел в ответ ласково и снисходительно, погладил его по щеке. Чимин льнул к руке как доверчивый зверек, несмотря на ее холод.              — Мне нужно проверять сердце по ночам. Не хочу будить.              От знания, что Хосок уходил по этой причине, стало легче, но ненамного.              — Буди. Пожалуйста, буди.              Поразмыслив, но не найдя ни единого аргумента против, Хосок улегся рядом, так и не сняв его протезы. Чимин сам стащил с его лица очки, отказавшись отпускать даже на пару секунд. И тем не менее, засыпая, не держал. Привык уже, что Хосок уходит. Сам механик жалел о такой его привычке, но вряд ли мог бы с этим что-то поделать.              Спустя пару тихих минут и глубоких размышлений, которые обещали бессонную ночь, Хосок вдруг раздраженно откинул все лишнее прочь и все же придвинулся ближе. Накинув на них плед, он уткнулся носом в шею Чимина, закрыв глаза. В конце концов это могут быть его последние дни и вряд ли их сон будет настолько крепким, что жаль станет прерывать посреди ночи.              Когда Чимин обнял его, прижав себе и горячо выдохнув в макушку, Хосок из ускользающего сознания выхватил жалкую мысль о том, что в качестве последнего момента своей жизни хотел бы запомнить именно это.