Коридор от моря к небу

Этот день наступил, и Джеймс бы слукавил, сказав, что ничуть не встревожен. Он привык. К тишине леса, к размеренному укладу и спокойствию, которыми отличался каждый проведённый здесь день. К неторопливым прогулкам вокруг домика, когда подмерзающие руки хочется спрятать поглубже в карманы, курить, опасно держа сигарету одними губами, бродить без определённой цели и думать. Влюбился в уединение, которое преподнесла ему жизнь в лесу, и теперь терзался искушением не отказываться от подарка. Но нет, это было бы эгоистично. Он понимал, что Джереми всерьёз озабочен предстоящей работой, а перспектива остаться только бы помешала его планам. Джеймс и без того чувствовал себя немного виноватым за то, что так долго держал Джеззу при себе. Правда, и по возвращении в Англию у него будет возможность укрыться от общества, но это будет совсем не то. Он понимал, что ничто и нигде не будет также, как здесь. И, быть может, эта невероятная душевная гармония навсегда останется воспоминанием на фоне диких канадских пейзажей. Он стоял возле дома, глядя на озеро, растянувшееся до самого горизонта, и на гигантские сосны, которые замерли, словно охраняющие его часовые, у кромки воды. Утренний воздух был чист и свеж, такой немного колет лёгкие, когда вдыхаешь полной грудью, но сейчас это было неважно — он прогонял прочь ворчливый тёмный голос, заискивающе шепчущий что-то глубоко в подсознании, и это было необычно, ведь сегодняшний день был последним в лесном раю. Джеймс вышел на улицу проветриться ненадолго — всего несколько минут, чтобы привести мысли в порядок. С первых же мгновений после пробуждения он почувствовал, как разрастается тревожность, и сейчас продолжал идти вперёд, ближе к берегу, стараясь сосредоточиться и вспомнить упражнения, которым его научила одна женщина из Бирмы. Вдох, задержать дыхание на несколько секунд, выдох. Он повторял это, пока голова не стала лёгкой, а мысли не потекли спокойно и безмятежно, как вода, тихо плескавшаяся о берег. Незначительное беспокойство ещё колыхалось поодаль, но теперь его можно было держать под контролем. В то утро Джереми разбудил его поцелуем, нежным и невинным соприкосновением кожи на заре. Мягкое царапанье зубами по нижней губе, скольжение рукой по равнине широкой спины — это воспоминание горело внутри, как огонёк, опаляя приятным жаром солнечное сплетение каждый раз, стоило воскресить его в памяти. Он был так одурманен, что мог с уверенностью сказать, что это был первый раз в жизни, когда Джезза явил ему своё неповторимое изящество. Хорошо, может, изящный Джереми — сам по себе оксюморон, но и изящество, пожалуй, было не совсем верным словом. «Невыразимо прекрасен» было максимально подходящим описанием, которое смог выдать его не до конца пробудившийся разум, и в каком-то плане… это было неважно. С некоторых пор он отучил себя от попыток определить Джереми, запечатлеть его и повесить в рамку, словно замерший в вечном мгновении портрет, и всё же причуды и образ мыслей этого человека продолжали привлекать, наполняя новыми красками то забвение, в которое постепенно начала скатываться его одинокая жизнь. И эти новые оттенки пролили свет и на страдания Джереми, словно до всего произошедшего он был слепцом. До того, как Джереми появился у него на пороге, была только жгучая ярость и боль, настолько глубокая, что казалось реальной раной его тела. Тогда они оба были потеряны, блуждали в зыбучих песках, затягивавших в свою стихию сильнее, чем сила воли и стремление к борьбе могли стерпеть. Джеймс знал — они оба пережили страдания, и теперь их долг тьме был уплачен сполна. Сделав последний щекочущий лёгкие вдох, он повернулся и направился к дому, сквозь кухонное окно которого в утренние сумерки пробивался тусклый свет; он манил его, как луч маяка зовёт моряка, приглашая вернуться в тепло постели и крепкие объятия Джереми. Боже, как он будет скучать по этому месту.

* * *

К обеду основная часть вещей была собрана, а вопросы, связанные с возвращением в Англию, решены. Джереми постоянно наблюдал за Джеймсом и видел его задумчивость. Взгляд синих глаз блуждал отстранённо, словно разум застилала дымка, отстраняющая мысли от сиюминутных забот. После стольких лет не составляло проблемы определить, когда тот был взволнован, когда находился на грани полномасштабной панической атаки, угрожавшей выстроенному в голове спокойному, компульсивному миру. И вместо обычных приставаний Джереми держал безопасную дистанцию, приглядывая, и не создавал суеты. Когда утром Джеймс вернулся с улицы, он не сказал ни слова, забрался под одеяло и свернулся калачиком, пока не пришло время вставать и заканчивать сборы. Не сказать, чтобы Джереми не был готов к беспокойному поведению любимого. То его гневное воссоединение с коллегами в Бирме после третьей по счёту поломки крана, бессонная ночь после, когда он был готов разрыдаться, решая одну нерешаемую проблему за другой. Под объективы камер никогда не попадали его дрожащие, как осиновые листки, руки, когда случались плохие дни. Как и то, что Ричард в такие моменты, видя Джеймса пугающе тихим и замкнутым, старался незаметно скрыться, тем самым оставляя на Кларксона необходимость принести тёплый чай и бутерброды. Иногда Джереми не получал никаких известий по нескольку дней — ни сообщений, ни писем, ни звонков, ничего. Однажды после такого застоя Джеймс постучался к нему глубокой ночью, замёрзший, с красным румянцем на щеках и сногсшибательным запахом алкоголя изо рта. Джереми не предал этому особого значения, списав на пьяную прогулку, но, когда история повторилась — во второй, затем в третий раз за месяц, начал волноваться. Всё прекратилось лишь тогда, когда пьяный Джеймс признался, что не мог вынести того, как его мысли накапливаются тяжёлым грузом на сердце, когда он остаётся надолго в одиночестве, и всепоглощающее отчаяние начинает его пилить. Он сказал, что беспокойство часто одолевает его, и Джереми ответил, что понимает.

* * *

Когда Джереми наконец-то закончил беспорядочно укладывать свои вещи, он сходил на кухню за бутылкой с водой и сел на край кровати рядом с чемоданом Джеймса, глядя, как мужчина заканчивает паковать одежду. Тот убирал одну рубашку за другой, аккуратно складывая их стопкой, но, когда всё было на своих местах, дрожащие пальцы замерли над застёжкой-молнией, не решаясь закрыть сумку и отставить её в сторону. В воздухе словно что-то лязгнуло, а Джеймс продолжал стоять неподвижно. Вот он — быстро понял Джереми — тот переломный момент, который поджидал их весь день. Джеймс прикусил губу и повернулся к нему с мольбой в глазах. Пронзительного взгляда стеклянных, влажно-голубых глаз было более чем достаточно, чтобы Джереми немедля вскочил, оказавшись рядом и нерешительно поглаживая спину. Беспокойство сбивало с толку, не давая понять, как стоит поступить, чтобы помочь, прогнать волнение прочь. Резко развернувшись, Джеймс обнял Джереми, уткнувшись головой в плечо. Его трясло. Джереми чувствовал эту дрожь, и сердце тревожно сжималось, пока руки крепче удерживали в руках мужчину. Да, иногда он забывал, что не все могли быть столь беспечными, и Джеймс отличный этому пример. Он вздохнул и положил руку на затылок, пропуская волосы сквозь пальцы и нежно поглаживая, пытаясь успокоить, пока Джеймс тихо плакал, оставляя на рубашке мокрые следы. «Солнце, хэй…» — Прошептал Джереми на ухо. — «Всё в порядке, посмотри на меня. Что случилось?» Джеймс не шевелился, продолжая прятаться в изгибе шеи, и Джереми позволил ему стоять так столько, сколько будет нужно, пока в конце концов тот не поднял голову, отводя взгляд. Уставился в пол, стараясь не смотреть в глаза любимому, и пряди волос упали на лоб, закрывая лицо. Джереми протянул руку, обхватил подбородок и аккуратно поднял голову. Когда Джеймс плакал, это было невыносимо больно, и случалось нечасто. Сперва он всхлипывал, стараясь удержать свои рыдания, но вот одна слеза вырвалась и скатилась по щеке, затем ещё и ещё, оставляя за собой на коже мокрые дорожки. Когда Джеймс всё-таки посмотрел Джереми в глаза, было понятно, что он едва держится, морщась от стыда, и чёрт, Джереми ненавидел это так сильно. Такой беспомощный, когда Джеймс нуждается в нём. Он убрал волосы со лба, заправляя их за уши, приобнял и попробовал снова: «Джеймс, любимый, что произошло?» Голос Джеймса был хриплый, грубоватый от слёз. «Джезза, прости, я не должен быть таким». — Тихо произнёс он, с отвращением покачивая головой. «Каким? Встревоженным?» Джеймс кивнул. Его кобальтовые глаза всё ещё были как бы стеклянные. Джереми скривился и сильнее обнял его, прижимая к груди, про себя обещая, что всегда будет любить этого человека всем сердцем, потому оно сжимается от боли при виде страданий Джеймса. «Всё будет хорошо, Джеймс, я обещаю. Мы со всем справимся, а если что-то не получится, мы обязательно разберёмся». — С мольбой сказал он, понимая, что лепечет, но продолжая подбирать нужные слова, которые должны помочь. — «Всё будет хорошо. Я не знал, что ты так беспокоился из-за того, что мы уезжа…» «Я просто… иногда не могу ничего с собой поделать, ты же знаешь, как я порой всё воспринимаю… Тревожность, она просто… как бы берёт надо мной верх». — Джереми сочувственно кивнул, и Джеймс продолжил. — «Мне просто правда… нравится здесь. Трудно отпустить, понимаешь?» — Смог выпалить он, прежде чем снова дать волю слезам, которые цеплялись за ресницы, прежде чем крупными каплями сорваться на пол. Джереми большим пальцем провёл по щеке и нежно провёл по подбородку. «Мы ещё вернёмся, я тебе обещаю. Совсем несложно добраться сюда, если почувствуешь, что нуждаешься в этом, понимаешь?» — Пробормотал он, касаясь пальцем нижней губы, прежде чем опустить руку. Теперь была очередь Джеймса согласно кивнуть. Он понемногу выпутался из объятий и сжал ладонь Джереми в своей, переплетая пальцы. «И, Джеймс», — снова заговорил Джереми. — «Если тебе нужен способ избавиться от тревожности, ну, знаешь, мы можем разобраться с этим… Я буду с тобой, и мы найдём лучший способ справиться…» — Пробормотал он нерешительно, словно колеблясь в своих словах и гадая, какой эффект они произведут. Уже это насторожило Джеймса, привыкшего к непоколебимой уверенности друга во всех его словах и поступках. Не хотелось, чтобы вокруг него ходили на цыпочках. «Да, думаю, это поможет. Боже, я чувствую себя такой размазнёй… Прости, Джез». «Не извиняйся. Потому я и здесь, чтобы разобраться с этой хренью, верно?» — Джеймс робко кивнул. — «Если бы этого не случилось, ты продолжал бы копить всё в себе, и рано или поздно это привело к взрыву и…» — Джереми хотел произнести то, о чём они оба знали, но остановился — не хотелось ворошить прошлое. Как и Джеймсу. Он вытер глаза тыльной стороной ладони и наклонился вперёд, целуя Джереми, который с готовностью ответил, приникая к нему тёплыми губами. «Я люблю тебя, ты знаешь… большой ты дурачок». — Шептал тот между поцелуями, чувствуя, как Джеймс впервые за день улыбнулся ему. Сердцебиение постепенно пришло в нормальный ритм, успокаиваясь после утренней перегрузки, и словно гора волнений упала с плеч. Оставалось надеяться, что Джеймс чувствовал себя так же. «Я тоже люблю тебя, Джезза. Всегда, несмотря ни на что». В этот самый миг Джереми в голову пришла идея. Немного сумасбродная, она и раньше посещала его голову, но мельком. А теперь она полностью сформировалась, заняв положенное место, и осталась там. Детали можно было обдумать и после. Но ясно было одно: как только они вернутся, он начнёт приводить эту идею в действие.

* * *

Пока они добрались до Международного Аэропорта Ванкувера, солнце завершило свой степенный, неуклонный путь по небосклону, только последние мазки огненно-охристого заката преследовали их, пылая в прорехах тёмных облаков, окутавших луну. Аэропорт был обычным, аэропорт как аэропорт, но всё же Джереми воспользовался возможностью и осмотрелся, а не сверлил взглядом дно бокала с джин-тоником, как в прошлый раз. К тому времени, как они дошли до зала ожидания, Джереми был на пределе, чувствуя слабую дрожь пальцев и фантомную тяжесть, свербящую изнутри жажду никотина, проникающего в лёгкие и наполняющего тело. Одного взгляда на Джеймса было достаточно, чтобы разглядеть и у него тягу покурить, и, не медля, он почти силком вытащил спутника через ближайшие двери, на ходу вытаскивая пачку и зажимая между зубами сигарету, краем глаза замечая, как синхронно те же действия выполняет Джеймс. Первая тяжка заставила прикрыть глаза от блаженства, столь желанное спокойствие оцепило нервы, обволакивая это место под стеклянным козырьком, тянущемся вдоль всей стены, спрятанное от хаоса аэропорта, уютной тишиной. Джереми обернулся, взглянул на зал, и внезапно его охватило ощущение дежа вю. Он снова посмотрел на Джеймса. «Знаешь, Джеймс, это то место, где я был несколько месяцев назад. Вон там*». — Он указал рукой с зажатой между пальцами сигаретой вглубь зала, в сторону кучи кресел. — «Вон там я сидел, в том коричневом кресле у стены. Была несусветная рань, там было двое парней с ноутбуками, и я готов был просто утопиться в своём джине. Надеялся, что не совершаю вторую по глупости в своей жизни ошибку, а они просто торчали в своих MacBook'ах, как будто ничего больше не существовало». Джеймс мягко улыбнулся ему, но Джереми не заметил, задумчиво глядя на зал ожидания. Он снова заговорил, тихо, словно обращался к самому себе. «Я был до смерти напуган, просто в ужасе. Вообще не помню, как садился на самолёт, просто… двигался, как на автопилоте. Всё было как во сне…» Несколько минут прошли в молчании, прежде чем Джеймс ответил, вырывая Джереми из прострации. «Может быть, и я рад, что ты это сделал». Джереми на мгновение замер и затем кивнул. «Да, я тоже рад». Он снова отвернулся, зажал сигарету губами и бессознательно потянулся к руке Джеймса, но тот отдёрнул её, и он нахмурился, не понимая, в чём провинился. «Мы на публике, Джезза, ты не должен этого забывать. Больше никаких прикосновений». Джереми вздохнул. Реальность больно ударила под дых. Он и забыл, что теперь они не могут просто касаться друг друга, не думая о последствиях, не уединяясь. Нахмурившись, он посмотрел на стоящего перед ним мужчину и в знак согласия поднял взгляд к небу. Проклятье Джеймса было в его разумности. «Да, да, окей, держу руки при себе». — Подтвердил он, делая шаг назад, выразительно вскинул брови и поднял ладони, словно сдаваясь. Джеймс закатил глаза, приготовившись возразить, но Джереми не позволил. «А теперь послушай, Мэй. Мы одни в зале ожидания поздно вечером, и уверен, если я подержу тебя за руку несколько секунд, мир не рухнет». — Он умолк, но тут его вдруг осенило. — «А может, лучше…» Выкинув бычок со ступеней, где они стояли, Джереми шагнул вперёд, схватил Джеймса за ворот пиджака и страстно поцеловал. Прикусил нижнюю губу, вызвав тихое постанывание, нежно провёл по больному месту языком, и его внутренний альфа-самец довольно заурчал от гордости. Джеймс чувствовал, что теряется, утопая в поцелуе, и всё сильнее его охватывает желание в эти секунды блаженства опуститься на колени и доказать Джереми, что он может дать отпор, ещё как. Но мысль о том, где они находились, отрезвила, заставила прийти в себя, и Джеймс упёрся ладонью в грудь и мягким, но уверенным движением отстранил Джереми, спешно оглядываясь по сторонам; его приоткрытые губы стали опухшими и насыщенно-красными. Снова посмотрев на Джеззу, он приметил его хищную ухмылку и почувствовал, какие идеи плещутся в этой взбалмошной голове. Он постарался сдержать лёгкую волну дрожи, но Джереми так посмотрел на него исподтишка, словно пытаясь скрыть своё действие, что сразу стало понятно, что он всё заметил. «Ты болван, ты в курсе?» — Отрезал Джеймс, играя нотками невсамделишного гнева. Он вытер рот тыльной стороной ладони и стряхнул потухшую сигарету, поглядывая на то, как Джереми всё ещё опасно косится в его сторону. «И тебе это нравится». — Прорычал тот в ответ, его голос стал глубже, бархатистее. И блять, это правда, Джеймс любил каждое такое мгновение. От этой игры кружилась голова, а сердце билось часто-часто. Чёрт побери, он уже взрослый, он не должен так волноваться, но, судя по румянцу на щеках Джереми, он был в той же лодке. «Подожди, пока мы не вернёмся домой». — Наконец сказал Джеймс, возвращаясь к своему обычному замкнутому «я». Ненавидел поступать так с Джереми, но, если пустить всё на самотёк, к их возвращению проблем с работой не оберёшься. У Daily Mail будет насыщенный денёк… Мужчина громко вздохнул и поджал губы, как ребёнок, которому только что сказали твёрдое «Нет». Когда пара повернулась, чтобы вернуться в зал, Джеймс наклонился к самому уху и погладил Джереми по щеке. «Терпение — это добродетель, Кларксон». — Шепнул он и, подтверждая свою точку зрения, подмигнул и прошествовал в помещение. Джереми ещё минуту смотрел вслед, про себя отчаянно проклиная этого невыносимого человека и эти чёртовы добродетели.