Коридор от моря к небу

Джеймс

Солнце постепенно скатывалось за горизонт, когда машина, хрустя мелкими камушками под колёсами, повернула на ведущую к дому извилистую гравийную дорожку. Насыщенно-оранжевый свет освещал приборную панель Мерседеса, наполняя салон теплом и согревая своими лучами лица двух мужчин, пока они ехали к группе высоких каменных строений в уютной тишине. Когда Джеймс выбрался с пассажирского сидения, тишина лопнула, и всё вокруг наполнилось шумом волн, которые где-то внизу врезались в скалистый мыс, на котором стоял маяк. Сногсшибательный запах морской соли моментально наполнил всё его существо, и на невероятные мгновения он почувствовал, будто уже не стоит на берегу, а сам погружается в толщу вод, словно утягиваемый на дно впечатлениями прошедших дней. Накануне они с Джереми отужинали с Ричардом, обменялись объятиями и разошлись, напророчив на будущее великие дела, а после отправились в номер в отеле, где решили переночевать перед отъездом на Мэн. Джеймс знал, что Джереми мог бы предложить остаться в его квартире, но, честно говоря, ему не особо хотелось видеть то, во что та превратилась. Ураган отчаяния, которому Джереми позволил себя поглотить, оставил после себя разруху и мусор в виде пустых бутылок из-под алкоголя и коробок от еды навынос, которые так и валялись неубранными, а ещё зашторенные окна, и, хотя Джеймс не мог знать реального масштаба хаоса, он понимал, что парнёру не хотелось бы сейчас возвращаться обратно в ту туманную завесу отвращения к себе, окутавшую пеленой каждый уголок его прежнего жилища. Вместо этого они провели ночь на плюшевых белых простынях, закутавшись в одеяла по плечи и разговаривая шёпотом до раннего утра. Выплыв на поверхность из глубин тихой задумчивости, отпуская волнующие мысли, в первую очередь Джеймс подумал о том, какое всё вокруг синее, а он так привык к бескрайнему морю зелени. Забыв на время про сумки и Джереми, он побрёл вперёд, обошёл огромный белый маяк и строения вокруг, не оглядываясь, направился к краю поросшего травой берега, где обрыв, под которым бурлящие воды бились о камни, был не такой крутой. Джереми осторожно смотрел за ним из-за машины, держа руки в карманах оливково-зелёной куртки и наблюдая, как постепенно уменьшается фигурка на фоне неба цвета жжёной сиены. Ветер трепал отросшие волосы, а солнце слепило глаза, так что он мог разглядеть только силуэт, но улыбнулся, представляя, в каком восторге, должно быть, пребывает Джеймс, любуясь водной гладью, простирающейся до самого горизонта со всех сторон кроме той, откуда они приехали. Образ Джеймса, замершего в свете закатного солнца, тёплыми отблесками игравшего на волнах прилива, навечно отпечатался у него в памяти и отозвался сильным толчком в груди. Дойдя до цели, Джеймс встал на краю, вытянув носки ботинок над обрывом, и уставился вдаль. Смотрел, как плескалась вода, сворачиваясь, пенясь, бурля и плескаясь в непрерывном темпе, а ветер гнал её ещё быстрее. Солёные брызги окропили лицо, и мерцающая над валунами дымка влаги осталась крошечными каплями воды, стекающими по щекам и подбородку. Он не слышал приближения Джереми — шаги заглушал рокот прибоя, и ощутил чьё-то присутствие лишь тогда, когда сильные руки обвились вокруг живота, нежно оттягивая назад. «Не хочу, чтобы ты упал…» — Тихо прошептал Джереми ему на ухо, обдавая дыханием кожу, контрастно-горячим в сравнении с прохладой воды. Джеймс вздрогнул, но не пошевелился. Джереми продолжил, всё также шепча ему на ухо и изредка касаясь губами шеи. «Красиво, правда? Я знал, что ты влюбишься. Солнце здесь встаёт рано, и можно наблюдать, как бледный свет пробивается сквозь облака. Когда он падает на море, очень хочется просто взять и нырнуть в бушующие волны, они словно манят тебя». Джеймс представил себе эту картину: тусклые сизые облака, замершие на небосводе, через которые кое-где пробивается белый молодой свет, нежно-розовый горизонт подкрашивает воду жёлтыми красками там, где море встречается с утренним светилом. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на шуме воды и тёплом дыхании стоящего за ним мужчины. Облокотился на плечо Джереми и почувствовал, как мягкие губы оставляют трепетный поцелуй на виске. Джеймс удовлетворённо вздохнул. Здесь было всё, о чём он когда-либо мечтал. Это было сильное чувство — осознавать, что всё это теперь у него есть, причём в столь невероятном объёме. Прошла, казалось, вечность, прежде чем он услышал произнесённое шёпотом имя и почувствовал, как удерживающие его руки тянут, приглашая повернуться. Бросив последний взгляд на море, Джеймс развернулся к Джереми, который стоял, вытянув к нему руку. Ладонь утонула в большой ладони Джереми, который крепко сжал её и накрыл второй рукой. Джереми смотрел в его лазурные глаза остекленевшим взглядом, и Джеймс почувствовал, как его живот сделал кульбит. Он был так одурманен стоящим перед ним мужчиной, что в этот момент ни за что бы не мог представить, каково это — не любить Джереми. Они стояли так, молча глядя друг на друга, ещё пару секунд, прежде чем Джереми пошевелился, опускаясь на одно колено. То, что произошло внутри Джеймса, было уже гораздо большим, нежели простым кульбитом.

* * *

Джереми

В очередной раз он похлопал по карману, проверяя, на месте ли маленькая чёрная коробочка. Она была на месте — там, где нужно, грела его бок. Там же, где она и лежала утром, когда они ещё были в номере отеля, и потом, когда Джереми одевался, а Джеймс в это время принимал душ. Совсем маленькая, коробочка весила, должно быть, несколько граммов, но весь день не давала забыть о себе, словно он носил в кармане не кусок обитого войлоком пластика, а небольшой слиток золота. Джеймс не мог знать, не мог даже на миллисекунду представить, что запланировал для него Джереми. Всё должно быть идеально. В дороге он иногда касался её подушечками пальцев, когда доставал из кармана джинсов сигареты или зажигалку — как в тот раз, когда они вышли из такси у аэропорта, или уже после перелёта. Джереми что-то пробурчал про нехватку в его организме никотина в последние дни и о том, как сильно он, блять, ненавидит аэропорты. Если бы он правил Англией, люди могли бы курить где угодно — на этот счёт у него в голове уже было заготовлено некое подобие указа. Он проверял карманы раз тридцать за всё время, а Джеймс только закатывал глаза, и вот наконец они подъезжают по петляющей дороге к маяку. Джереми гадал — как время летит так быстро, день промелькнул перед глазами, словно в тумане, а будто только пару минут назад он проснулся, спрятавшийся в тёплых объятиях Джеймса. Время летело. С момента пробуждения, когда он в полной мере осознал серьёзность того, что собирается сделать, на душе появился фундамент нервозности, который рос в течение дня, увеличиваясь кирпичик за кирпичиком, и сейчас, когда Джереми крутанул руль своего Мерса, сворачивая к маяку, встал тяжёлым комом в горле. Он во все глаза наблюдал за Джеймсом, который смотрел в окно, как заворожённый ребёнок, на проносящиеся мимо зелёные пятна холмов и полей, которые к концу пути сменились пеленой моря. Во всей этой суете Джереми не сразу вспомнил, что тот ни разу не бывал у него на маяке — он лишь несколько раз упоминал мимоходом или шутил об импровизированном побеге на выходные. Было приятно вспомнить, каково это — впервые увидеть завораживающий пейзаж, водную гладь, стелющуюся до края земли, кристальную зелень волн, готовых тебя поглотить. Так что он не обиделся, когда Джеймс умолк и сидел так до конца поездки, а потом вышел из машины и зашагал к берегу. В салоне машины шум моря был хорошо слышен, а обоняние вскоре укололо привкусом соли. В этом умиротворении было нечто уютное, домашнее, и на ум вдруг пришло одно стихотворение, которое однажды ночью он прочёл в книжке Джеймса, потрёпанной и явно любимой, сейчас позабытой в глубине полки далеко-далеко, в холодной заснеженной хижине.

Когда я брожу по незнакомым берегам, Когда слушаю панихиду, голоса погибших мужчин и женщин, Когда вдыхаю порывы неуловимых бризов, Когда океан подкатывается ко мне всё ближе и ближе с такою таинственностью, Тогда для бесконечности я тоже значу не больше, Чем горсть песчинок, чем опавшие листья, Сбившиеся в кучу и завалившие меня, как песчинку.

Очнувшись от прострации, Джереми тихо выдохнул, открыл дверь машины и вылез. Последний раз провёл ладонью по карману джинсов и осторожно подошёл к Джеймсу, боясь напугать его. Вот расстояние сократилось до миллиметров, и он ласково протянул руки, сгребая мужчину в объятия и сцепляя ладони в замок у него на животе. Джеймс не дёрнулся, не испугался внезапных прикосновений, казалось, наоборот, он растворяется в коконе обхвативших его рук. Джереми слегка притянул любимого к себе, уткнулся подбородком в плечо и зашептал в ухо. «Не хочу, чтобы ты упал…» — Пробормотал он хрипло, с почти сакральной интонацией. Джеймс молчал, глядя на море с бдительностью, достойной смотрителя маяка. «Красиво, правда? Я знал, что ты влюбишься». — Слова сами слетали с губ, воскрешая в памяти дивные пейзажи острова, один за другим сменявшиеся перед мечтательным взором. Про себя он пожелал Джеймсу увидеть то же великолепие и продолжил, надеясь, что так сможет передать хотя бы часть этой красоты. «Солнце здесь встаёт рано, и можно наблюдать, как бледный свет пробивается сквозь облака. Когда он падает на море, очень хочется просто взять и нырнуть в бушующие волны, они словно манят тебя». Он закрыл глаза, и в видении их окутали всполохи светло-розового, синего, тёпло-жёлтого. Почувствовав, как тяжёлая голова Джеймса легла ему на плечо, Джереми не стал бороться с искушением и с нежностью поцеловал его в висок, вдохнув слабый аромат шампуня, дыма и соли. Джеймс расслабленно выдохнул, и мужчина понял: вот оно, самое подходящее время. За всю свою жизнь никогда и ни в чём он не был уверен сильнее. Приглушённый шёпот: «Джеймс» — и тот повернулся к нему лицом. Голубые глаза смотрели в серые, Джереми протянул руку — и Джеймс принял её, и Джереми спрятал его ладонь в своих, хватаясь за этого невероятного человека, как тянется к спасательному круг утопающий, которого океан бросает вверх-вниз среди бурунов. Они занимали определённое место в жизнях друг друга уже почти два десятка лет, и большую часть этого времени провели вместе, в сплочённом тандеме. Встретились и почти сразу стали друг для друга центрами всего, поражённые связью, подобной искре от оголённого провода. Делили хорошее, плохое и даже чаще плохого — самое трудное, и потому были неразлучны. Оба взрослые люди, которые, как не старались избежать клише, видели определённый смысл в понятии «родственные души», находившем в их сердцах живой отклик. Джереми знал — для него настал самый идеальный момент. Если бы он понял раньше, то сделал бы предложение тогда, в ту же секунду, в тесном душном офисе, где воняло собакой Энди и дешёвым одеколоном Ричарда. Дом у маяка стал для двух мужчин новым началом. Он совмещал в себе обе половины того, без чего жизнь была бы почти невыносимой, хотя никто из них не собирался в этом признаваться. Джеймс знал, что Джереми не сможет слишком долго жить вдали от Лондона, что бы он не говорил. Он преуспевал благодаря всем этим работягам, расцветал под светом городских огней, когда они отражались в деталях великолепных авто, которые ему пригоняли на тест-драйвы каждую неделю. Его жизнь вращалась вокруг его любимых мест, пабов и ресторанчиков карри, офиса и дорог, по которым он мчал, оставляя позади пепел и пыль. А Джереми, в свою очередь, понимал, что Джеймс нуждался в уединении — временами даже больше, чем в своих Camel Blue. Он был тихим, привыкшим к одиночеству человеком, и после многих лет попыток приспособиться к известности, богатству и переменчивому «вниманию общественности», с него было достаточно. Джереми ещё в Канаде заметил эти особенности поведения, принял то, как серьёзно Джеймс относился к одиночеству, и потому предложил ему самое уединённое место в доме у маяка, самое сокровенное, что он мог отдать, распахнув свою душу. Это был последний кусочек пазла, который демонстрировал их как двух самостоятельных личностей, а не единое целое. Они стояли на краю обрыва, и ветер дул в лицо, ероша волосы и нагоняя на темнеющий горизонт типичные для Англии тучи, которые стелились по небосклону, заслоняя закатное небо. Твёрдые скалы под ногами утопали в изумрудно-зелёном травянистом холме, искрившемся от капель воды. Джереми мягко откашлялся и начал. «Джеймс, я люблю тебя с той секунды, как мы встретились в том отвратительном маленьком кабинете, где тебя приняли на работу». — Его голос дрожал, а глазах заблестела влага. «Что… что это значит, Джереми?» — Спросил Джеймс, продолжая крепко сжимать его пальцы. «Это я отдаю тебе себя до последней крупинки, всё, что ещё тебе не принадлежит. Я отдаю тебе свою душу, запираю на замок эго и пытаюсь изо всех сил объяснить, как сильно я тебя люблю». — Отвечал Джереми. — «Так я доверяю тебе всего себя, тебе и только тебе, пока я жив на этой земле. Я… слишком долго воспринимал тебя, как должное, и я дошёл до состояния настоящего подонка, чтобы мы оба смогли осознать, что на самом деле друг для друга значим. Я чуть не потерял тебя в Аргентине, потом в долбанной канадской глуши, и я больше никогда тебя не потеряю». Джеймс смотрел на опустившегося перед ним на одно колено мужчину, широко распахнув глаза и молча ожидая, что тот скажет дальше, а его сердце гулко билось о грудную клетку. Джереми чувствовал, как ком встаёт поперёк горла, нервы натянуты до предела, и как он не старался этого избежать, теперь очевидно, что Джеймс может прочесть его эмоции по выражению лица, как открытую книгу. Он опустил взгляд, подбирая слова — самые нужные для того, чтобы показать Джеймсу, как сильно он его любит. Готовился, отрепетировал признание, но ничего удивительного — все заготовленные слова вылетели из головы в ту секунду, когда он упал на одно колено. Он всё также держал руку возлюбленного, и от долгого контакта с тёплой кожей ладони вспотели. Джеймс не мог оторвать взгляда, стараясь пропустить через себя каждую мысль и каждое выражение, мелькавшие на родном лице. Этот момент хотелось запечатлеть на сетчатке на всю оставшуюся жизнь, чтобы эта картина стала последним, что он увидит, закрывая глаза навеки. Этот взгляд пылал жаром, а ветер развевал седеющие волосы, и Джереми любовался, ощущая молчаливое ожидание. «Я никогда не пожалею о том, что приехал к тебе, даже если ты хотел, чтобы этого не было. Я жалею о причине, что привела к этому, но я ахуеть как рад, что приехал. Это открыло мне дверь к настоящему тебе. И я так сильно люблю тебя, что не могу думать ни о чём другом». — Выдохнул он, сдерживая всхлип. По щеке Джеймса покатилась слеза, неосознанно повторяя проделанный ранее путь водяных капель тумана, и он сглотнул, чувствуя, как застилаются пеленой глаза от наступающей влаги, которая уже начинает прорываться в свободное течение. Фигура Джереми перед ним понемногу расплывалась, пока не стала совсем бесформенной и замутнённой. «Итак, Джеймс», — продолжил тот, собираясь с мыслями, чтобы произнести наконец четыре слова, которые он на самом деле хотел сказать пятнадцать лет назад. — «Согласен ли ты провести остаток своих дней со сломленным, пьяным стариком, который любит тебя всем своим существом? Ты выйдешь за меня?» Джеймс на секунду потерял дар речи — он уставился на Джереми со смесью шока и искренней привязанности, и затем медленно кивнул. Его краснеющее лицо озарила улыбка, но в сочетании со слезами это давало искажающий эффект, превращая её в широкую, счастливую ухмылку. «Да, Джезза, я выйду за тебя. Боже… Да». — Произнёс он сквозь смех и всхлипы. — «Боже, Джереми…» — Выдохнул он, когда тот поднялся с земли, хрустя коленями, и надел винтажное кольцо на палец Джеймса, который через мгновение заключил его в крепкие объятия, положил голову на плечо, не сдерживая потока слёз. Кольцо было отцовское — мать подарила его ему, когда была жива. Она попросила оставить себе, пока не найдёт того, кому стоит его передать — тому, кого он полюбит. Честно говоря, Джереми всегда думал, что оно затеряется среди прочих его безделушек и будет пылиться в ящике там, где он найдёт себе пристанище. Но в ту минуту, когда, пройдя ветер, холод и снег, он ступил на крыльцо Джеймса, то понял, что кольцо больше не увидит ни одной пылинки. Оно было простое — тонкая золотая полоска с гладкой скошенной гранью сверху безо всяких надписей. Однажды там будут выгравированы их инициалы, а сейчас оно было идеально, отполированное золото, поблёскивающее под лучами угасающего солнца, вместо света которого мужчин должен был вскоре окутать мрак. «Оно такое красивое, где на этой грешной Земле ты его взял?» — Спросил Джеймс чуть гнусаво, отстраняясь и вытягивая руку, чтобы полюбоваться новоприобретением. «Это моего отца. Мама оставила мне его ещё до своей кончины, сказала, я пойму, когда настанет подходящее время передать кому-то». — Пояснил Джереми, с нежностью глядя на то, как Джеймс изучает украшение. — «Я так рад, что ты — тот самый». Он не ответил, снова набросившись на своего великана с объятиями, прижал мокрые от слёз губы к чужим и страстно поцеловал. Они целовались, пока лёгкие не загорелись в агонии, требуя воздуха, а после наклонились ближе, соприкоснулись лбами, и вдыхали друг друга вместе со свежим морским бризом, пока не стало казаться, что они смешались один в другом до самых глубинных клеточек. Солнце село, чайки куда-то делись, то ли отлетев в другую часть неба, то ли укрывшись в казавшемся бесконечным травянистом ковре, который после заката утонул в сумраке. Яркая луна висела над землёй, освещая молочным светом двух мужчин, которые стояли на краю обрыва, прячась в объятиях друг друга от ветра — голова Джеймса на плече, его тело у груди Джереми. Не зная, сколько прошло времени, но чувствуя, что сейчас они вместе и очень счастливы. В конце концов тишину нарушил Кларксон. «Пойдём внутрь, любимый…» — Пробормотал он Джеймсу на ухо, растирая его ладони, чтобы согреть. Тот кивнул, и они расцепились, чувствуя непривычный холодок в тех частях тела, где только что прижимались друг к другу. Дом приветливо встречал их загорающимися огнями и уютом, а они шли вперёд, взявшись за руки и синхронно перплетая пальцы. Прежде чем переступить порог нового дома, их нового начала, Джереми остановился и мягко улыбнулся. «Что такое?» «Ты уверен, Джеймс?» Тот приподнял бровь. «Уверен в чём? В том, чтобы зайти? Да, Джез, я совершенно уверен в том, что прямо сейчас хочу оказаться в тёплом помещении с бокалом хорошего вина. Если ты об этом». Джереми сделал неопределённый пас рукой: «Нет, дурачок. Я имел в виду… ну, ты понимаешь… уверен насчёт… этого». Джеймс тихо рассмеялся в ответ. «Поверь, Джереми, я знаю тебя двадцать с чем-то лет. Ничто из твоих поступков не удивит меня больше, чем могло бы прежде, до того, как ты надел мне это кольцо на палец. Ты в безопасности». Джереми одарил возлюбленного пристальным взглядом и облегчённо вздохнул. Уголки его глаз сощурились, выдавая искреннюю улыбку. Подумать о карьере, доме, машинах, бракосочетании и даже ужине они могут позже. В конце концов, всё получится — он чувствовал это нутром. А пока он решил, что внимание стоит уделить не бытовым проблемам, а кое-чему более ценному, и шагнул вслед за Джеймсом, захлопнув за собой тяжёлую красную дверь.

* * *

О, сбитый с толку, загнанный в угол, втоптанный в грязь, Казнящий себя за то, что осмелился открыть рот, Понявший наконец, что среди всей болтовни, чьё эхо перекатывается надо мной, я даже не догадывался, кто я и что я, Но что рядом с моими надменными стихами стоит моё подлинное Я, ещё нетронутое, невысказанное, неисчерпанное, Издали дразнящее меня шутовскими песенками и поздравлениями, Взрывающееся холодным ироническим смехом над любым написанным мною словом, Молча указывая сначала на мои стихи, потом на песок под ногами. Я осознал, что действительно не разбирался ни в чём, ни в едином предмете, и что никто из людей не способен разобраться, Здесь, у моря, Природа использовала свое превосходство, чтобы устремиться ко мне и уязвить меня, Только потому что я осмелился открыть рот и запеть.