Heartache

***

| ТРЕК — Aquilo - Waiting |

Эти стены ещё никогда не слышали такого аритмичного, бешеного стука сердца и сбитого дыхания. Огромный, пылающий орган в груди Блейза рисковал разбиться о ребра — его сердце билось так сильно, что он ощущал его эхо даже у себя в глотке. Он целовал Пенси, и готов был поклясться — в его груди прямо сейчас горит все возможное счастье этого гребанного мира. Ничего больше не было нужно. Блейз достиг той самой пиковой точки счастья, о которой он и не мечтал, и в которой заживо сгорел. Ментально. И даже если весь мир вокруг сокрушится и рухнет из-за того, что это произошло — он готов был клясться, что это стоило того на тысячу чертовых процентов. Он поглаживал ее щеки большими пальцами рук, прижимая к себе в поцелуе так крепко, как только мог, чтобы чувствовать каждую клеточку ее тела. Он целовал ее — и мир сжался до одной единственной точки: ее губы на его губах. Он целовал ее — и в его животе оживала целая стая век назад сдохших бабочек. Он целовал ее — и все остальное просто меркло на фоне чувств, которые он испытывал к этой девочке. Он влюбился в нее, когда был ребенком, и продолжает любить по сей день, охраняя это чувство внутри себя так долго и так бережно, словно маленького пушистого и беззащитного котеночка. Блейз поселил его у себя под ребрами, и окружил такой непробиваемой защитой, что разрушить ее…мог лишь он сам. Любовь к ней всегда будет жить внутри Блейза — так он думал, потому что всегда был уверен — то самое первое, живущее внутри светлое чувство, теплом которого можно согреть весь этот чертов мир — не забывается никогда. И он никогда не забудет эту самую лучшую в мире девочку, которая не создана для него. Так он думал, но у дьявола на него были иные планы. Любовь — штука сложная, ведь так? Но, в конце концов, нет лучшей причины, чтобы все пошло наперекосяк. Малфой с Грейнджер обескуражено смотрели в глаза друг другу, и никто не решался первым отвести взгляд, потому что…это непременно означало сделать следующий шаг. Что он ей скажет? Что она ему скажет? От огромного шока и одновременного ощущения бабочек в животе у Гермионы каждую секунду перехватывало дыхание, не позволяя сделать глубокий вдох. Напряжение в легких наросло до такой степени, что в конце концов она отвернулась от Драко, приводя дыхание в порядок настолько, насколько это было возможно в этой до ужаса сюрреалистичной ситуации. Окончательное возвращение в реальность произошло со звуком его голоса, который прозвучал до такой степени отрезвляюще, что Гермионе захотелось отмотать время немного назад — чтобы еще хоть секунду побыть в этом обескураживающем состоянии эйфории. Состоянии на грани ужаса и блаженства. Реальность пугала, опадая на плечи неподъемным грузом, а вместе с тем напрочь сбивала с ног, даруя ощущение чертового счастья, что возвышает тебя до небес. До тех пор, пока больно не пришибет лицом об землю, напоминая, что происходит на самом деле. — Привет, Грейнджер. — М-Малфой, — выдохнула девушка, — что ты здесь делаешь? Видит дьявол, она пыталась. Она пыталась говорить внятно. Она пыталась контролировать свою чертову грудную клетку, что опускалась и поднималась слишком часто, нежели должна, и этот гребанный голос! Голос, который дрожал, прыгая с одной частоты на другую из-за сбивчивого дыхания. Дьявол. Гермионе казалось, что Малфой видит ее насквозь, а собственное тело будто дарило ему еще одно подтверждение его гребанной уверенности в том, что он контролирует весь этот чертов мир. И Гермиону — тоже. И всякие попытки девушки вести себя хладнокровно…делали все еще более очевидным. Его близость сбивала ее с ног. Лишала возможности думать хладнокровно, и…о господи. Когда она последний раз вспоминала о Гарри? — Оденься. И пойдем прогуляемся, — почти приказным тоном произнес Драко, отворачиваясь от девушки и сходя с крыльца, одновременно вытаскивая из кармана пачку маггловских сигарет. — Подождешь в гостиной? — спросила Гермиона до того, как подумала, кому вообще предлагает зайти к себе в гости. Ответ не заставил себя долго ждать. С минуту Малфой недоверчиво рассматривал ее лицо, делая затяжку. — Воздержусь. Ну, конечно. Гермиона, словно под заклятием забвения, медленно закрыла дверь своего дома, напоминая себе дышать, и пошла наверх, в свою комнату, изо всех сил контролируя собственные ноги, чтобы не начать бежать (вдруг он услышит?). Девушка максимально тихо перепрыгивала ступеньки чертовой лестницы через каждую вторую. Сердце в груди стучало так бешено, что она едва успевала сделать вдох. Все органы словно менялись друг с другом местами, танцуя какой-то чертов танец внутри нее. Драко Малфой прямо сейчас находился возле ее дома. Чувства, которые Драко разжигал внутри нее, делали ей очень больно, и вместе с тем…очень хорошо. Грейнджер было искренне жаль, что это случилось, но она напрочь теряла рассудок, как только он оказывался рядом, и это больше не казалось ей просто побочкой ее оглушающего одиночества. Кажется, она пошла бы за ним и на край света, если бы он попросил. Наверно, иногда что-то случается просто так? Быстро поднявшись наверх, Гермиона все ещё контролировала свое дыхание на счёт. Она взглянула на себя в зеркало, и все ее тело окатило одновременно приятным и ужасным…волнением? К горлу подступил тугой, непроходимый комок, а низ живота скрутило, словно в узел. Он действительно был здесь. Она готова была поклясться, что не спит. В носу отчетливо стоял запах его парфюма, а кончики пальцев приятно потрескивали изнутри от осознания происходящего. От предвкушения? На самом деле ей было совершенно плевать, по какой причине он приехал. Важно было лишь то, что он здесь, потому что до сегодняшнего дня Гермиона была совершенно уверена, что больше они никогда не заговорят. Девушка распахнула свой шкаф, и так быстро, как только могла, переоделась из пижамы в уличную одежду. Руки все ещё потряхивало от волнения, и было бы нечестно не уточнить, что она надела не просто одежду. Она надела именно ту, в которой чувствовала себя особенно привлекательной. Выбор пал на черные прямые джинсы и черную полупрозрачную рубашку с воланами и рюшами. От осознания, что ей нужно спуститься вниз и снова встретиться с Драко, сердце снова пропускало удар. Дьявол. Гермиона сделала несколько глубоких вдохов-и-выдохов, а затем подколола волосы крабиком на макушке. Из-за своей длины и густоты они никогда не выглядели идеально — прическа почти сразу красиво распалась, выпуская по бокам короткие кудрявые прядки, делая вид таким, словно она не стояла перед зеркалом, перекалывая волосы десять раз, раздражаясь, что у нее не получается сделать это достаточно хорошо, чтобы наконец-то спуститься вниз. Ноги едва слушались, когда она шла вниз по лестнице. Узел в животе почему-то усиливался с каждым шагом. Никогда прежде Гермиона не испытывала такое волнение перед…встречей с кем-либо. Добравшись до коридора, девушка накинула на себя длинное прямое пальто, теплый серый шарф и ботильоны на каблуке. Чтобы повернуть ручку двери, ей снова потребовался глубокий вдох…и прикрыть глаза. Он стоял прямо перед ней. Нет. Нет. Нет. Нет. Драко был здесь. Живой, теплый, настоящий. Осязаемый. Она даже могла бы к нему прикоснуться, если бы…могла. Если это и было сном, Гермионе ни за что в жизни не хотелось бы просыпаться. Блейз позволил себе эту фантазию лишь на долю секунды — что будет, если я поцелую ее прямо сейчас? Что будет, если я стяну с нее всю чертову одежду, и оттрахаю на этом холодном кожаном диване, где она ревела еще десять минут назад из-за гребанного Малфоя? Прямо здесь и сейчас? Что будет, если растущее столько лет напряжение наконец найдет выход в этом грязном, надломленном, фальшивом сексе, лишенным чувств? Чистокровная физика. И — ни черта личного? Они трахнутся, как в самый последний раз — она будет кричать, нет, она будет визжать, он заставит ее визжать на все чертовы коридоры чертовой школы. Пусть это услышат все. Каждая, блять, живая душа. Все услышат, что это наконец случилось! Глухие звуки ударяющейся кожи о кожу будут стрелять эхом ему в виски, наращивая презрение к себе. Выращивая отвращение к тому, что он делает. А после того, как он кончит, ему непременно придется выброситься с окна. Расшибиться, блять, насмерть. Превратиться в месиво из крови и кишок, чтобы никто и ни за что не смог больше опознать в нем человека. Если он поцелует ее прямо сейчас — ни за что, блять, ни за что в жизни не сможет остановиться. И ни за что в жизни себя не простит. Блейз хотел ее сильнее всего на свете. Хотел всегда и везде. Он хотел ее себе. И отдал бы все, что у него есть, и променял бы каждого на то, чтобы она чувствовала к нему хоть что-то, хоть малую часть того, что она испытывала к Драко — но жизнь та ещё сука, и эта девочка влюбилась не в того друга. Ему не нужен был секс, политый лидокаином — потому что Блейз не хотел ее тело. Он хотел ее душу. Но ее душа принадлежит его лучшему другу. И его душа — тоже. Малфой. Это всегда будет, блять, Малфой. Для них обоих. Сердце Блейза успело сто раз разбиться, пока он произносил одно единственное слово, состоящее из жалких трех букв. Слово, которое он никогда бы не подумал, что произнесет в ее адрес в подобной ситуации хоть когда-то. Три буквы. Три жалкие буквы. — Нет, — прислонившись своим лбом к ее, Блейз обхватил ее за затылок и прикрыл глаза, — я не стану, малышка. Нет. Нет. Нет. Говорят, звук разбитого сердца — самая громкая тишина на свете. Тишина между ними сейчас была оглушающей. Драко стоял к ней спиной, и, честно признаться, сильно выбивался из окружающей обстановки. Что-то в нем словно вслух кричало, что его здесь быть не должно. Высшие силы, направление ветра, божественное послание, наитие, интуиция, назвать эту чертовщину можно было как угодно — но его совершенно точно не должно было быть здесь. Но…он был тут. И он обернулся через плечо, когда услышал, как Гермиона дрожащими руками закрывает дверь на ключ, все ещё мысленно напоминая себе — дыши. Дыши. Дыши. Дыши. Это просто парень. Точно такой же, как все остальные парни, ведь так? Малфой прожег ее взглядом, когда Гермиона обернулась и посмотрела на него в ответ. Снова это чертово молчание. Молчание, которое ощущалось гильотиной над собственной головой. Молчание, от которого хотелось сбежать, но чертов язык был напрочь приклеен к небу. Она не могла заставить себя произнести ни слова. И он молчал — тоже. Словно издевался, проверяя ее на прочность. Проверяя, когда она сдастся этому напряжению. — Скажи что-нибудь, — наконец не выдержала девушка, — невыносимо слушать это молчание. Голос Гермионы прозвучал куда ниже, чем она ожидала, словно что-то рядом с ним сейчас не позволяло ей в полную силу пользоваться собственными голосовыми связками. Малфой бегло окинул ее взглядом, будто бы размышляя, что ей ответить. — Знаешь хорошие бары неподалеку? Гермиона опешила. — Так ты приехал в такую даль, чтобы сходить со мной в бар? — губы девушки тронула легкая усмешка, но выражение его лица не дрогнуло ни на секунду. — Пусть так, — фирменно усмехнулся Малфой, поворачиваясь к ней всем корпусом и останавливаясь, — мне повторить свой вопрос? — Есть одно классное место совсем недалеко отсюда. Это самое популярное заведение в городе. Славится своими потрясающими домашними настойками. Драко не смотрел в ее сторону, и Гермионе показалось, что Малфой ее даже не слушал — но на самом деле он оглядывал проезжающие мимо немногочисленные машины в поисках хотя бы одного такси. — Пойдет, — бросил он ей в ответ, параллельно останавливая первую попавшуюся, и, казалось, единственную машину такси на весь этот чертов город. Когда водитель остановился напротив них, Драко открыл заднюю дверь, приглашая Грейнджер сесть. — Сядь и скажи название этого чудо-места. — До туда идти максимум десять минут, — растерялась Гермиона, — мы можем дойти пешком. — Я сказал — сядь, — Драко перебил ее тоном, не терпящим возражений, и Грейнджер пришлось повиноваться. Не то чтобы она сильно сопротивлялась, но все ее тело окатило волной неловкости, потому что сам Малфой не выглядел замерзшим, и наверняка взял такси лишь потому, что заметил, как она все сильнее кутается в свой шарф. Драко обошел машину с другой стороны и сел рядом на заднее сидение. — К бару у Маркуса, пожалуйста, — девушка вежливо обратилась к таксисту, боковым зрением наблюдая, как Драко склонил голову в ее сторону, когда услышал это имя. Гермиона вскользь рассказывала Малфою о Маркусе, когда они отрабатывали наказание у Снейпа, но девушка никогда не была уверена наверняка, слушает ли ее Драко, или же просто находится в своих мыслях, воспринимая ее, как фоново работающее в кабинете радио. По его реакции она поняла, что это имя было ему знакомо, а это значит, что что-то он точно слушал. Ну, или хотя бы…слышал. Этот бар принадлежал его отцу, и они часто (если не сказать постоянно) проводили там время большой компанией, пока Гермиона с Маркусом в конце концов не расстались. Она любила это место, потому что проведенное в нем время было просто…нормальным. Ее отвлекали шумные посиделки, дегустация новых блюд, рассказы Маркуса старшего о том, как он пришел к тому, чтобы открыть бар. Это было очень теплое и родное для нее место, которое спасало во времена одиночества и панических атак, поэтому Гермиона даже не задумалась, отвечая на вопрос Драко. Оно всплыло в памяти автоматически. Но подумать о том, что в этом заведении ее знает подавляющее количество официантов (если, конечно, они не наняли кого-то нового за время ее отсутствия), и владелец, который частенько проводил время на рабочем месте, потому что сильно любил свое дело — она не успела. Так, за эту недолгую поездку в такси у Гермионы появился ещё один повод для волнения — что, если она встретит кого-нибудь из знакомых? А что, если там будет Маркус? Как она представит им Драко? И как на все это отреагирует последний? Прокручивая эту ситуацию в голове снова и снова, Гермиона с ужасом перечисляла возможные исходы, реакции, события и встречи сегодняшнего дня. И с каждой новой фантазией узел волнения в животе закручивался все сильнее, но беря во внимание все обстоятельства, она просто напросто не могла сейчас выйти из такси и сказать: может быть, сходим в другой бар? Как она, черт возьми, это объяснит? Это просто глупо. Чертовски. Ей было ужасно неловко. Гермиона не знала, куда ей деть свой взгляд, свои руки и свои ноги. Всю эту недолгую поездку помимо прочего она думала ещё и о том, будет ли уместно, если она предложит оплатить такси. Потому что Малфой…они не были друг для друга никем, а в таком непонятном статусе было совершенно не понятно, как нужно делить счёт. По окончанию поездки Гермиона все же потянулась в карман пальто в поисках своего кошелька, но как только Малфой заметил этот жест, он одним взглядом дал ей понять не делать этого. Резко остановившись перед входом в бар, он повернулся к ней и ледяным взглядом посмотрел прямо в глаза. — Давай сразу проясним один важный момент, Грейнджер. Я пригласил тебя, и это значит, что ты вообще не трогаешь свой кошелек. Это ясно? Я угощаю. — Мне не кажется, что это правильно, — практически прошептала Гермиона. Горло сковало волнением, и она едва соображала, что говорить вслух. — Я тебя предупредил, — отрезал Драко, открывая дверь заведения и впуская Гермиону внутрь, — входи. Поднимать голову было страшно. Но она подняла. И, конечно, один из сценариев, что девушка придумывала в своей голове, пока ехала в такси, оказался на грани с реальностью. В баре была практически полная посадка. В нем не было Маркуса, что заставило ее облегченно выдохнуть. Но тут были его…их общие? Друзья, с которыми они проводили время, пока встречались. Компания сидела за самым дальним столиком, что стоял в углу, и ее сразу заметил один из ребят. Парень поднялся с места, очевидно для того, чтобы подойти к Гермионе и поздороваться, но она лишь помахала рукой ему в ответ, одновременно кивая, и изо всех сил стараясь не думать, насколько грубо она сейчас поступила, прошла вслед за Драко, демонстрируя своим поступком, что более близкого общения она больше не хочет. Малфой проследил за этой сценой с легкой ухмылкой. И, когда Гермиона подошла к столику, что занял Драко, который находился по левую сторону через пару столиков от компании ее бывших друзей, открыто усмехнулся, сверкнув глазами. — Ты покраснела, Грейнджер, — Малфой скинул свою куртку на соседний стул и сел напротив Гермионы, которая, кажется, запуталась в собственных руках, пытаясь стянуть с себя тысячу раз обернутый вокруг шеи шарф, — твой бывший? Она опешила от его вопроса, и стянув пальто, села напротив, так и не справившись с шарфом. — Боже, нет! — девушка закачала головой, изо всех сил молясь внутри себя, чтобы эта новость не дошла до Маркуса. Сама не зная почему, но Гермиона переживала, что он подумает, что она слишком быстро нашла…«замену». Господи. — Эти клоуны поочередно пялятся на нас так, будто увидели единорога, — ровным голосом сказал Драко, — здесь, значит, ты проводила время с этим Маркусом? — Это заведение его отца, — как можно более спокойно ответила Гермиона, — я просто…не подумала, что…стоило, наверно, выбрать другое место. — Ты сказала, это лучшее, — отрезал Малфой, — кто они? — Наши друзья, — быстро ответила Гермиона, но затем осеклась, — его друзья. Мы общались…раньше. К их столику подошел официант, которого Гермиона, к счастью, не знала. Видимо, он был новеньким. Молодой человек раздал им меню, в которое Гермиона тут же спряталась от окружающего мира. Девушка бездумно листала странички, даже не всматриваясь в блюда и напитки — все ее тело с головы до ног сковало ужасной неловкостью. Аппетита не то что не было…кажется, ее даже немного тошнило. Драко видел ее напряжение, и, видно, это его забавляло, потому что он с удовольствием подливал масло в огонь, наблюдая за ее реакцией. — Почему не подошла поздороваться? — Боже, — выдохнула Гермиона, — мы можем просто закрыть эту тему? — Если я спрашиваю, значит ты должна мне отвечать. Не это ли ты называешь «диалогом», Грейнджер? — Как удобно, — невесело усмехнулась Гермиона, — ты спрашиваешь — я отвечаю, я спрашиваю — ты говоришь, что это не мое дело. Так? Драко усмехнулся уголком губ и откинулся на спинку стула. — Ты так напряжена, как будто трахнулась с его отцом у него на глазах, а не просто пришла в чертов бар. Гермиона отвела голову в бок и закатила глаза. Это было слишком, но от него звучало крайне…органично. Она с ужасом осознала, что за проведенный вместе (почти) месяц совершенно привыкла ко всем пошлостям, которые может выдавать Малфой с таким видом, будто рассказывает ей о погоде. А что дальше? Дальше она трахается с отцом бывшего на столе в его баре, и ей не кажется, что она совершила что-то ужасное? Блять. Из размышлений Гермиону вырвал вновь подошедший к ним официант. Драко мельком посмотрел на Грейнджер, и был совершенно уверен, что она закажет для себя целое «ничего». Ну, быть может, чай? Но Малфой приехал в такую даль не для того, чтобы распивать чертов чай. Он вообще не знал, какого черта он здесь делает, но…чай. Это было бы слишком. Драко заказал два сета с фирменными настойками, которые вскользь упоминала Грейнджер, булочку с заварным кремом и двойной латте, совершенно не беря во внимание параллельные попытки возмущения от Гермионы. — Я согласилась прогуляться с тобой, но не соглашалась пить, — возмутилась девушка, — это не входило в мои планы сегодня. — А быть здесь со мной в твои планы, значит, входило? — Малфой фирменно усмехнулся и прищурил взгляд. Гермиона закатила глаза. — Я серьезно, Малфой, — она прищурила глаза в ответ точно также, как и он, — я не стану пить с тобой. — Боишься расслабиться слишком сильно и выйти из образа сложного депрессивного подростка? — Что, если так? — Гермиона откинула с шеи последний оборот шарфа так, что он остался висеть на ее плечах, и скрестила руки на груди, — рядом с тобой лучше вообще никогда не расслабляться. — Тренируй выдержку, Грейнджер. Что-то в его тоне в этот момент изменилось. Буквально на полсекунды — но она уловила это отличие. Едва заметно слетевший с нужных интонационных рельсов привычный Малфою сарказм. Официант принес то, что заказал Драко. Гермиона поблагодарила парня, на бейджике у которого значилось довольно популярное для тех краев имя «Джон», снова стараясь изо всех сил скрыть свое смущение. Машинально ее голову повело в сторону барной стойки, и взгляд мазнул по сидящей неподалеку знакомой компании, которая время от времени поглядывала на эту парочку. Боже. — Это для тебя, — жестом головы Малфой указал на стоящий на столе напиток и булочку с заварным кремом. Он совершенно точно не мог этого знать, но это был самый любимый ее десерт на всем белом свете. Боже мой. Неловкость все ещё облизывала ее изнутри, но отказаться было бы ещё более неловко. Тем более…эта булочка. И латте. Ладно, черт! Она съест ее. И выпьет свой кофе. Пусть это будет небольшая плата за то, на каких эмоциональных качелях ее постоянно качал Малфой — так она решила. — Спасибо. Начни с этой, — заметив, как Драко рассматривает стоящие на столе разноцветные рюмки с настойками, Гермиона указала на свою самую любимую из них, — она нравится мне больше всего. Малфой послушно, если этот термин вообще можно применить к такому человеку, как Драко Малфой, сделал глоток, которым опустошил половину рюмки, и заглянул в ее содержимое, пытаясь разобрать приятную сладкую жидкость на языке на составляющие. — Только не надо из вредности говорить, что тебе было не вкусно, — Грейнджер театрально прищурила взгляд и отпила кофе, — это и рядом не стояло с той дрянью, которую распивают в Хогвартсе. — Грейнджер, — усмехнулся Малфой, — дрянь распивают только в Гриффиндоре. Слизерин пьет только самый лучший алкоголь, который вообще существует. — Этот в миллиарды раз лучше, — поспорила девушка, наклонившись над своим сетом, что стоял рядом, и вдохнула сладко-терпкий аромат алкоголя. Она никогда не была фанатом спиртного, но в то время, когда они были с Маркусом, он много рассказывал Гермионе о разных напитках и настойках, которые были отличительной чертой мужской половины его семьи — его дедушка и его отец занимались их изготовлением всю свою жизнь. Именно с этого начался их семейный бизнес. К тому же, они с Маркусом очень много времени проводили в этом баре, так что у Гермионы была возможность попробовать всего по чуть-чуть. Эти настойки нравились ей в первую очередь тем, что они были сладкие, как самое вкусное и насыщенное в мире варенье, и совсем не отдавали спиртом. Малфой допил содержимое первой рюмки и снова посмотрел на девушку, что пила кофе. — Твои настойки просто компот. — В этом и есть вся их прелесть. Весь алкоголь обычно отдает спиртом, а этот совсем нет. — С таким же успехом можно пить сок, Грейнджер, — искренне улыбнулся Драко, — какой в этом смысл? — Как ты сам сказал, алкоголь все-таки расслабляет, — делая глоток кофе, ответила Гермиона, — ты даже улыбнулся. Впервые за вечер, кажется? Значит, смысл все-таки есть. Малфой снова усмехнулся и прошелся языком по внутренней стороне щеки. — Попробуешь? — Гермиона отрезала половину от своей (самой вкусной на свете) булочки с помощью приборов и предложила ее Малфою, — это моя самая любимая выпечка в мире. Если ты любишь сладкое, тебе тоже понравится. Знал бы Малфой, каким подвигом было делиться с кем-то такой вкусной едой, точно бы не отказался, черт возьми. Так, значит, Гермиона пошла бы за ним и на край света — это уже не было удивительно. Но поделиться выпечкой…ситуация с каждой минутой набирала все более серьезные обороты. — Воздержусь, — ответил Драко, — я не люблю сладкое, Грейнджер. — Ты не любишь сладкое, не любишь ванильное, тебе не понравились самые лучшие настойки в мире, — с негодованием Гермиона перечисляла факты, известные ей о Малфое, — а что тогда тебе нравится? Драко легко пожал плечами и склонил голову в бок. — Я не говорил, что мне не понравились твои настойки. Это вполне себе…неплохо, — кивнул Драко, — я ожидал куда более худшего. — И все-таки, ты не ответил, что тебе нравится? — Из алкоголя мне нравится ром и виски, — начал Драко, рассматривая стоящие на столе рюмки, — не думаю, что тебя удивит этот факт обо мне. — Совсем нет, — согласилась Гермиона, — не удивлюсь и тому, если ты любишь горький шоколад, а не молочный. — Да, — кивнул Драко, — а сплю я не в кровати, а в гробу в холодных подземельях. Гермиона искренне рассмеялась вслух, совершенно не ожидая, что разговор с Драко может зайти в такое…легкое русло. Она даже забыла, что неподалеку сидит компания ее бывших друзей, внимание которых привлек ее смех, и которые наверняка передадут Маркусу, что видели Гермиону…с каким-то парнем. В их общем баре. В их месте. Но она больше не думала об этом, потому что…черт. Она не знала, почему. Просто…это было так. Возможно, позже. Но не сейчас. Ужасная напряженность и неловкость, что сопровождали ее весь вечер, не до конца, но хотя бы немного снизили свой градус, позволяя распрямить плечи. Ладно. Это помогло ей выдохнуть. И, кажется, даже тяжелый взгляд Малфоя больше не ощущался так, словно он навел на нее прицел. — Ты не ответила на мой вопрос, Грейнджер, — напомнил Драко, наблюдая, как девушка допивает кофе и доедает свой десерт. — Какой вопрос? — переспросила Гермиона. — Про твоих друзей, — Малфой жестом головы показал в сторону их компании, — почему не поздоровалась? Гермиона шумно выдохнула, внутренне смирившись с тем, что ей не удастся уйти от этой темы. Отчасти потому, что она никогда и ни с кем не обсуждала ситуацию, что произошла у нее с Маркусом, и, быть может, ей было бы полезно поделиться этим с кем-то вслух, а отчасти потому, что не хотела менять то свободное русло, в которое зашел их с Драко разговор. — Я плохо поступила с их другом, — совершенно искренне призналась Гермиона, — это было болезненное расставание. Больше для него, чем для меня, наверное. Я толком ничего ему не объяснила и просто уехала, оставив после себя тысячу вопросов. А теперь заявилась в бар его отца в компании…в твоей компании. Я просто растерялась, как мне тебя представить. И не хотела слухов. Драко окатило неприятным воспоминанием о Пенси, и он неконтролируемо подметил схожесть этих ситуаций. Но, конечно, это был бы не Малфой, если бы он позволил неприятному воспоминанию отразиться на собственном лице. На его маске не дрогнул ни единый мускул. — Потрясающе, Грейнджер, — он усмехнулся, смотря на девушку с легким прищуром, — ты не хотела слухов, поэтому притащила меня в бар его отца. Гриффиндорская находчивость не перестает меня удивлять. — Очень смешно, — Гермиона передразнила сарказм Драко, — это вышло случайно. А ещё, теперь моя очередь задавать вопрос. — Не знал, что мы играем в какую-то игру. — Ты назвал это «диалогом», — Гермиона изогнула бровь, — забыл? — Сначала выпей, — Малфой указал взглядом на нетронутый сет с настойками, которые он заказал для Грейнджер. — Малфой, — она предупреждающе наклонила голову в бок, смотря на него. — Грейнджер, — он предупреждающе наклонил голову в бок, смотря на нее. — Я не… — Я сказал, пей, — отрезал Драко, — иначе я силой волью их тебе в рот. Тогда то точно поползут слухи, как думаешь? Похер. В конце концов, что может случиться, если она выпьет шесть небольших рюмок сладкого, как сказал Драко, компота? Гермиона послушно отпила немного жидкости, нарочно не сводя взгляда с Драко. — В Слизерине все вопросы решаются грубой физической силой или угрозами? — Как видишь, достаточно успешно, — он нагло усмехнулся и отпил половину содержимого одной из настоек, — следующий вопрос, Грейнджер. — Чем ты занимался эту неделю? Малфой ожидал от Грейнджер чего угодно, но только не вопроса о том, как прошла его чертова неделя. Это было так наивно и…странно, слышать подобное не от Блейза, у которого была совершенно потрясающая привычка в конце каждого дня спрашивать у Малфоя, как же прошел его день, даже если они все это время провели вместе. Драко легко усмехнулся. — Хочешь узнать, как я провел неделю? — Да, — просто ответила Гермиона, — почему тебя это удивляет? — Я учился, — проигнорировав ее вопрос, произнес Малфой, — мне выдали столько материалов для домашки, будто отстранили не на две недели, а на гребанный год. Драко не врал ей. Он действительно учился — потому что его будущее было превыше любой из жизненных драм, как ни крути. Этому его научил Блейз. Но он умолчал, конечно, что учился в перерывах между тем, как тонул в алкоголе, пытаясь забыться, и сходил с ума от одиночества и чувства вины в огромном, холодном и мрачном доме, который на самом деле всерьез ненавидел. А вместе с тем и очень сильно любил. Ненавидел — за воспоминания, которые хранила бездушная кирпичная кладка. Любил — за воспоминания, которые хранила все та же бездушная кирпичная кладка. Блять. — Виделся с друзьями? — Нет, Грейнджер. Тон голоса Драко неосознанно сменился на тот, который обычно случается, если переступить черту запретных для него тем. Почему-то и это изменение в интонации казалось Гермионе…привычным. И понятным. Она не тешила себя иллюзиями, что он поделится с ней хоть чем-то, что не диалог «о погоде», но…все равно спросила. — У тебя что-то произошло, да? — Это уже больше, чем один вопрос, — Малфой залпом выпил последнюю из настоек и жестом подозвал официанта, в то время как Гермиона только допивала вторую. К ним снова подошел Джон, и Драко заказал себе чашку черного кофе, перед этим поинтересовавшись, не хочет ли Гермиона что-то съесть или выпить. Она, естественно, отказалась, но он все равно заказал для нее ещё кое что. И этот жест натурально взорвал ей голову. Малфой уточнил у официанта, до скольки работает их заведение. До закрытия оставался ещё час времени. Тогда он попросил Джона завернуть с собой пять тех самых булочек с заварным кремом. Гермиону вновь с головы до ног облизала волна неловкости. Что он делает? Она снова не знала, куда деть руки и ноги, и постоянно отводила взгляд, стесняясь посмотреть Драко в глаза. Боже. — Спасибо, но не стоило, — Гермиона смущенно (как она ни старалась держать лицо, притворяться получалось критически плохо) поблагодарила Драко, прекрасно понимая, для кого он заказал десерты. Но совершенно не понимая, зачем. Очевидно, что Малфой был потрясающе воспитан. Как и подобает аристократу — в нем были заложены правильные манеры, несмотря на его порой похабную манеру общения, Драко был умен, красив, и до ужаса обаятелен, когда он сам того хотел. Они были друг для друга…никем? Однако, Гермиона все-таки была девушкой, и Малфой вел себя с ней, как с девушкой. Он открывал и закрывал перед ней двери, он поймал такси, видя, что ей холодно, он угостил ее в баре — все это очевидно было частью его воспитания, но ощущалось безумно неловко в контексте…их отношений. — Ну, а чем ты занималась эту неделю? Драко проигнорировал ее реплику, задав свой вопрос. Почему-то ей показалось, что он дался ему со скрипом. Гермиона не была уверена, почему — потому что ему пришлось спросить хоть что-то ради приличия? Или потому, что ему действительно было интересно узнать…как ее дела? Это было слишком. В голове у девушки был тысяча и один вопрос, но Малфой не предоставлял ей такой роскоши, как понимание его поступков. И они всегда играли по его правилам. — Пыталась не сойти с ума от родительской подготовки к Рождеству, — Гермиона с улыбкой закатила глаза, вспоминая милую суету, — весь наш дом завален подарками для семьи и украшениями для дома, мама всегда начинает готовиться сильно заранее. Так, на эту неделю у меня была тысяча поручений вроде упаковки подарков, изготовления бантиков и прочего. Ну и училась, конечно, заданий выдали действительно много. Драко внимательно слушал Гермиону и пил черный кофе, что официант поставил на стол вместе с пакетом булочек примерно минуту назад. — Не любишь Рождество? Малфой сам не знал, почему из него вырвался этот вопрос. Он снова и снова проводил параллели, мысленно избивая себя за это хлыстом до кровавых ран. Боже-блять-мой. — Просто не люблю зиму, — Гермиона пожала плечами, даже не представляя, что в этот момент происходило в голове у Малфоя, — а ты? Кстати, о Рождестве, в Хогвартсе ведь скоро бал. Драко обдало ледяными мурашками при упоминании бала. Его подсознание тут же выдало ему цепочку ассоциаций — Рождество, бал, Пенси…предложение руки и сердца. А затем на плечи упало тяжелое осознание, что цепочка была разрушена. Им же. Как и вся его гребанная жизнь. Чертовы руины, посреди которых он по собственной воле остался совсем один, пытаясь разобраться в том, что он блять чувствует. И чего он хочет. И что ему делать дальше со всем тем, что он натворил. Малфой прочистил горло, делая глоток горького кофе, и как можно более равнодушным тоном ответил: — Мне плевать на бал. Гермиона сразу поняла, что что-то не так, но спрашивать не решилась. Подумала, что лучше будет перевести тему, пока хрупкое равновесие, которое им удалось установить в этот вечер, не начало рушиться в самый неподходящий момент. Девушка допила последнюю настойку, в моменте отметив про себя, что Драко оставался абсолютно трезв, а вот для нее выпитый сет не прошел бесследно. Она чувствовала, как горят ее щеки от приятного внутреннего тепла, а язык все меньше поддается контролю разума, практически не фильтруя, что говорить. Плечи расслабились окончательно. Кажется, в начале вечера ее волновала компания бывших друзей, сидящих неподалеку? Так вот, сейчас ей, кажется, стало на них плевать. И было бы плевать, даже если бы они с Малфоем трахались на этом самом столе при всех посетителях, включая ее бывшего, будь он неладен. Вот такие мысли — были крайне тревожным звоночком. Гермиона не ошиблась, когда в начале вечера сказала Малфою, что ей опасно расслабляться, когда он рядом. И, быть может, прежняя ее версия сильно пожалела о том, что случится между ними позднее, но новая — нет. Ни одну секунду. Потому что она наконец научилась, кажется, во всем и всегда выбирать…себя. Даже путем донорства собственного сердца.

| ТРЕК — Daniel Di Angelo - Love Overdose |

По щекам Пенси текли слезы. Глаза девушки были закрыты, точно также, как и у Блейза. Их тяжелое дыхание перемешалось друг с другом, а сердца тяжело бились практически в унисон. Казалось, с каждым стуком орган в груди Забини трескается все сильнее. — Не делай глупостей, Пенс, — на выдохе произнес Блейз, — ты этого не хочешь. — Хочу, — дрожащим голосом прошептала девушка, ещё сильнее сжимая в руках ткань его кофты, — я хочу этого. Пенси встала на носочки и потянулась к его губам в неосторожном, хрупком, и очень надломленном касании. Его губы ощущались сухими и холодными, а весь гребанный мир, каждая его часть, каждая крупица времени — отвратительной, неправильной и одинокой. Словно ее выбило за какую-то невидимую черту, которой она не знала раньше. Как оказаться голой посреди глубокой зимы. Как лишиться собственной кожи, собственного сердца, собственной…души. И остаться совершенно пустым сосудом. Она медленно двигала своими губами на его губах, что оставались абсолютно неподвижны. Блейз стоял, не шелохнувшись, и, кажется, не сделал ни единого вдоха, находясь в такой ужасно неправильной близости к ней. Пенси обняла друга за шею, делая ещё одно движение губами, отчаянно предлагая ему углубить поцелуй, и, видно, это его здорово отрезвило. Блейз отшатнулся назад, создавая между ними какую-никакую, но все-таки дистанцию, и уставился на нее в ужасе. — Пенси, — прохрипел он сквозь тяжелое дыхание, — что изменится, если мы переспим? Обстановка была накалена до предела. Никто из них не решался делать глубокого вдоха, словно они оба боялись, что не выдержат — попросту сорвутся, и тогда…все сгорит. И тогда — все пропало. — Нам обоим больше нечего терять, — сквозь такое же тяжелое, надломленное дыхание ответила девушка, — все разрушено. — Хочешь трахнуться со мной, чтобы сделать больно Малфою? — Блейз истерически усмехнулся. Его голос по прежнему был хриплым и прерывистым. — Я хочу этого просто потому, что хочу, — Пенси медленно подошла к другу, одновременно с тем расстегивая свою рубашку, стягивая ее с плеч и безо всякого стеснения избавляясь, как от ненужной тряпки. Кружевной черный бюстгальтер, идеально сидящий на красивой груди просвечивал все очертания женского тела, и при виде всего этого у Блейза возникло ощущение, что кто-то выстрелил ему в голову, позволяя наконец умереть от этой сладкой агонии. Вот он — рай. Бери его, он весь твой. Не об этом ли ты мечтал все эти годы, дружище? — Я хочу тебя, Блейз. Этот шепот стал его спусковым крючком. Забини больше не узнавал в себе человека. Он им и не являлся. Он был кем угодно, когда жадно впился в ее пухлые губы в поцелуе, одновременно с тем подхватывая девочку на руки, чувствуя очертания ее груди даже через одежду, напрочь теряя рассудок от этого прикосновения. Он был кем угодно, когда бросил ее на холодный кожаный диван и навис сверху, не останавливаясь целовать. Он был кем угодно, когда опускал губы все ниже и ниже — на линию шеи, плеч, груди. Он был кем угодно, когда сжал зубами ее сосок сквозь мягкую ткань лифа, ощутимо оттянув его так, чтобы заставить ее застонать. О да, блять. Блейз поочередно игрался с ее сосками, помогая себе пальцами, растягивая каждую чертову крупицу времени, растягивая момент — он ждал этого гребанную вечность. Блядскую вечность! И, если ему суждено заживо сгореть в аду за то, что он сделал, он хотел насладиться каждой секундой этого момента сполна. Чтобы в адском котле вспоминать предшествующие события и каждый раз убеждаться, что это определенно стоило того. На ебаную тысячу процентов. Он был кем угодно, когда прокладывал дорожку поцелуев от груди до линии черного нижнего белья, задирая вверх короткую юбку, касаясь губами коленки, а затем выше и выше — он целовал ее бедра, одновременно поглаживая горячую кожу руками. Он был кем угодно, когда за гребанную секунду избавился от своей кофты, оголяя красивый пресс. Она никогда не видела его таким — настоящим, живым, горячим. Блейзом, который, казалось, впервые в жизни выбрал себя. Блейзом, который себя больше не контролировал. Она была кем угодно, когда приподнялась под ним на руках, оставляя влажные короткие поцелуи на ярко выраженных линиях пресса. Он был кем угодно, когда запрокинул голову и тихо простонал от этого прикосновения, еле сдерживаясь, чтобы не расстегнуть брюки и не трахнуть ее в рот прямо здесь и сейчас. Она была кем угодно, когда расстегнула его ремень, не переставая целовать живот — все ниже и ниже, насколько того позволяла линия брюк. Он был кем угодно, когда потянул ее на себя так, словно она совсем ничего не весила, и усадил к себе на колени, резко притягивая за бедра, не отрываясь от искусанных припухлых губ. Она была кем угодно, когда коснулась рукой его члена сквозь брюки и сжала его в руке в легком, но, блять, напрочь сводящем с ума движении вверх-вниз. Он был кем угодно, когда от этого ее прикосновения во всем его теле взорвались фейерверки, не оставляя больше ни единого шанса здравому смыслу. Даже если бы вокруг них снова началась война — они продолжали бы трахаться, потому что…просто не смогли бы остановиться. Блейз провел одной рукой по ее бедру, ощутимо сжимая его в ладони, заставляя девочку ожидающе простонать. Он провел одним пальцем вдоль насквозь влажной ткани белья — она совершенно точно его хотела. Больше он в этом не сомневался. Она была кем угодно, когда ожидающе застонала, поддавшись бедрами навстречу его движениям, увеличивая силу прикосновения. Он был кем угодно, когда отодвинул в сторону ненужную ткань и провел двумя пальцами вдоль влажных горячих складочек, останавливаясь на подольше в самой чувствительной точке, тем самым заставив девочку уронить голову себе на плечо и простонать «ещё». Она была кем угодно, когда села на его пальцы и начала стонать, как самая последняя сука. И в голове — ни-че-го. Оглушающая пустота. Оглушающее отсутствие чувств. Только его ахуительный пресс, до ужаса сексуальный взгляд, переполненный желанием, и потрясающе умелые пальцы, которые все делали правильно. Именно так, как ей было нужно. Он был кем угодно, когда кусал ее за грудь, не прекращая трахать свою лучшую подругу пальцами. И в голове лишь — ты гребанное животное. Ты животное, Блейз. Она была кем угодно, когда жадно поцеловала его, совершенно не стесняясь больно кусаться — они должны были чувствовать хоть что-то. Просто обязаны. Оба. Пенси не помнила, кто из них наконец сделал это, но эта девочка нуждалась сегодня в этой грязи, чтобы добить себя окончательно. Он был кем угодно, когда насаживал свою лучшую подругу, девушку лучшего друга на свой член, не в силах сдерживать стоны и контролировать глубину проникновения. Он был кем угодно, когда рывком уложил девочку на лопатки, закинув ее ноги себе на плечи, и стал трахать как, блять, в самый последний раз. Он повторял про себя — «медленнее. медленнее. медленнее, черт возьми». А она кричала — «ещё. ещё. ещё». И он давал ей ещё и еще. Потому что она должна была не кричать. Она должна была визжать. Так громко, чтобы у него от этого крика лопнули, блять, барабанные перепонки. Они словно пытались убить друг друга. Громкий и ритмичный звук ударяющейся кожи о кожу стрелял Блейзу в виски. Он ни на одну чертову минуту не сомневался, что давно уже сдох. В ту грязную минуту, когда эта девочка села на его член. Она была кем угодно, когда снова сидела на нем сверху, уже абсолютно голая — к чему одежда? И медленно двигалась на его члене, смотря прямо ему в глаза. Не отводя взгляд ни на секунду. Он был кем угодно, когда сжал ее короткие волосы в кулаке, придерживая девочку на весу, и впечатывался в это хрупкое тело на всю длину — и она кричала, закатывая глаза от удовольствия на грани боли. Она кричала под ним. Она кричала на нем. Она кричала, потому что он трахал ее, и это, черт возьми, было абсолютно ахуенно. Блейз никогда в жизни не видел ничего сексуальнее — обычно фарфоровая кожа девочки разгорячилась настолько, что стала влажной и красной. Некогда идеальная укладка немного растрепалась, делая ее ещё красивей обычного. То, как она дышала, то, как она двигалась, то, как она стонала, закусывая губу — он ни одну чертову секундочку не жалел, что сдох примерно сорок минут назад. В этот момент он готов был отдать за нее весь этот ебаный мир. И это стало ее спусковым крючком. — Ты даже не представляешь, какая ты ахуительно красивая, — рваным возбужденным шепотом произнес Блейз, смотря ей прямо в глаза. Когда эта фраза слетела с губ Блейза, время вокруг них замедлилось настолько, что, казалось — все живое умерло на земле ровно в эту же блядскую секунду. Звук ее расколотого сердца был слышен на весь этот гребанный мир, который мгновение назад Блез был готов отдать за нее. Всего секунда, гребанная секунда, и жизнь снова — на «до» и «после». Всего секунда, и ее глаза почернели, наливаясь горькими слезами. Одна блядская секунда. Ебаная секунда, в которую сдохли все в этой комнате. Теперь — точно. Он обхватил ее лицо руками, не позволяя отвести взгляд. Девочка обхватила его запястья, все ещё сидя на нем, пытаясь освободиться от этого прикосновения, а в следующую секунду, которую Блейз не забудет никогда, никогда, блять, в жизни — она разрыдалась у него на груди. Нет, она не просто рыдала. Она визжала. Она визжала на его груди от боли. Она визжала от эмоций, заглушая собственный крик ужаса, кусая Блейза за плечо. Она умирала. Умирала, потому что поняла, что сделала. «Ты даже не представляешь, какая ты пиздецки красивая». Когда-то эту фразу сказал ей Драко. Она помнила тот секс на закате так явно, словно это случилось вчера. Сегодня эту же фразу она услышала от своего лучшего друга. Она была кем угодно, но только не человеком, когда утянула Блейза за собой в могилу. Он был кем угодно, но только не человеком — гребанное животное. Чертова пародия на человека. Одна секунда. Всего одна гребанная секунда, которой ему хватило для того, чтобы понять — это не стоило того. Этот секс не был пропитан лидокаином — он был пропитан смертью. Смертью дружбы, принципов, смертью уважения к себе. Его слово больше ничего не стоило — гребанный пустой звук. Чертов, блять, пустой звук. Если бы хоть на минуту…одну, блять, минуту, она допустила выбрать другого друга. Почувствовать хоть что-то кроме механики. Кроме лишенной чувств физики. Но…нет. И все-таки — Малфой. Даже когда она уже на нем, горячая, абсолютно голая и просящая ещё — это все равно будет чертов Малфой. Всегда. В тот день, в ту ночь, Блейз раз и навсегда похоронил свою любовь к этой девчонке. В тот же день, в ту же ночь, он похоронил и самое ценное, чем дорожил в своей жизни — дружбу. Пенси была права. Все было разрушено. Теперь — точно.

| Настоятельно рекомендую прямо сейчас включить трек — HEAVEN — FINNEAS |

После выпитого сета настоек, который сильнее, чем Гермиона ожидала сама от себя, ударил по ее состоянию, она чувствовала себя…откровенно пьяной. Практически на грани. Видно, вся напряженность, сконцентрированная внутри, также резко отступила, как только в ее организм поступила доза спиртного, расслабляя каждую клеточку против воли владелицы этого тела. Когда они покидали бар, Гермиона чувствовала, как на ее спине сосредоточены все пары глаз ребят из ее прошлой компании. Она глубоко дышала, и думала: «только не оборачивайся». В конце концов — все кончено. И…плевать? Да, плевать. Теперь — точно. Из-за ощущения потери контроля над собственной волей, Гермиона настояла, чтобы они с Малфоем прошлись пешком — ей, во-первых, с головой хватило пережитых неловкостей, а во-вторых, она не была уверена, что с ней случится, если она ещё хоть сколько то пробудет в теплом помещении, нахождение в котором…расслабляло сильнее нужного. Малфой закурил. До сегодняшнего дня она ни разу не видела, чтобы Драко курил, и почему-то сильно удивилась этому факту. Сейчас — осознанно, потому что, когда она увидела его с сигаретой на крыльце своего дома несколькими часами ранее, она даже не придала значения этой маленькой детали, учитывая всю свалившуюся на нее лавину разных чувств от его приезда. — Не знала, что ты куришь, — Гермиона нахмурилась с легкой улыбкой, и взглядом проследила за тем, как губы Драко обхватывают сладкий, как она узнает позднее, фильтр сигареты. Малфой зафиксировал движение ее взгляда, и, шумно выпустив густой сигаретный дым изо рта, поднял руку, в которой держал почти докуренную сигарету, жестом предлагая Грейнджер попробовать. — Хочешь? Гермиона ответила ему невербально, делая шаг навстречу. Ее руки были укутаны в шарф, потому что несмотря на общий жар во всем теле, они практически всегда оставались холодными. Она не ожидала, но Малфой не сопротивлялся, когда она потянулась губами к сигаретному фильтру, который он сжимал двумя пальцами правой руки. Она обхватила его губами, тут же коснувшись ими к его коже. Это произошло не специально, но это легкое, незамысловатое касание отозвалось раскатами грома под кожей у них обоих. С головы до ног. Они будто убили кого-то посреди мрачной безлюдной улицы. Гермиона безо всякого стеснения смотрела Драко в глаза, делая осторожную затяжку сигаретным дымом, а он не мог оторваться от ощущений, густо сконцентрированных во всем его теле. Он смотрел на ее губы, что едва коснулись его пальцев и тут же отпрянули, выдыхая дым. А когда она их облизала, раскатывая приятную сладость сигаретного фильтра на языке, ему словно вынесло мозг. Вот так просто — и он пропал. И, блять. Это было порочно. — Зачем ты приехал? Голос Гермионы был рваным. Она произнесла это полушепотом, потому что боялась, что он исчезнет, сделай она хоть одно неверное движение губами. Один лишний взмах ресниц — и его словно не было рядом. А она не могла этого допустить. Какое-то время Драко молчал, докуривая сигарету. И, кажется, не собирался отвечать на ее вопрос. — Игра окончена, Грейнджер. Ну, конечно. — Серьезно, Драко, — его имя снова слетело с ее губ так, будто бы это было нормально, — ты ведь уже здесь. Давай поговорим. Ты же зачем-то приехал, чтобы увидеться со мной. Сколько ещё мы будем избегать очевидного? — Не знаю, что там ты себе надумала, Грейнджер, — Малфой фирменно усмехнулся, возвращая на место свою любимую маску отменного ублюдка, — но я советую тебе забыть это «мы». — Да-да, — с невеселой усмешкой кивнула Гермиона, — мы проходили это тысячу раз. Я помню, что мы с тобой не друзья. Однако, сегодня в ночи ты оказался именно на моем пороге, Малфой, — девушка подошла ближе, хмуро уставившись на стоящего напротив себя Драко, — ты не можешь вот так просто заявляться, проводить со мной вечер, а потом снова становиться таким. — Каким «таким», Грейнджер? — Не выдержал Драко, — я настоятельно советую тебе избавиться от всех иллюзий, которые касаются меня, пока не стало мучительно больно. — Ты всеми силами избегаешь говорить о чем-то, что делает тебя уязвимым, Малфой, — тихо произнесла Гермиона, — но то, что ты уже здесь, многое говорит и без слов. Как ты этого не понимаешь? Я не стану играть в горячо-холодно, Драко, насколько бы заманчиво это ни было. Я не прошу тебя быть моим другом. Но я прошу тебя быть честным со мной, — девушка сделала ещё один неосторожный шаг навстречу к нему, параллельно укутываясь в свой шарф ещё сильнее, и заглянула ему в глаза, — зачем ты здесь? — Я не имею ни малейшего понятия, нахер я здесь, Грейнджер, — без тени веселья усмехнулся Малфой, сдаваясь под ее натиском, а после недолгого молчания вдруг добавил: — Мы с Пенси расстались. Гермиона опешила. Девушка совершенно не понимала, как будет правильно отреагировать на то, что он сказал. Потому что…она чувствовала долю своей вины за то, что произошло, но одновременно с этим…черт. Нет. Нет. Нет. Нет. Она даже не станет думать об этом. — Мне жаль, — тихо произнесла Гермиона, не понимая, как теперь смотреть ему в глаза. — Неубедительно, — передразнил Драко, в свою очередь не сводя с нее взгляда, — стоит порепетировать получше. Гермиона убрала шарф от лица, переводя взгляд куда-то вдаль, чтобы перевести дух и снова взглянуть на него. — Почему это произошло? Драко невесело усмехнулся. — Серьезно, Грейнджер? — он фирменно склонил голову в бок, смотря прямо на нее, явно наслаждаясь тем фактом, что она больше не выдерживала этот взгляд из-за неловкости ситуации, — потому что я почти трахнул тебя в кабинете зелий. Как думаешь, бывает ли более веская причина для расставания? Гермиона снова отвела взгляд. Это было слишком…лично, чтобы знать все подробности. Она этого не хотела. — Мне правда жаль, Драко. — А вот теперь я верю тебе, Грейнджер. Но мне не кажется, что тебе жаль, что мы с Пенси расстались. Тебе жаль, что я так и не трахнул тебя, так? — Чего ты добиваешься, Малфой? — Гермиона медленно вернула ему свой взгляд. На ее лице не было ни капли усмешки, а Малфой же, напротив, выглядел так, словно не произошло ничего драматичного. — Не ты ли просила меня быть честным? Я просто называю вещи своими именами. Слишком грубо для твоих святых ушей? — Слишком очевидно, что тебе плохо, Драко, — Гермиона на миг сжала губы в тонкую полоску, и этот жест не остался незамеченным для него. Они оба были по горло в этом болоте, что засасывало их сильнее и сильнее с каждой чертовой секундой, проведенной вместе. Какое-то время они молчали, смотря друг на друга. Гермиона первой нарушила тишину. — Останься у меня, — она этого не хотела, но прозвучала почти умоляюще, — родители уехали на выходные и вернутся только в понедельник утром. У нас есть гостевая спальня. Малфой усмехнулся, отрицательно покачав головой. Не веря собственным ушам. — Грейнджер, нет. — Раз уж ты согласился быть честным. Действительно хочешь уехать? — Гермиона прищурила взгляд. Малфой вызывал в ней тысяча и один вопрос, взрывая голову своим непредсказуемым поведением, но это… Гермиона не сомневалась ни на одну чертову секунду, что он действительно не хотел уезжать. — Это совершенно не имеет значения, — грубо отрезал он в попытках перевести тему. — Я прошу тебя, хоть на секунду забудь, поступаешь ли ты правильно. И поступи так, как действительно того хочешь, Драко. Он снова невесело усмехнулся. — Грейнджер, тот факт, что я прямо сейчас нахожусь здесь, выебал в рот понятие «правильно» и «неправильно». Потому что меня вообще, блять, не должно быть здесь. — Как и меня, наверное. Драко в миг сократил и без того маленькое расстояние между ними, отчего у Гермионы ещё сильнее закружилась голова — то ли от того, что они оба находились на опасной грани, то ли от того, что с каждым движением его губ ей становилось все сложнее держать себя в руках, оставаясь в рамках контроля над собственным телом, что напрочь отказывалось слушаться, когда…он был так близко. — Чего хочешь ты, Грейнджер? — Я хочу, чтобы ты остался, — Гермиона пожала плечами, совершенно не притворяясь — сильнее всего на свете сейчас она хотела его общества, и скрывать это не осталось ни малейшего смысла. — Не здесь, — Малфой снова отрицательно покачал головой, сдаваясь окончательно, — поехали в Мэнор. Вся оборона пала. Это было слишком личное поражение — потому что он, блять, тоже хотел ее общества. Но…чертов маггловский дом. Дом, где она живет со своей семьей — папой и мамой, которая любит гребанное Рождество. Наверняка, в их доме полно домашней еды, и по всем поверхностям расставлены тошнотворные фоторамки с семейными фотографиями, где каждый тошнотворно счастлив. Обои в ее комнате виделись ему слишком светлыми, мебель — белой, а постельное белье, упаси дьявол, розовым или голубым. В ее доме совершенно точно пахло ванилью. Драко был в этом уверен, потому что ему хватило даже той пары минут, когда она открыла входную дверь, чтобы почувствовать чертов запах какой-то выпечки, будь он неладен. Нет, блять. Это было слишком. Как гребанный чай. Точно не для него. Драко не мог ничего объяснить. Не мог ничего обещать. Не мог спрогнозировать, что будет завтра. И совершенно точно не мог себе позволить трахнуть ее на гребанном розовом постельном белье, которое будет хранить в себе его запах целую вечность. Он не мог обещать, что не разобьет ей сердце — потому что уже тогда знал, что сделает это. И, блять, меньше всего он хотел, чтобы позднее она рыдала на своей постели, жалея о том, что впустила его в свой дом. Потому что он его не забудет. Потому что гребанные стены будут хранить его запах, каждый его чертов сантиметр будет напоминать ей о том, что он был здесь. Она возненавидит свою девчачью комнату. Потому что это будет именно та комната, где она будет просить «ещё». И это будет именно та комната, которая позднее заставит сходить с ума от отвращения, боли, ненависти и тоски. Она будет ее ненавидеть — за воспоминания о нем, которые навсегда сохранит в себе эта теплая кирпичная кладка. Она будет ее любить — за воспоминания о нем, которые навсегда сохранит в себе все та же теплая кирпичная кладка. Он не хотел этого для нее. Точно не в этот раз. И пусть они оба пропали — но, кажется, ей все-таки ещё было, что терять. Поэтому… Мэнор. Этому дому давно было плевать, кто и в какой комнате кричит «ещё». Он сожрал, прожевал и выплюнул каждое светлое событие в его жизни — а потому Драко совершенно нечего было терять. Пусть лучше она возненавидит логово монстра, где не было ни одной светлой стены, и, упаси дьявол, розового постельного белья. Позднее она забудет его, как страшный сон — словно этого никогда не было вовсе. Главное не увязнуть в блядских воспоминаниях. Никаких воспоминаний, Грейнджер. Просто секс, который был нужен, блять, им обоим — и ничего личного. Это то, чего мы ни в коем случае не должны допустить. Ни за что на свете, Грейнджер. Ни-ка-ких чувств. И…никакого «мы». Никакого «мы», ладно?