Heartache

***

Он был сильным, но даже у сильных людей бывают слабости. Малфой привык к контролю. Привык к порядку в собственных мыслях, реакциях, желаниях, жизненных ориентирах. Даже в разрывающих душу воспоминаниях у Драко был полный порядок — он проходил этот цикл от и до сотни раз. Сотни раз размышлял об одном и том же, чувствовал одно и то же, и делал одно и то же. Много лет подряд. Все шло по выверенному сценарию, потому что он так хотел. Потому что так всегда было…проще. Контроль — одно из немногих, что позволяло Малфою цепляться за свою человечность, делать жизнь предсказуемой, держать руку на пульсе и всегда знать, что произойдет сегодня, завтра, послезавтра и через год. Он должен был с отличием закончить последний курс Хогвартса. В декабре, на рождественских каникулах, Малфой планировал предложить Пенси Паркинсон стать его женой — как и обещал себе одиннадцатилетнему. Потому что так было правильно. Потому что они с Пенси — уже нарицательное. И потому что любят друг друга, конечно. После окончания школы они должны были отправиться в большое свадебное путешествие по Европе и близлежащим странам, которое Драко планировал совместить с прохождением собеседования в крупнейшем филиале министерства магии в Швейцарии. Громкая фамилия и богатое наследие Малфоев открывало перед Драко массу возможностей развития в магической политике, и он не собирался их упускать. Он не рассматривал для себя иного исхода. Ему могло подойти только самое лучшее, самое престижное место работы, в котором он бы непременно сделал блестящую карьеру. Его имя снова должно было стать известным во всем мире. Не как пожирателя смерти и пешки Люциуса, а как престижного политика Драко Малфоя, что перевернул политическое и экономическое положение мира магии своим правлением. Он бы никогда и ни за что не согласился на меньшее. И больше ни дня своей жизни не собирался быть в чьей-то тени. Позже у них с Пенси должен был появиться наследник. Драко было плевать на традиции, но он уяснил с детства, что наилучшим исходом было бы появление на свет именно наследника. Будущего преемника семьи Малфоев. Такой должна была быть его жизнь. Наверно, он был бы в ней счастлив? Драко продумал ее — от и до. До самых мельчайших деталей. Так было правильно, это был самый логичный, понятный и выверенный путь, который открывался перед Драко и дарил блестящие возможности по жизни. А потом появилась она. Катастрофа Грейнджер, разрушившая абсолютно всё, к чему привык Малфой. Она порушила его идеальный сценарий и безупречный план на жизнь, и весь контроль Драко рассыпался, словно кучка пепла. Он больше не узнавал себя, и его приводили в ужас собственные мысли. Демон, загнанный внутри, перестал поддаваться контролю. Он стал настолько прожорливым, нетерпеливым и бесстрашным, что наконец выбрался из его плоти наружу, разодрав грудную клетку и обнажив всё, что так долго охранял от своего хозяина. Сделал все таким очевидным. И ужасно неправильным. Драко бесповоротно потерял контроль с той самой секунды, когда позволил себе сократить дистанцию между ними. В тот вечер, в подземельях Слизерина, когда всё это казалось ему всего лишь шуткой — дьявол явно решил разыграть карты не в его пользу. Любовь. Что такое теперь — любовь? И кто теперь он сам — после того, что сделал? Сожаление в груди топило лёгкие. Малфой не мог придумать для себя ни одного оправдания. Хотя бы чтобы не испытывать такое сильное отвращение к самому себе, желая избавиться от собственной кожи, от всех тех участков тела, где они касались друг друга. Это было настолько противоестественно, что вызывало желание помыться железной мочалкой — содрать с себя все отметины её касаний и такое реальное ощущение тёплой кожи и пальцев рук, которые сжимали его шею и плечи. Что ты наделал? Содрать с себя все ее «еще» и «пожалуйста». «Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня» Что ты наделал? Содрать с себя ощущение ее волос в его руках. Тактильное ощущение блузки, что он сжимал в своих собственных ладонях, собирая на ее талии. Прикосновения к мягкой тонкой коже — везде, куда только мог дотянуться. Содрать с себя осознание того, что он ни за что в жизни не смог бы остановиться, если бы она сама не сделала этого. Что ты наделал, Драко? Малфой сжимал в кулаке свободную ткань ее рубашки, полностью выправленной из юбки, открывая себе доступ к ее обнаженному телу. Теплота в груди даже не думала отступать — магическое пари так и осталось не завершенным. Кровь кипела. Он все еще должен был выполнить ее желание. Он все еще не сделал то, чего искренне хотел. Руки Грейнджер блуждали по его торсу, а губы ни на секунду не позволяли ему отступить — такие горячие и жаждущие, каких он никогда не встречал. Какие он никогда теперь не сможет забыть. То, как она целовала Поттера на его глазах тогда, в коридоре — и на один процент не было таким же пожаром, что пылал между ними. Никто и никогда в жизни не целовал его — так. Так обжигающе горячо, так, будто стоит ей остановиться — и он догорит окончательно, превратится в пепел, истлеет и потухнет на веки вечные. Драко испытывал безумное, безудержное, абсолютно животное желание, которое буквально сносило крышу. Демон, все это время сидящий внутри, вырвался на свободу и пустился во все тяжкие, обнажая давно забытые ощущения, вновь испробовав которые, лишаешься всякой возможности остановиться. Это делало его до боли живым. А осознание этого — заставляло хотеть умереть прямо здесь и сейчас. Чтобы больше никогда и ни за что не испытывать нечто подобное. Она была так красиво поломана. Он ненавидел ее за это. И себя — тоже. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Грейнджер за то, что его карточный домик пал, вновь заставляя его чувствовать столько…всего и сразу. Чувствовать абсолютно новый, непривычный спектр эмоций, и оставаться один на один с последствиями этой слабости. Новые чувства и желания бесконтрольно лились из его груди, и Драко проклинал себя за то, что не смог устоять. Ненавидел Грейнджер за то, что она позволила ему найти в себе искупление. Снять оковы вины, поставить для себя самого ту самую точку — я не монстр. Я не чудовище. Я умею чувствовать. С тех пор, что произошло между ними с Пенси тогда — ничего уже не было как раньше. Ничего больше не имело шансов стать таким, как раньше. Вероятно, они оба это понимали, но никто не осмеливался озвучивать это вслух. Все, что теперь Драко мог видеть, смотря ей в глаза — то, как он сильно сломал ее. То, во что их превратила эта любовь. Ее душа больше никогда не сможет быть чистой, а глаза светлыми и яркими. Где проходит та грань, что не делает тебя монстром, если ты убиваешь во имя любви? Грейнджер собиралась на его глазах. Всякий раз, что за ним закрывалась дверь кабинета зелий, день за днем — ее глаза незаметно светлели, руки дрожали все меньше, а вместе с тем боль внутри Драко разбавлялась, переставая быть таким густым, отравленным концентратом. Это делало камень в груди легче. Грейнджер даже на толику процента не была похожа на Пенси. Она вся, с головы до ног — была другая. И за это Драко тоже ее ненавидел. Ненавидел и за то, что между ними не было печальных историй, разрушающих душу на клеточном уровне. Это позволяло день за днем растить между ними нечто общее, что-то, что неосознанно сближало их, переплетая судьбы тонкими, почти невидимыми ниточками, набирающими прочность всякий раз, когда они касались друг друга взглядами. Она делала его терпеливым, не похожим на самого себя. Её разговорчивость, доверчивость, хаотичность, упрямство и жажда к жизни — пусть даже она не осознавала этого в полной мере — каждый раз вызывали у него желание либо улыбнуться, либо застрелиться. Чаще первое. Малфою от этого было не по себе. С каждым днем пропасть между ними с Паркинсон увеличивалась, а дистанция с Грейнджер — сокращалась. Драко и Пенси любили друг друга. Любили так сильно, как никто и никого в жизни любить не должен. Она была его первой любовью. Она была той, ради которой он хотел стать лучше. Она была той, ради которой он стал именно таким. Она была не просто девушкой — она была его семьей. Она была той, с кем Драко был связан до самого конца. Навсегда. Навечно, как обещал себе, когда ему было всего одиннадцать. Малфой никогда ее не подводил. Обещал быть рядом всегда, что бы ни случилось. Обещал не предать. Но предал. Дважды. Когда вам одиннадцать — вы способны влюбиться даже не говоря друг с другом. Драко потерял голову ровно в тот момент, как увидел в толпе маленькую сильную девочку с громким голосом и звонким смехом, с пухлыми щечками, обрамленными коротким каре с идеальным срезом и ярко зелеными глазами, которые горели, как два рождественских огонька. В тот момент, когда она с яростью в голосе размахивала учебником, пытаясь покалечить высокого смуглого мальчика, приговаривая что-то в духе: «Забини, больше ни за что не смей брать мои вещи, не то я тебя прикончу!» — он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Она была такой яркой и красивой, что притягивала его внимание, словно магнит. Он не мог отвести взгляда. Внутри Драко разгоралась искра интереса. И тогда он понял, что это была не просто девочка — эта девочка была создана для него. Тогда Малфой влюбился в первый и последний, как он пообещал себе одиннадцатилетнему, раз. Когда тебе одиннадцать, подобное обещание ощущается волшебно. Магически. Времени вокруг будто не существует — ты обещаешь себе, что будешь любить эту дуру несмотря ни на что, а потом обязательно женишься, и купишь для нее обручальное кольцо с таким большим брильянтом, какой только существует на белом свете, чтобы каждый видел — она твоя. Она Пенси Малфой. Ты представляешь, как делаешь ей предложение с этим кольцом в Рождество, потому что зима — ее любимое время года, а Рождество — самый любимый праздник. А потом тебе исполняется девятнадцать. И ты не понимаешь, в какой момент что-то сломалось. Ещё тогда, когда ты осознаешь, что не только ты пообещал себе маленькому жениться на этой дуре, или же сейчас — когда идешь по пустому мрачному коридору, словно под гильотину, с ног до головы пропитанный запахом чужого женского тела, и ненавидишь себя, и весь этот чертов, сука, мир. Черт его знает, Драко. Черт его знает. Они никогда не говорили об этом вслух. Малфой ни за что не позволил бы этому разговору случиться, но его слабость сейчас лежала у нее на ладони, и кажется, он проиграл не битву. Он проиграл войну. Один демон, вырвавшийся из его груди, сменился другим — Грейнджер словно накинула ему на шею невидимый поводок, управляя им, как податливой тряпичной куклой. Она даже не представляла, что сделала с ним сегодня. Когда тебе одиннадцать — ты клянешься, что ни за что не захочешь других. Когда тебе девятнадцать — ты испытываешь вину за то, что не оправдал надежд себя маленького. Того, что не был сломан войной, потерей родителей, нежеланием жить, употреблением наркотиков. Того, кто просто…сломался. Не справился. И больше так не мог. Ему было стыдно, ужасно стыдно перед тем, одиннадцатилетним Драко. Потому что он захотел. Он захотел другую. Они сжигали друг друга. Грубо и не осторожно. Оставляя следы. Они горели заживо, и самым худшим было то, что в эту минуту он ни о чем не думал. Внутри Драко все полыхало, а душа испытывала такой покой, словно прямо сейчас он находился на своем месте. Именно там, где должен был быть…всегда. Когда ты предаешь того, кого любишь, ровно в этот самый момент, когда твои руки обхватывают чужие бедра, вжимаясь в них всем телом так сильно, как только это возможно, едва удерживаясь на ногах от разрывающего возбуждения, разве ты не должен вспомнить свое «люблю», адресованное другой? «Я люблю тебя, детка. Сильнее всего на свете» Когда ты предаешь того, кого любишь, рывком укладывая на лопатки ту, другую, притягивая ее к себе за бедра, скользишь руками по гладкой коже, по ногам — все выше и выше, пока твои пальцы не касаются линии нижнего белья, и без доли сомнения стягивают его с ее бедер. Разве в этот момент ты тоже не должен вспомнить то самое «люблю»? Но правда в том, что он не вспомнил об этом. Ни на одну чертову секунду. Он думал только о ней. О другой. Грейнджер призвала все свои внутренние силы, чтобы не позволить себе отдаться этому на полную мощность. Девушка села на парту, уткнувшись носом в шею Драко, и накрыла его руки своими, останавливая его уверенное движение. Останавливая их обоих от этой ошибки. В тот момент время вокруг них остановилось. Надолго ли они запомнят тот день? Нет, они запомнят его ненадолго. Они запомнят его навсегда. Рядом с Малфоем очень легко было потерять голову. Сойти с ума от эмоций. Он весь по своей сути был соткан из запрета, риска и опасности. А запрет и риск — то, что всегда магнитом притягивало Гермиону, чем бы оно ни оказывалось в итоге. С опасностью было куда сложнее, но она готова была дать голову на отсечение, что ни один поступок в ее жизни не был даже на долю доли процента таким же опасным, как позволить себе…чувствовать что-то к Малфою. Позволить ему себя целовать. Позволить себе отдаться этим эмоциям, наплевать на последствия, и променять все и всех на то, чтобы прямо сейчас быть в его руках. Гермиона не шевелилась. Все еще прижимаясь к Драко всем своим телом, она ждала, пока к ней вернется возможность дышать — между этими двумя было настолько же ничтожное расстояние, как и количество гребанного кислорода в этой комнате. Она почти задыхалась, когда он был к ней так близко. Когда он был таким горячим. И когда он практически снял с нее белье. Это было слишком личное поражение. Все будет намного хуже, пока не станет лучше — это та мысль, к которой Гермиона пришла за все время, что они провели вместе с Малфоем здесь, в кабинете зелий. В тот самый первый раз, когда они заговорили — она поняла, что это не закончится для нее хорошо. Человек готов пойти на крайне отчаянные поступки, когда не видит иного выхода — для нее этим поступком стал Малфой. Она ворвалась в его жизнь как демон, сеющий разрушение и хаос, словно из ниоткуда, как темное и злое проклятие, преследующее цель лишить его всех оставшихся смыслов в этой чёртовой жизни — и это заставило ее остановиться. Все это — было жестоким поступком. Не только он проклял ее. Но и она его — тоже. Это была абсолютно равнозначная плата за эту близость. Все таки, оказалось — цена всегда имела значение. Все началось с желания, и закончилось тоже — желанием. — Нам нельзя делать это, — прошептала Гермиона рваным голосом, прижимаясь к Драко и призывая все свои внутренние силы на то, чтобы окончательно не послать здравый смысл к чертям, и позволить ему сделать с ней все, что он хотел. — Ещё секунда, и мы не сможем остановиться, — почти умоляюще добавила Грейнджер, — пожалуйста, Драко. Ты должен уйти. Прямо сейчас. Малфой никогда в жизни не прикладывал столько усилий для такого ничтожного действия — шаг назад. Чертов шаг назад. — Ты любишь другую, помнишь? — Прикрыв глаза, Гермиона уперлась своей ладонью в его горящую грудь, создавая дистанцию между ними, — пусть так и останется. Внутри себя она молилась, чтобы он ее не послушал. Молилась, чтобы он заломил ее руки, что создавали дистанцию, вновь прижал к парте и порвал на куски. Прямо здесь и сейчас. Но Драко был атеистом. Вокруг было достаточно тихо, чтобы она услышала, как рвется его сердце. Ноги, как и этот глупый маленький орган, прячущийся в груди, ощущались свинцом — дважды предатель. Дважды ублюдок. Монстр. Малфой облокотился о стену, к которой ничтожное время назад прижимал ее тело. И теперь — он вспомнил. Вспомнил свое «люблю». Да, Грейнджер. Я люблю другую. Пусть так и останется. Малфой ушел оттуда — молча. В тот вечер состоялся последний их разговор. Он никогда себя не простит. Она себя — тоже. Он — за то, что позволил себе эту слабость. Она — за то, что позволила ему уйти.

***

Следующим утром Драко был вызван в кабинет директора. Блейз видел, что Малфой слишком рано выходит из подземелий, потому что имел давнюю привычку просыпаться с рассветом, пока все остальные еще досматривали ночные сны, но так как друзья все ещё не разговаривали, Забини не стал спрашивать у Драко, куда именно он пошел. Малфой прекрасно знал, чем закончится эта встреча. И поэтому был полностью готов к тому, что сегодня его исключат из Хогвартса. Так, пока все остальные студенты уже отправились на занятия, Малфой отправился собирать свои вещи, не вдаваясь в подробности, что именно он чувствует по этому поводу. Драко Малфой был исключен из Хогвартса за нападение на студентку параллельного курса Гермиону Грейнджер, использование запрещенных в стенах школы продвинутых заклинаний и незаконной трансгрессии. — Какого черта ты делаешь? Помимо прочего Забини был ещё и из тех, кто частенько прогуливал и всегда отчетливо знал, когда его близкому требуется помощь. Даже если этот близкий был самым последним засранцем во всем этом гребанном мире. — Меня исключили из Хогвартса, — произнес Драко, и это прозвучало так, словно он выносил приговор. — Тебя…что? Это единственное, что смог произнести Блейз — осознание сказанного тяжелым грузом упало на плечи, и его захлестнул такой силы страх, что он был не в силах что-либо объяснять. Он сразу понял причину. Грейнджер. И взорванная стена женской спальни Гриффиндорок. И тут же по классике перебрал тысячу вариантов решения проблемы в своей голове, пока не нашел тот самый. Он должен был попытаться, потому что не мог себе позволить эту разлуку по многим причинам. — Не смей никуда уходить, — учительским тоном приказал Блейз Драко, — Малфой, я серьезно, только попробуй сдвинуться с места. Последнее было сказано практически из-за спины. Забини отправлялся в кабинет, где проходил урок у Гриффиндорцев.

***

Уроки по истории магии отличались тем, что Биннс всегда был так увлечен своим рассказом о магическом сообществе, войнах и ключевых событиях, что при всем желании мог не заметить упавший на Хогвартс метеорит, продолжая вести урок. Именно поэтому взявшийся из ниоткуда решительный слизеринец, что чуть не за руку выволок Грейнджер из кабинета, удивил абсолютно всех, кроме него. Гарри покраснел настолько, что казалось — он сейчас лопнет от злости. Все, абсолютно все, что как-то касалось Слизерина — заставляло его кровь кипеть от ненависти. Он никогда, кажется, не ненавидел кого-то так сильно, как сейчас. Особенно после того, что он увидел. Эта картина навсегда отпечаталась в его сознании, во всех самых мельчайших, сука, подробностях. Как Гермиона прижимается к Малфою в объятии. Как сжимает в руках ткань его кофты. Как не хочет, блять, его отпускать. Как сильно нуждается в том, чтобы…он ее не отпускал. Прямо на глазах Гарри. — Что ты тут делаешь, Блейз? — Спросила Гермиона тут же, как они миновали порог кабинета. — Малфоя исключили, — игнорируя вежливость и сантименты, Забини перешел сразу к делу, — из-за того, что он спасал твою чертову задницу от глупостей. — Его…что? Макгонагалл со мной не говорила, я ничего не знала, — сказала Гермиона скорее сама себе, складывая какой-то пазл в своей голове, — я все исправлю. — Уж постарайся, — невесело усмехнулся Блейз, провожая взглядом удаляющуюся от него фигуру Грейнджер. Что-то в ней словно было…не так. Очень скоро он поймет, что именно.

***

— Профессор, Вы не можете…— сквозь отдышку начала Гермиона. Она бежала сюда так быстро, что готова была выплюнуть собственные легкие от такой незапланированной кардио нагрузки, — не можете исключить Драко. Все было вовсе не так, как вы думаете, я… — Мисс Грейнджер, успокойтесь и присядьте, — добрым, но настойчивым голосом произнесла директор, — что случилось? — Вы даже не поговорили со мной, — игнорируя просьбу директора, не успокаивалась Гермиона, — если Гарри что-то сказал Вам, то это…это все не правда. Он ничего не мог знать. Правду знаю только я и Малфой. — Мисс Грейнджер, я приняла решение исключить мистера Малфоя по многим причинам. За последнее время он нарушил очень большое количество строжайших правил школы. Ситуация, которую он устроил в вашей гостиной, заставила меня принимать крайние меры. — Я наркоманка, — на выдохе выпалила Гермиона, стоически игнорируя подступивший к горлу комок, — я долгое время после войны принимала серьезные транквилизаторы в больших дозировках. Я была зависима. Малфой помогал мне все это время. Он остановил меня от прыжка с астрономической башни, потому что я больше не могла так жить. А то, что он сделал…он сделал это ради того, чтобы я снова не сорвалась. Это была вынужденная мера. В таком случае Вы должны исключать меня. — Вы…что? Шок и растерянность директора после услышанной информации заставили ее потерять лицо. Макгонагалл уставилась на Гермиону в ужасе, не в силах сказать ни одного внятного слова и не понимая, куда деть собственные руки. — Я нарушила куда больше правил школы, чем когда-либо это делал Малфой. Я хранила в своей спальне такой запас транквилизаторов, что хватило бы отравить всех здесь присутствующих. Если бы не он, я бы давно была мертва. Я хочу, чтобы Вы исключили меня. Не его. Пожалуйста, профессор…я бы не просила Вас об этом, если бы это не было так важно. Драко не монстр. Я уверена, что Вы и сами знаете это. Я готова к тому, что Вы просмотрите мои воспоминания. Там Вы найдете подтверждение каждому моему слову. — Но…почему, Гермиона? Почему? — Я пережила большее количество смертей моих близких, чем способна была вынести. Все в той войне потеряли что-то. Я потеряла себя. И мне не нашлось места среди чужой скорби, — монотонно и безэмоционально проговорила Гермиона, словно репетировала эту речь тысячи раз, — возможно, Вы знаете, что мы больше не общаемся ни с Гарри, ни с Роном. Они ничего не знали о моей зависимости. Рядом был только Малфой. — Гермиона, если все, что ты говоришь — правда, я вынуждена исключить Вас обоих. Ты ведь это понимаешь? Макгонагалл говорила с ней так, как обычно говорила мама — спокойно, заботливо и обеспокоено. Всякий раз, когда ситуация достигала пиковой точки, директор переходила на «ты». — Я понимаю, Минерва, — согласилась Гермиона, и по ее щекам побежали немые слезы, — мне плевать на себя. Но я очень прошу Вас не делать этого с Драко. Он не заслужил всего того, во что я его втянула. — Милая моя девочка, — глаза директора намокли, и она протянула худую жилистую руку к щеке Гермионы в заботливом касании, — почему же ты не рассказала мне раньше. — Простите, директор, — Гермиона прикрыла глаза и прижалась лицом к ладони Макгонагалл, — я не хотела, чтобы кто-то когда-то узнал об этом кошмаре.

***

Гермиона вышла за порог кабинета директора, крепко сжимая в руке два конверта. В одном — приказ об отстранении от занятий Драко Малфоя. В другом — приказ об отстранении от занятий себя самой. Две недели. Две недели отстранения от занятий по причине нарушения правил школы, которые в будущем будут занесены в их личные дела. Это большее, что могла предложить Макгонагалл, чтобы уладить ситуацию и не вызвать подозрений у министерства магии. Слухи распространяются неуловимо быстро — половина магического сообщества уже была в курсе, что в Хогвартсе происходят волнения между враждующими факультетами — Гриффиндором и Слизерином, а учитывая прошлые обстоятельства, это порождало не мало слухов, очерняющих Драко еще сильнее. Бывший пожиратель смерти. Приспешник дьявола. Сын, идущий по стопам своего отца. Блейз нервно перебирался с одной ноги на другую, ожидая, когда Грейнджер выйдет из кабинета. По правде говоря, он не оставил ей выбора — если бы потребовалось, он бы сам лично рассказал директору во всех красках и подробностях, почему Малфой сделал это. Но теперь у них с Грейнджер было кое-что общее — они оба не могли себе позволить этой разлуки. По многим причинам. — Ну? — Нахмурился Блейз, нетерпеливо прожигая взглядом Гермиону. — Нас отстранили, — коротко ответила Гермиона, подходя ближе к Забини, — на две недели. Макгонагалл все уладит. — Отлично, — Блейз решительно протянул руку к конверту, но Гермиона отвела ее за спину, не позволяя забрать его у себя. — Мне нужно поговорить с ним, — девушка легко покачала головой, сведя брови к переносице. Блейз сверлил ее взглядом. — Грейнджер, я не знаю, что между вами произошло, — Забини невесело усмехнулся, смотря куда-то ей в шею, — но могу попробовать догадаться. Ты смотрела на себя в зеркало? Гермиона машинально прикрыла шею рукой, поправляя распахнутые полы рубашки, и отвела взгляд от слизеринца. Кожа тут же загорелась в тех местах, где Драко касался ее губами. На ее теле осталось столько видимых отметин от его поцелуев и укусов, что ей непременно следовало свести их при помощи магии, если она не хотела, чтобы кто-то обратил на это внимание. Но она хотела. Хотела, чтобы они остались на ее теле. — Тебе нельзя в подземелья. И не смей попадаться на глаза Пенси в таком виде, ты меня поняла? Я тебя прикончу, если она это увидит, Грейнджер. Ваши с Малфоем отношения исключительно ваше дело, но она не заслужила всего этого дерьма, которое вы устроили на двоих. Ты ведь не глупая, я надеюсь? — Просто передай ему, что мне жаль, и что я ему благодарна за все, что он сделал, — Гермиона протянула Блейзу конверт с письмом, мысленно соглашаясь со всем, что он сказал ей, — пожалуйста, Блейз. — Мы услышали друг друга, — кивнул Забини, немедленно удаляясь в подземелья. Две недели. На две недели им придется покинуть Хогвартс.

***

Блейз протянул письмо Малфою, что сидел на своей кровати, смотря в пустоту. Рука Драко даже не шелохнулась в его сторону, и Блейз откинул его на покрывало, усаживаясь рядом с другом. — Макгонагалл отстранила тебя на две недели, — начал Блейз, смотря в точно такую же пустоту, что и Малфой, — я говорил с Грейнджер. Она просила кое-что тебе передать. Драко сглотнул тугой подступивший к горлу комок. Мир сжался до одной единственной точки — воспоминание о вчерашнем. Сердце в груди запросилось разбиться о ребра. Блейз продолжил. — Она передала, что ей жаль, — повернув голову к другу, Забини внимательно всматривался в выражение его лица, что все ещё сверлило пустоту перед собой, — и что благодарна тебе за все. Драко уронил лицо в ладони и вздохнул так тяжело, будто на его плечах лежит ответственность за все самое ужасное и страшное в этом мире. Блейз видел друга в таком состоянии один единственный раз за все годы их дружбы. Сегодня случился второй. — Я самый последний ублюдок, — голос Драко сорвался. Если бы Блейз не знал его так хорошо, он бы решил, что тот плачет. Но слезы — то единственное, что Малфой никогда и ни за что себе не позволит. Даже при нем. — Прости меня, Забини. — Прощаю, — Блейз положил руку ему на плечо, все ещё не отрывая взгляда от Драко, — но ты должен просить прощение не у меня, Малфой. И снова — треск. Сердце снова рвется напополам. — Ты ведь любишь ее, Блейз, — Драко медленно перевел взгляд, полный потерянности и пустоты, на друга, который он тут же поймал своим, — я знаю, что ты всегда любил ее. Всю свою жизнь. Она должна была достаться тебе. Я никогда ее не заслуживал. Забини поднялся с кровати, увеличивая дистанцию между ними, и уставился куда-то в стену, только бы больше не смотреть на Малфоя. — Любовь — штука сложная, — несмотря на Драко, начал Блейз, — и, в конце концов, это лучшая причина, чтобы все пошло наперекосяк. Несмотря ни на что, я люблю тебя куда больше, Малфой. Блейз грустно усмехнулся и снова взглянул на друга. — Я не спал с ней, — произнес Драко таким тоном, будто выносил смертельный приговор, — но чувствую себя так, будто сделал это. Потому что…хотел. Забини просто пожал плечами. — Ты знаешь, я никогда не стану тебя осуждать, даже если не одобряю твои поступки, — подытожил он, — я из тех, кто подает патроны, помнишь? Драко тяжело вздохнул и уткнулся лбом в сложенные в замок руки. — Я должен ей рассказать, Блейз, иначе она ни за что меня не отпустит. Иначе я ни за что не смогу ее отпустить. В комнате было настолько тихо, что, несмотря на расстояние между ними, Забини слышал друга так отчетливо, словно тот говорил ему на ухо. — Ты понимаешь, почему так произошло? — Потому что я эгоистичный ублюдок, Блейз, — отчаянно усмехнулся Драко, — потому что я как самый последний мудак повелся на эту ебаную щенячью преданность, — Малфой резко встал с кровати и с силой пнул стоящую рядом тумбу, — потому что я настолько слабый, что не смог устоять перед готовой ради меня на все жалкой, сука, девчонки. Было так легко ее трахнуть, знаешь, — Драко безумно рассмеялся и вновь вернул взгляд другу, — я почти сделал это, блять. Сколько лет ты сохнешь по Паркинсон, а сейчас стоишь передо мной, и не можешь глядя в глаза сказать мне, какой я подонок, Забини? — Хмм, — протянул Блейз с подобием улыбки, — хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты ублюдок? Что ты изменщик и Пенси ни за что в жизни тебя не простит, если узнает об этом? Этого ты хочешь? Тогда тебе будет легче дальше себя ненавидеть? Как тебе угодно, Малфой, — Забини сделал пару шагов навстречу Драко, остановившись примерно в метре от него, — я устал от всего этого дерьма. Устал, что мне только и приходится объяснять тебе, что ты, блять, живой человек. Тебе так сильно нравится упиваться жалостью и ненавистью к себе, что я больше не могу это выносить, прости меня, Драко, но с меня хватит. Посмотри на себя, — Блейз бегло осмотрел Малфоя с головы до ног, — твоя жизнь гребанные руины, но твоя одежда и прическа выглядят так, словно ты только что вышел от парикмахера, а толпа домашних эльфов отпаривали твой костюм часами. Ты буквально не можешь допустить ни одной оплошности, и требуешь этого от всех и всего вокруг. От близких людей, от всего гребанного мира, Малфой. Быть рядом с тобой порой абсолютно невыносимо. Это тяжело — выносить кого-то, кто так сильно не верит в то, что его можно любить. Ты даже не представляешь себе, что натворил в тот момент, когда решил попрощаться с жизнью, Малфой. Ты не представляешь, как я, блять, рыдал как чертова тварь, когда читал твой личный дневник. Я не знал, как жить дальше, если тебя не будет рядом. Ты ни разу, ни одного гребанного раза не спросил, каково было мне? Вся твоя личностная драма вертится лишь вокруг тебя одного. Как тебе плохо, как тебе тяжело, какой на тебе огромный груз вины за то, что нам с Пенси пришлось сделать ради тебя. Забини выпрямился, все еще выдерживая дистанцию между ними, и посмотрел Драко прямо в глаза. Его зрачки блестели сильнее обычного, а голос дрожал. Броня Блейза вот-вот рухнет. — Ты чертов эгоист, Малфой. Если тебе угодно, пожалуйста — упивайся ненавистью к себе и дальше. Давай, прямо сейчас пойди к Пенси, и вывали ей все как на духу — где и в каких позах ты трахал Грейнджер, чтобы и она ненавидела тебя всю оставшуюся жизнь. Сделай это, чтобы у тебя было очередное блядское оправдание своего внутреннего несчастья, Малфой. Разрушай все и дальше, вперед. Как ты всегда говорил? «Я никогда себя не прощу за то, что заставил вас пережить», кажется? Так вот, Драко, да…я тоже тебя никогда не прощу. Но не за то, что мы сделали, а за то, что ты все испортил, убеждая всех вокруг, как сильно ты всего этого не заслуживаешь. Обесценивая, блять, все поступки, которые были сделаны от чистого сердца, от любви. Ты хоть представляешь, как сильно она тебя, ублюдка, любит? Поверь, если бы ради того, чтобы ты жил, нужно было убить меня — я сейчас не говорил бы с тобой, а гнил в сырой земле. Меня бы жрали черви, и Пенси даже не повела бы бровью. Она бы прикончила меня ради тебя, не сомневаясь ни одной блядской секунды. И ты абсолютно прав, Малфой. Ты ублюдок. И ты её не заслуживаешь. Но она любит тебя, а значит всё остальное вообще не имеет смысла. — Отлично, — кивнул Драко, тяжело дыша, — я рад, что ты наконец сказал все, что думаешь. — Знаешь, это, пожалуй, не всё, — Блейз отвел взгляд, уставившись куда-то в стену позади Малфоя, и снова заговорил, — в тот день, когда все случилось, когда счет шел на часы — мне было до ужаса страшно. Внутри себя я рыдал, как чертова девчонка, потому что между мной стоял, блять, выбор между вами двумя. Либо ты. Либо она, Драко. Она собиралась располовинить свою душу такой темной магией, с какой мы никогда не сталкивались раньше. Я до ужаса боялся последствий. Она использовала непростительное заклинание, угрожая убить профессора и всю его семью, если он не поможет нам провести обряд. Пенси была совершенно серьёзна. У меня не оставалось сомнений ни на одну секунду в том, что я не смогу переубедить её в этом. Но она не смогла бы сделать это в одиночку. Для того чтобы сотворить такое сложное заклинание нужна очень большая сила. Я думаю, ты догадываешься, к чему я клоню. Я мог отказать, и тебя бы не стало, потому что ей просто-напросто не хватило бы одной своей магии сделать это, и времени найти кого-то для помощи тоже, — по щекам парня потекли слезы, но стальное выражение лица не дрогнуло ни на секунду. Выдержав небольшую паузу, Блейз продолжил. — Я думал об этом, Малфой. Я всерьез думал о том, что я не смогу сделать это, что я не смогу выбрать тебя. Пенси знала, она видела это. Видела, что я сомневаюсь, что мне страшно. Я пытался отговорить ее. И тогда она поцеловала меня. Их взгляды встретились в немом отчаянии. Плечи Драко упали так низко, что он стал выглядеть страшно маленьким, словно на секунду превратился в другого человека. А затем они вновь поднялись, возвышая его над Блейзом огромной мрачной тенью, и делая его таким большим, что второму захотелось забиться в самый темный и дальний угол, лишь бы Малфой больше не проклинал его своим взглядом. — Я дарю тебе ещё один повод считать всех вокруг неидеальными и недостойными твоего общества, Малфой. — Лучше заткнись, пока не поздно, Блейз, — прошипел Драко, смотря на друга с горьким разочарованием. — На самом деле это был не поцелуй, — Забини снова отвел взгляд в стену, — это была просьба. Такая, какой я не смог отказать. Она сделала это, чтобы ты жил. Потому что я оказался ебаным трусом. — Назови хоть одну чертову причину не убивать тебя, блять, — не выдержал Малфой, угрожающе приставив кончик своей волшебной палочки к кадыку Блейза. — Лучше ненавидь меня, чем себя, — спокойно ответил Забини. Его глаза были красными, а лицо мокрым от слёз. Он даже не думал обороняться. — Мир не хрустальный шар с украшениями внутри, Драко. Люди совершают ошибки, и это нормально. Не позволь ей узнать об этом, если твой хрустальный шар треснул. Прости себя за то, что ты не робот, Малфой. Если ты ничего не чувствуешь к Грейнджер на самом деле, если это была твоя минутная слабость или отчаяние, если тебе нужна была эта ошибка для того, чтобы что-то понять — ни за что не позволь Пенси узнать об этом. — Мне тошно от всего этого дерьма, — выругавшись, Драко резким движением убрал палочку от горла друга, небрежно накинул лежащую на кровати мантию себе на плечи, и не поворачивая головы направился к выходу из подземелий. — Малфой, ты можешь пробыть эти две недели с моей семьей, — это было последнее, что Блейз успел бросить другу в спину до того, как он скрылся за стеной подземелья. Камень в груди Забини стал легче на несколько фунтов, а затем облегчение вновь сменилось тяжестью — на этот раз она ощущалась в стократ тяжелее обычного. Страх густым липким слоем опустился ему на плечи, проникая под самую кожу. А что, если теперь Драко ни за что в жизни не сможет его простить? Что тогда? Как бы то ни было — любовь хорошая причина, чтобы все пошло наперекосяк. А Малфоя он любил в сто раз сильнее, чем кого бы то ни было ещё. И он должен был высказать ему все это. Для того, чтобы Драко наконец смог задуматься о том, что с собой делает. Что делает с теми, кто окружает его. И если ценой за это будет то, что Блейз потеряет его насовсем — что ж, пожалуй, это достойная плата. Это определенно стоит того, чтобы рискнуть. Прости меня, Малфой. Просто…прости.

***

! ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ! Текст ниже читать ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО включив на фон трек GONE — Michl. Эти несколько абзацев ниже — буквально этот трек. Вы не пожалеете.

Драко поймал ее в коридорах школы. Пенси была одна. Погруженная в свои мысли девушка прогуливалась из класса в класс после занятия, когда Малфой вдруг крепко сжал ее руку, появившись словно ниоткуда. На нем была надета уличная мантия. Он готовился уезжать. Драко нужно было поставить точку. Вырвать из себя кусок мяса одним рывком, и найти в себе мужество не искать возможностей вернуть этот кусок обратно. Он не мог поверить, что это конец. Легкое касание к ее коже обдало его электричеством. По всему телу словно прошлись раскаты грома, раскаляя поверхность кожи до невозможной температуры. Сердце пропустило удар. Малфой задержался в ее глазах — темно-зеленых, словно из малахита. Они смотрели на него с тяжелой тоской. Когда они целовались последний раз? Когда последний раз она выстанывала его имя, находясь под ним? Когда последний раз он касался ее в объятии? Драко словно больше не помнил этих прикосновений. Ни одного. Будто кто-то нарочно и старательно стирал эти фрагменты из его памяти, подменяя яркие, красочные события…пустотой. Парализуя сознание. В груди было пусто. Он не мог различить, что чувствует, будто сердце было щедро залито лидокаином. Если бы он мог…если бы только мог отмотать назад — все было бы иначе. Но у них есть только здесь и сейчас. И что же теперь? Они больше не связаны. Значит, он больше никогда не сможет вот так просто взять и поцеловать ее? Значит, кто-то другой теперь сможет сделать это вместо него? Сердце снова кольнуло. Так ощущается разбитая любовь. — Я уезжаю из Хогвартса, — произнес Драко таким ледяным тоном, каким не говорил с ней никогда в жизни, — нам так и не удалось нормально поговорить после того дня. Мне жаль, что между нами все кончено. Я не хотел уезжать, не попрощавшись. — Ты ведь не всерьез, Драко. Мы ведь просто поссорились, — голос Пенси сорвался, и она инстинктивно потянулась к нему в объятии. Малфой поймал кисти ее рук возле своей шеи, и медленно опустил их вдоль ее тела. Его руки дрожали. — Прости, но все кончено, Пенс. Плечи девушки упали, а сердце разбилось вдребезги. Когда тебе одиннадцать — ты влюбляешься в самого крутого мальчика в школе, а потом это вдруг оказывается взаимно. Вы обещаете друг другу, что будете рядом всегда, не смотря ни на что. Ты растешь в полной уверенности, что станешь его женой. Примеряешь его фамилию на свое имя. Пенси Малфой — звучит очень круто. А потом тебе исполняется восемнадцать. И этот мальчик говорит тебе: «мне жаль, что между нами все кончено». И сердце, что полно кошмара, пропускает удар. Затем остывшая кровь возвращается назад, в немые аорты, и тогда ты понимаешь — все происходит на самом деле. Мне жаль. Между нами все кончено.

***

Драко, вероятно, никогда этого не узнает, но прямо сейчас, его самое дорогое — умирает от разбитого сердца в объятиях другого. В объятиях целого, живого, бьющегося и теплого. Пенси рыдала на груди Блейза, прижимаясь к нему так сильно и крепко, будто хотела спрятаться внутри него от всего этого страшного и злого мира. Он был ее спасением. Он был ее теплым сердцем. Он будет тем, кто обязательно склеит ее разбитое вдребезги — обратно. Залатает так трепетно, с такой любовью, заботой и теплом, что оно больше никогда и ни за что не пойдет трещинами. Он постарается больше никогда не допустить для нее подобного исхода. Легонько поглаживая девушку по волосам, Блейз сам едва сдерживал слезы. Он целовал ее в макушку и хотел, чтобы она осталась в его руках навечно. Его руки дрожали. Связаны. Много лет назад два друга пообещали себе жениться на этой дуре. Только вот его фамилию эта девочка никогда не примеряла к своему имени. Связаны. Один из них только что бесповоротно разбил ее сердце в щепки. Второй прямо сейчас прижимает ее к своей теплой груди, внутри которой все расцветает, как только он касается ее кожи. Ещё минуту назад все в этой комнате были атеистами — а сейчас молились. Она — чтобы Драко вернулся обратно. Он — чтобы ей никогда больше не было так сильно больно. Драко уходил не оборачиваясь. Он знал, что позволь он себе обернуться — и больше никогда и ни за что не сможет уйти. Внутри не осталось ничего — выжженная земля. Бескрайняя, нескончаемая пустота. И такого размера камень в груди, что все тело ощущалось, как чистый свинец. Все в этом ебучем мире больше не имело смысла. Но почему, почему даже сейчас, когда все живое вокруг — окончательно сдохло к чертям, первым делом он вспоминает Грейнджер? Никто не рыдал, когда Гермиона уезжала из Хогвартса. Она сообщила об этом Рону, с которым в последнее время они вроде как заново учатся общаться друг с другом в попытках восстановить дружеское общение. Уизли обещал быть терпеливым и он сдерживал это обещание на отлично. И пусть у Гермионы не было возможности рассказать хоть одной живой душе всю правду о том, что происходит в ее жизни — она больше не чувствовала себя такой одинокой, потому что Рон, словно призрак, теперь всегда оказывался в нужное время и в нужном месте, стараясь быть рядом, показывая своими поступками, что ему жаль. Наверно, у них действительно появился шанс на то, чтобы стать хотя бы приятелями. Дальше Гермиона загадывать отказалась. Провожая подругу, Уизли взял с нее обещание, что она будет ему писать и отвечать, когда он будет писать ей. Они пообещали друг другу. Пожалуй впервые — без ожиданий. Гермиона на сто процентов была готова к тому, что все обещания лучше делить на ноль. Ей было страшно уезжать. И страшно думать о том, как она вернется обратно. А ещё страшнее — о том, что Драко больше никогда в жизни не заговорит с ней. При мысли об этом сердце сжималось в ее груди, становясь очень маленьким и беззащитным. Все карты теперь были вскрыты — Гермиона отчетливо поняла, о чем говорили другие девчонки. Она поняла каждую, кто твердил: «если он тот самый — ты ни на секунду не будешь сомневаться в том, что ты чувствуешь». И она больше не сомневалась. Она влюбилась. И ее сердце вновь стало теплым. Бьющимся. Правда очень маленьким и беззащитным — оттого, что боялось, что она больше никогда не сможет его коснуться. Малфой. Это был Драко Малфой. Парень, в которого она влюбилась по настоящему. Парень, который не влюбился в нее в ответ.