Heartache

***

| ТРЕК — Come Down When You're Ready — Tender |

Город засыпает — просыпается искренность. Вода была холодной? Или горячей? Здесь вообще горел свет? Объятая паром душевая комната стала самым порочным помещением в Мэноре. Возможно, позже Малфою следует позвать сюда священника — чтобы теперь в его доме ужасов по настоящему не начала происходить всякая чертовщина. Осветить его — так, чисто на всякий случай. Потому что сегодня он нагрешил на всю жизнь вперед. Слышали бы в аду это ее обещание — девчонка готова была отдать свою шкуру в пользование дьяволу по собственной воле, не попросив взамен ни одного галеона. Она бы разменяла ее в два счета, как самую ненужную вещь на свете, если бы ей пообещали Малфоя. Только для нее одной. Насовсем. Потому что все, что ей теперь было нужно — он. Кажется, до этого дня Гермиона не осознавала, насколько сильно на самом деле влипла в этого наглого ублюдка. Да, Малфой определенно точно был плохим вариантом. Возможно, худшим из всех существующих. Худшим из всех возможных. Возможно, даже тупица Крэбб был бы лучшим выбором, нежели Малфой. От таких как он вообще лучше держаться подальше и по возможности не смотреть в глаза — иначе есть слишком огромный риск остаться в них насовсем, и никогда больше не найти выхода из этого посмертного лабиринта. Все в ее жизни должно было сложиться иначе. Не должно было быть того конфликта с Роном в большом зале — тогда Гермионе вообще не пришлось бы разговаривать с Малфоем, и уж тем более смотреть ему в глаза когда-то. Она не должна была срывать злость на него в накрывшем ее приступе. Она не должна была просить его о помощи. Он не должен был ей помогать, черт возьми. Его не должно было быть рядом! Если бы не было всего этого — жизнь сложилась бы куда проще. Возможно, когда-то они с Гарри смогли бы простить друг друга. В конце концов, они ничего друг другу не обещали, да? А когда вы не даете никаких обещаний, разве нельзя спать с кем-то другим? А потом встретиться вновь, когда вы поймете, что готовы влюбиться по-настоящему? Но теперь в ее голове не было места ни для кого, кроме Драко. Все прошлые связи внезапно отошли на второй план, а мысли о Малфое с каждым днем все сильнее захватывали ее бедную голову, раскручивая очень опасно-приятное чувство внизу живота, словно волчок. Сначала это была банальная химия — Малфой все же был раздражающе красив. И очень заманчиво недоступен. Пошлый, уверенный в себе, высокий и наглый опасный ублюдок с крышесносной улыбкой. Вот уж коктейль, да, Грейнджер? Хотелось пить его не переставая. И она пила, не смотря на то, что в него был добавлен яд. А потом она стала его замечать. Стала замечать его фирменные замашки. Стала замечать мельчайшую перемену в настроении, взгляде, тоне голоса. Стала замечать маленькие особенности. Даже эту его черную кофту, в которой он был…черт, нет! Она не станет даже думать об этом, иначе точно сойдет с ума. Потом ей вдруг захотелось его улыбки. Хотелось, чтобы он не переставал разговаривать с ней. Хотелось бесконечно слушать его истории о запретной магии. Хотелось слушать от него все, что угодно, если честно, только бы его голос в ее голове звучал не умолкая. С того момента Грейнджер пропала окончательно и бесповоротно. Все началось с ненависти и злости, а закончилось здесь — в его чертовом доме ужасов. Все закончилось здесь — на оставленных в приступе страсти засосах на чужой светлой коже. Все закончилось здесь — на оставленных позади принципах, которые больше ничего не значили вовсе. Он принадлежал другой. «Я люблю другую, Грейнджер». Плевать. Плевать, кому от этого будет больно. Больше она ни за что не попросит его остановиться. Даже под страхом смерти. Они спустили курок, одновременно выстрелив друг другу в голову, когда был развязан их первый бантик. Сердце перестало качать кровь, когда был развязан последний. Отступать больше было некуда. И, если честно, какая теперь разница? Интересно, пройдет ли это когда-то? Или теперь — это с ней уже насовсем? Гермиона чувствовала теплый мокрый кафель прямо под своей щекой. Прямо под своей грудной клеткой. Одной рукой он сжимал скрещенные за спиной запястья девчонки, а второй — ее талию, помогая себе двигаться. Движения были мокрыми. Ритмичными — словно под счет. Он трахал ее так, будто сдавал гребанный экзамен! Чистокровная механика. Внутри — ни-че-го романтичного. Каждая и без того еле живая бабочка сдохла. И они с Грейнджер тоже. Но, признаться, это была до ужаса приятная смерть. Меньше всего ему хотелось сравнивать — но он сравнивал. Он накручивал ее длинные волосы на кулак в несколько оборотов — и сравнивал. Теперь он может делать так. Если захочется, он даже сможет повеситься на ее волосах — вот настолько они были длинные. Длинные. Ее волосы были…длинными. Это ощущалось чертовски странно. Все в ней для него было странно, на самом-то деле. И он обязательно осознает это позднее, когда откроет глаза — а она спит рядом. На его темно-сером постельном белье. Он не будет один, но почему-то почувствует себя до ужаса одиноким и пустым. Странно. Это будет странно. Потому что она — не Пенси, которую он привык видеть на соседней подушке, открывая глаза по утрам. Но это случится позже. А пока — у них есть «сейчас». Сейчас были развязаны все бантики. Сейчас они оба были предельно голые. Без обещаний, которые невозможно сдержать. Потому что быть честным ужасно просто. Ведь так? Без каких-либо ожиданий друг от друга — просто… Грейнджер, не смей влюбляться. И будь счастлива по возможности. Этот секс был лишен смысла. Он вел их только к одной черте — и этой чертой была пропасть. В которую, рано или поздно, они оба обязательно упадут. Разобьются насмерть. Никто не выйдет живым из этой передряги. Но…черт. Если и существует идеальный путь к этой пропасти — он берет свое начало именно здесь. На запотевшем стекле душевой кабины. На оставленных женскими руками следах этого порочного и грязного преступления. На скрученных в кулаке волосах. На мокрых шлепках, звук которых отзывается внутри как решительное чирканье спички вблизи бензина. Трахнуть ее было так легко и просто. Девчонка самостоятельно стянула с себя белье! Но сделала это самым извращенным способом. Первой раздета была она. Но почему-то из этих двоих голым чувствовал себя он. Грейнджер, какого черта? Что ты со мной натворила? И кто из нас, блять, проиграл в итоге? Не имело смысла рационализировать — они оба пропали. Ничего не изменится завтра. Не станет проще. Не станет понятнее. Они были обречены. Однако, все границы правильного и неправильного были стерты. И, пусть сейчас это означает большую ошибку — было похуй. Как никогда раньше похуй. Уж если и совершать душевный селфхарм — то, хотя бы, без сожаления. Он сделает это с музыкой. И постарается не жалеть о содеянном. Поэтому — Малфой не думал. Девчонка в пару секунд оказалась лицом к лицу со своей этой катастрофой. Лопатки коснулись теплого мокрого кафеля, а взгляд пропал в его серых радужках. Его зализанные назад водой волосы сводили ее с ума. Стекающие по лицу, губам и ниже нетерпеливые капельки воды — тоже. Грейнджер сделала важный для себя вывод — границы его «можно» заканчивались там, где Малфой терял контроль. И, если для того, чтобы он касался ее так, как делает это сейчас, нужно было позволять ему властвовать — пожалуйста, Драко. Можешь делать с моей чертовой жизнью все, что хочешь. С моим телом — тоже. Только не останавливайся, ладно? Эмоции сейчас были однозначно важнее последствий. Он легко сжимал ее шею, пару десятков пошлых секунд рассматривая девчонку сверху вниз. Ее небольшие соски стояли, требуя больше прикосновений, а низ живота полыхал адским пламенем. Губы Грейнджер были приоткрыты — красные, искусанные, набухшие от поцелуев, просящие «ещё». Видит дьявол, она едва не начала умолять его продолжать, но Малфой был слишком опытным игроком, и, подведя ее к той грани, когда она сама готова была упасть перед ним на колени, медленно провел большим пальцем по нижней губе, проникая в рот. Сводя ее с ума, черт возьми. Отчего-то Малфою всегда казалось, что Грейнджер святая. Что Грейнджер скорее из тех, кто вряд ли позволит трахнуть себя с включенным светом, и, упаси дьявол, без одеяла. Первый раз он усомнился в этом убеждении, когда увидел ее полувозбужденный растрепанный вид после унылой попытки трахнуться с Поттером. Тогда, в коридоре. Второй случился сейчас — когда она покорно обхватила его палец губами, похабно посасывая, как гребанного харибо мишку. И это, блять, выносило ему мозги. Он был в секунде, нет, миллисекунде не оттрахать ее в рот как самую последнюю грязную шлюху. В миллисекунде от полной потери контроля. Но…нет. Черт. Он хотел прочувствовать эту ошибку каждой клеточкой своего тела, раз уж спустил курок. Хотел увидеть в ее глазах подтверждение, что это с ней теперь навсегда. Был в этом какой-то милый азарт. Его маленькая странная обсессия, как у гребанного психопата. — На колени, — низким голосом скомандовал Малфой. В ту секунду он все еще соображал, что говорит вслух. А девчонка взяла и послушалась. Грейнджер медленно опустилась на колени, до последнего не выпуская его палец из своего рта. Ох, блять. Внутри тела Драко был задет каждый нерв, когда она покорно взяла его член в рот с таким удовольствием, будто это была самая сладкая чертова конфета в ее жизни. Блядский бесконечный леденец. Будто она ждала этого момента всю гребанную жизнь! Она совершенно точно не была святой, нет. Малфой, конечно, не был экспертом в святом сексе, но был почти уверен, что бог не одобряет таких пошлых отсосов. Святые ведь вообще не отсасывают. Верно? И будь она такой святошей, вероятно, не стала бы выпускать член изо рта, придерживая рукой, пошло и мокро облизывая его от основания до головки и посасывая, как блядского мармеладного мишку, периодически поднимая полный звериного желания взгляд на Малфоя. Но она стала. И повторила это свое движение несколько раз. Блять, он никогда в жизни теперь не забудет этот отсос. Один один ни в чью пользу, Грейнджер. Драко облокотился о стену одной рукой и запрокинул голову, закусывая губу. Ахуенно. Это было чертовски ахуенно. Это было правильно. Ее рот был создан для того, чтобы он прямо сейчас собрал во вторую руку копну мокрых волос и насадил ее голову ещё глубже. Ещё и ещё. Ещё и ещё, вызывая у девчонки рвотный рефлекс и одновременно с тем желание не останавливаться. Грейнджер с крышесносящим едва слышным звуком выпустила его член из мокрого, полного слюней рта, чтобы вдохнуть воздуха — и он ей это позволил. Лишь на секунду, чертова ты сука! И, в конце концов не сдержавшись, ещё сильнее сжал волосы на затылке, создав натяжение, и снова продолжил насаживать ее на себя. Ритмично. Быстро. Глубоко. И, блять. Это было очень пошло. До такой степени пошло, что Малфой не был уверен, сможет ли девчонка теперь спокойно смотреть ему в глаза? Трахать ее вот так ощущалось, как лишать девственности святую служительницу церкви. Запятнать этот непорочный рот до ахуения возбуждало. Признаться, в ту секунду Малфой мечтал, чтобы она никогда больше не делала этого ни для кого, кроме него. Плевать, что у них нет шансов для хэппи энда — но это…было слишком. Он будто трахнул ее в самую душу. И не хотел делиться. — Блять, Грейнджер, — возбужденно прошипел он, внезапно замедляясь, расслабляя хватку и не без усилий вытаскивая член из ее рта. Ещё одна чертова секунда — и тебе пиздец! Ну, да. Ей совершенно точно пиздец. Он потянул девчонку за собой в поцелуе, совершенно не заботясь о том, что они оба были насквозь мокрые — похуй. До откровенно мокрой дорожки, тянущейся за их телами по полу от душевой до постели в гостевой комнате — похуй. Малфой толкнул ее на край кровати так, чтобы девчонка встала раком, уткнувшись лицом в дорогую простынь — блять, пусть на этой постели останутся ее следы. Пусть у нее по бедрам адово стекает смазка, оставляя свидетельство этого грехопадения просто как факт. Факт того, что она текла, потому что пиздецки хотела чувствовать его член внутри себя. Пусть гребанный Мэнор запомнит это. Баста, Грейнджер? Ну уж нет. Никто не выйдет из этой блядской комнаты без оргазма. Пусть эта комната на веки вечные пропахнет их еблей. Да, он пропал. Но до чего приятно сейчас было гореть в аду. Часть ее мокрых волнистых волос облепили спину, а другая пачкала постель, делая ее мокрой, создавая темные разводы на и без того темном постельном белье. Он не планировал делать этого, но не сдержался — Малфой подтянул ее ближе к себе за бедра и провел головкой по влажной промежности, нарочно задевая клитор, заставляя ее застонать и сделать неконтролируемое движение навстречу — чистый импульс. Ещё. Просто…блять. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё минута — и она точно станет умолять. Но это был бы не Малфой, если бы все было так просто. Драко развел ее ноги чуть шире, открывая себе больше доступа — блять, это было одно из самых любимых зрелищ в его жизни. Наблюдать сзади, как его пальцы тонут во влажной, горячей, готовой на все суке. Это сводило девочек с ума. Вполне себе конкретных двух девочек. Все ещё сравнивал. Они вроде бы одинаковые — потому что наша физиология банальна до тошноты, но…почему тогда настолько разные? Его руки не были нежными, и это заставило ее вскрикнуть от боли, которая в ту же секунду сменилась агонией приятных ощущений — Малфой уверенным резким движением вошел в нее двумя пальцами по самое их основание. Так, чтобы она почувствовала его внутри каждым своим нервом. А затем этот раздражающе красивый и наглый ублюдок стал поглаживать ее пальцами изнутри, наращивая силу волнующих движений, которые…дьявол. Никто не делал с ней этого раньше — так. И когда он свободным пальцем коснулся клитора в отточенном, именно таким, черт возьми, как ей было нужно касании — она снова ему проиграла. — Драко, пожалуйста, — хрипло, рвано, едва соображая стонала Грейнджер, ещё глубже насаживаясь на его пальцы. Про себя молясь, чтобы он ни за что в жизни не смел останавливаться. — Что, Грейнджер? — надменно ответил Малфой, не прекращая своих движений внутри бедной девчонки, — чего ты хочешь? — Драко… — Я тебя внимательно слушаю, — Малфой сжал ее задницу свободной рукой, одновременно с тем продолжая трахать ее пальцами. И, признаться, натурально теряя контроль с каждым движением внутри нее. — Я хочу тебя, — простонала Гермиона. «Я бы умоляла трахнуть себя кого угодно в этом замке, но ни за что в жизни это не был бы ты». Правда, что ли? Как это мило. Говорил же — не давай обещаний, которые ты не в силах будешь сдержать, Грейнджер. Малфой был просто отменным ублюдком, которого сейчас Гермионе хотелось разорвать на куски — за то, что он, блять, остановился. Драко резко вытащил из нее пальцы, напоследок подразнив клитор, заставляя ее буквально взвыть от желания, а затем очертил руками тонкую талию, в конце концов сжимая ее за бедра, и уверенным движением притянул девчонку к себе. Он сам, блять, чуть не сошел с ума — но она должна была сдаться первая. Ублюдок обхватил ее шею одной рукой, кусая и посасывая мягкую кожу плеча, а второй продолжал издеваться над ней, медленно водя вверх-вниз по скользкой, возбужденной, горячей промежности, едва подаваясь внутрь головкой члена. Кажется, ещё одна такая мучительная минута — и она попросту потеряет сознание, если наконец не кончит. А когда очнется — убьет его, твою мать. — Правда что-ли? — прошептал Малфой ей на ухо, едва насаживая ее на кончик члена, не позволяя девчонке углубить это проникновение, — умоляй, Грейнджер, — Драко резко вошел в нее с немым стоном. Одно единственное движение и…блять. Она готова стоять перед ним на коленях и умолять хоть целые сутки. — Умоляю, — простонала Гермиона, запрокидывая голову, — умоляю, Драко. Ну, все. Это была та самая грань, где она перестала соображать, что вообще говорит вслух. — Как ты там говорила? Я бы умоляла трахнуть себя кого угодно, но не тебя, Малфой? Что теперь скажешь на этот счёт, Грейнджер? — Боже, Драко, — Гермиона подавалась бедрами навстречу его дразнящим движениям, но он не позволял ей взять контроль над ситуацией ни на секунду, — пожалуйста, я хочу тебя. Умоляю. Я скоро сойду с ума. Я хочу этого. Да. Да, да, да и да. Все. Теперь — все. Пожалуй, ему было достаточно. Малфой вошел в нее на всю длину, заставляя взвизгнуть от удовольствия. Наконец-то. «Помни, под кем ты кричала пол гребанной ночи, когда будешь ебаться с Поттером после, Грейнджер. Всегда помни, кого умоляла трахнуть себя, даже когда все это наконец закончится» — подумает про себя Драко, но не скажет этого вслух. Шлепки по прежнему были ритмичными. Идеальными. Словно под счет. Она кричала, пока он прогибал ее в пояснице, вдалбливаясь в девчонку изо всех сил. Они оба нуждались в этой грязи сегодня. И, да — она хотела именно так. Ещё минута — и все. И все, блять. Но именно в этой игре он был обязан ей уступить, а потому не без труда постепенно замедлился, и, в конце концов, остановился. Вдох-выдох. Вдох-выдох-вдох-выдох. Нет, она определенно точно должна быть первой. Малфой снова уложил ее на лопатки — теперь девчонка чувствовала под ними насквозь мокрую из-за их влажных тел ткань постельного белья. И такое похабное и пошлое желание внизу живота, что об этом станет стыдно вспоминать на утро. Никто, черт возьми, никогда не делал с ней и близко подобного. Был ли вообще хоть один шанс повторить подобный трах с кем-то, кого любишь ты, а он любит тебя в ответ? Или такое возможно лишь на обоюдном понимании — мы никогда не сможем быть вместе. А потому я трахну тебя так, чтобы хотя бы это осталось с тобой навсегда, если я этого не могу. Напряжение было таким, словно стоит ему прикоснуться хоть к мочке ее уха, блять, и она кончит с протяжным стоном — каждая клеточка ее тела дрожала в отчаянных поисках разрядки. Она уже не понимала, что говорит — возбуждение практически достигло финального пика, но, кажется, девчонка шептала «ещё, еще, еще». Он наслаждался каждым слетевшим с ее губ неразборчивым звуком и нетерпеливым стоном. Это было ахуенно. Так, как ему было нужно. Малфой медленно вошел в нее, придерживая левую ногу рукой, контролируя свое внутреннее животное изо всех, блять, сил — только не разорви ее сейчас в клочья, ладно? Она обязана кончить первая. — Грейнджер, покажи мне, как нужно, — прошептал он, одновременно с тем массируя ее клитор, продолжая медленно двигаться внутри девчонки. И она оказалась крайне понятливой — а потому накрыла его пальцы своими в таком правильном, нужном именно ей движении — и все. Хватило секунд десяти. Она тяжело задышала, напрягая бедра, а он отлично знал этот язык тела. Все же, одинаковые? Или разные? Малфой ускорился, вместе с тем продолжая ласкать ее клитор так, как она ему показала, и Грейнджер импульсивно сжала бедра вокруг его тела, кончая так, как никогда в жизни. Оказалось, трахаться с кем-то, кого хочешь так сильно — заканчивается фейерверком. Не классическим небольшим праздником на пару тройку средне-ярких залпов, а хорошим таким фейерверком, горящим всеми цветами радуги, изображающим разные причудливые фигуры. Такой фейерверк видно во всех уголках планеты, куда ты не посмотри. Так, внутри Гермионы взорвалось все — от макушки до кончиков пальцев. Это было настолько приятно и по-новому, что она на полном серьезе не знала, как теперь сможет жить без этого дальше. И это, черт возьми, мучительная и самая лучшая агония в ее жизни. Ещё парочка быстрых, финальных фрикций — и, блять…наконец-то. Он кончил с негромким стоном, который Гермиона тоже сохранит в памяти на всю свою, черт возьми, жизнь — вот настолько это было сексуально, и испачкал ее живот, напоследок делая пару приятных движений вверх-вниз головкой по давно сошедшему с ума клитору. Во всей комнате было мокро и пахло сексом. В душевой все ещё хлестала вода. Конечно, кто бы догадался ее выключить, когда все, чего они хотели в ту секунду — разорвать друг друга на куски? Негромкий звук капель, разбивающихся о кафель, что доносился до его слуха — отрезвлял. Полный снос башки вдруг отступил, уступая разуму. Малфой вернулся в себя. Это ощущалось так контрастно, будто кто-то выкрутил горячий кран в противоположную сторону — и вот ты стоишь под ледяной водой. Ты трезв. И тебе адски холодно. Все декорации превратились в пыль. И остался лишь ты. Ты, который только что трахнул некогда ненавистную девчонку из Гриффиндора. Ты, который меньше месяца назад расстался со своей детской любовью, и даже не мог ответить сам себе на вопрос, навсегда ли? Что же, теперь действительно — навсегда? А что сказал бы об этом тот, одиннадцатилетний Драко? Сейчас тут был лишь девятнадцатилетний. Девятнадцатилетний Драко, который предал и себя, и ее. Девятнадцатилетний Драко, который обманул ожидания девочки, которую любил сильнее всех на свете столько, сколько себя помнит. Девятнадцатилетний Драко, который хотел бы попросить у себя прощения. У того самого мальчика, который верил в себя. Который верил…в любовь? Что они сказали бы друг другу? Прости, мне жаль, что я поступил так с твоими мечтами. Ты должен все исправить, пока не поздно, иначе и быть не может. Блять. Блять. Блять. Сука. Захотелось надраться, как самая последняя сволочь, и забыть все, что сделал. Что ты натворил, Малфой? Сначала заставил кричать и умолять, как шлюху, а теперь вдруг испытываешь отвращение ко всему этому? Он был отцовским ружьем. Грейнджер — пустой банкой фанты. Сначала он жадно выпил ее залпом до последней капли, а затем стал стрелять, как в долбанном детском тире, забирая свою взрослую победу с собой. Просто игра, Грейнджер, ничего личного. Я ведь говорил — ничего не изменится завтра. Не станет проще. Не станет легче. Мы оба обречены. Сегодня он впервые испытал, что такое быть с тем, кого ты не любишь. Попробовал обезличенный секс. Обезличенный хороший секс, если быть точным. Возбуждающий, ненормальный, неизвестный, а от того такой интересный секс — но, блять…все же, разные. И он с ними — тоже разный. Мерзко. Стало мерзко от себя. Сегодня он понял, что такое трахаться с той, кого ты не любишь. Испытал это впервые в жизни. А она поняла, что такое кричать под тем, в кого ты влюблен, и, кажется, по самые уши. Больше не страшно сгореть до тла? Девчонка теперь рискнула бы целым миром — и пусть он бы навсегда остался для нее тем самым отцовским ружьем, а она выпитой до дна смятой, беспощадно и без сожаления изрешетованной банкой фанты. Ныряя, Грейнджер совсем забыла, что чтобы не захлебнуться, нужно сначала объективно оценить глубину — и поэтому теперь тонет. Тонет вместе со всем правильным и неправильным. Но, признаться, это по прежнему была до ужаса приятная смерть.

***

| ТРЕК — Thinking About You

Hands |

Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Капли дождя с характерным звуком отскакивали от мантии Блейза, пока он сидел весь насквозь промокший, разбитый и ненавидящий себя, на берегу того самого озера, где чаще всего проводил время на больших перерывах с Малфоем. Только вот теперь рядом с ним сидел Тео. Тео, который нервно поглядывал на Забини боковым зрением время от времени, совершенно не понимая, почему нужно сидеть здесь и мокнуть под долбанным дождем? Но все равно покорно сидел и мок, потому что, похоже, Блейзу так было нужно. А Тео нужно было быть рядом с ним, потому как черт вообще знает, что творилось в его голове после случившегося. Тео было не все равно. Сидеть вот так и молчать было самую малость неловко, потому что Нотт не знал, как лучше обходить острые углы. И стоит ли их обходить? Какой выбрать подход? Какие подобрать слова? Что сейчас могло его поддержать? Хоть одна живая душа вообще была в курсе, что говорить людям в таких ситуациях? Это состояние буквально парализует, делая тебя речевым калекой. Он чувствовал себя идиотом. Поэтому Тео терпеливо молчал. Ибо единственный выход, который видел Нотт — потрясти друга за плечи, черт возьми, и приказать ему прийти наконец в себя. Пойти и забрать свое, блять! Но, едва ли это было бы эмпатично. Да? Поэтому, он молчал, наблюдая, как Забини с пустым взглядом пускает камушки в воду перед собой, всякий раз замахиваясь сильнее и сильнее, сильнее и сильнее. Агрессивно перебирая берег в поисках самого плоского — чтобы запустить его как можно дальше, мысленно представляя, что выносит этим камнем собственную голову. Так что…сильнее и сильнее. Дальше и дальше. Агрессивнее и агрессивнее. Его руки дрожали, а безграничная пустота внутри пугала. Теперь даже Блейз не знал, что дальше. Не знал, что делать. Не знал, что будет, когда вернется Малфой. Оставалось меньше недели. Он убьет его? Ох, блять. Как же он надеялся, что Малфой убьет его, и все это наконец закончится. Тогда все стало бы куда проще. Забини всегда был уверен, что сердце умеет собираться обратно. Это был практически его жизненный принцип. Он был убежден, что оно само по себе склеивается обратно в изуродованную форму, оставляя лишь небольшие микротрещины, словно специально, как напоминание о всех любовных передрягах, в которых побывало. Даже если ты не делаешь ничего для его исцеления. Но все-таки этот тупой орган в итоге делается целым, позволяя тебе жить дальше без синяков. Может, даже позволяя влюбиться снова? Иначе и быть не могло. Он знал это. Знал! И старался убеждать себя изо всех сил, что он не исключение — у него будет также. Но, признаться, получалось крайне неправдоподобно. Потому что все, что случилось, было за гранью. По ощущениям, за той гранью, после которой уже никогда не получится собрать себя…заново. Его сердце было в ее руках. Паркинсон было плевать? Ей было плевать на него? Что она чувствовала? Это была жалость? Когда сидела на нем голая — что она, черт возьми, чувствовала? Блять. Блейз старался не думать об этом. Не анализировать. К чему теперь все это? Но получалось из ряда вон плохо. Критически плохо. Воспоминания о прошедшей ночи стучали по голове, как гребанный отбойный молоток. Отвращение к себе нарастало с каждой секундой. Забини просто не мог поверить, что оказался таким глупым и слабым идиотом, не мог поверить, что допустил эту абсурдную фантазию и даже принял ее за реальность на какое-то время. Поверил в ебаную магию. Самую настоящую магию. Даже более настоящую, чем та, что текла в его венах. До чего же глупо, блять. Ну, конечно. Она всегда будет выбирать Малфоя. На что ты вообще рассчитывал, Забини? Хотелось рыдать. Хотелось кричать так громко, чтобы голосовые связки лопнули нахер — но у него были лишь эти камушки. Холодный осенний дождь, камушки, озеро, вид на астрономическую башню. И сидящий без лица Тео, который таскался за ним повсюду, из солидарности даже не ставший создавать щит от дождя. Так они и сидели — насквозь мокрые и грустные. Блейз — потому что потерял все, чем дорожил. Тео — потому что очень хотел, но не знал, как вообще может ему помочь. Забини усмехнулся собственным мыслям. Он и не замечал раньше, насколько ценным ощущается просто…когда кто-то сидит с тобой и мокнет под дождем, подавая камни. Тео просто сидел рядом. Он разделял с ним дождь, разделял с ним этот берег и эту грусть. И этого было достаточно — просто быть рядом, черт возьми. А был ли вообще когда-то с ним рядом Малфой по-настоящему? — Поедешь в Хогсмид? — вдруг спросил Забини у Тео, отвлекаясь от грустных мыслей, — все наши собираются завтра. — Не, — тут же отозвался Нотт, загребая рукой целую горсть камушков с пляжа и пропуская их между пальцев, как ребенок, — ты же не поедешь? Блейз улыбнулся, проведя большим пальцем по подбородку. — Я начинаю думать, что нравлюсь тебе, Нотт. Тео мечтательно запрокинул голову и пошло улыбнулся, переводя взгляд на друга. — Пф, конечно нравишься! Ты нравишься всем, Забини. Нотт был абсолютно очаровательным кудрявым идиотом. — Я серьезно, Тео, — Блейз усмехнулся его тупой гейской шутке, — там же будет Астория. — Ей на меня похер, — Нотт пожал плечами, кажется, совершенно не будучи расстроенным этому факту, — а знаешь, на кого ей не похер? Забини снова уставился перед собой, смущаясь этому факту, однако все равно не смог не улыбнуться беспечности и легкости Тео. — Я думаю, что ты должен найти в себе силы обратить внимание на кого-то ещё, — вдруг неожиданно серьезно произнес он, продолжая с интересом перебирать камушки на берегу, — в мире так много девушек, а ты зациклился на одной. Когда ты последний раз спал с кем-то до этого, Забини? — Меня не интересует секс без отношений, — отрезал Блейз. — Ну так, для того, чтобы отношения были, нужно хотя бы с кем-то общаться, — усмехнулся Тео в ответ, — а к тебе не подобраться. Ты как принцесса в замке, которую охраняют два дракона, один поменьше, другой побольше, но оба сожрут, не подавившись, если кто-то решит подойти к тебе ближе положенного. — Не преувеличивай, — скривился Блейз, переводя взгляд на друга. — Я нахрен не преувеличиваю, — посмеявшись, поспорил Нотт, — последний раз я помню тебя с Делакур, то было лет сто назад, и закончилось, так и не начавшись. А знаешь, почему? Потому что она не нравилась Паркинсон! Она просто не могла выносить, что ты уделяешь внимание кому-то еще. — Все было не так, — Забини покачал головой, — я же не идиот. — Ты не идиот, но не видишь очевидного, — Тео замахнулся, чтобы бросить камень в воду, — я хорошо отношусь к Пенси, но она всегда была жестока по отношению к тебе в том смысле, что не позволяла двигаться дальше. Ты вспомни, чем все закончилось с Флер? — отбросив камушек, Тео снова перевел взгляд на друга, — Паркинсон сделала все, что было в ее силах, чтобы привлечь твое внимание на балу и не позволить провести время с другой девчонкой. И она делала так каждый раз, когда у тебя появлялся другой интерес. — Она попала в больницу, Тео, — Забини пожал плечами, — вряд ли для того, чтобы не позволить мне быть счастливым. — Нет, но у нее ведь был Малфой. На кой черт там нужен был ты? Но вы оба там были, конечно. Как думаешь, если бы в этот момент Делакур откусил голову лесной тролль, насколько процентов тебе было бы не похуй? Ставлю примерно на ноль. Может, ноль с половиной? — Я тебя понял. Завязывай, Нотт. — Ты нихера не понял. Уж не знаю, что конкретно творится в голове у Паркинсон, но то, что ты ей не безразличен — абсолютно очевидно. Блейз отчаянно рассмеялся. — Она рыдала из-за Малфоя, сидя на мне голой, — Забини со всей силы замахнулся и бросил камень в воду, — хорошо, что хоть не называла меня «Драко». Нотт усмехнулся. — А я все гадал, что такого произошло, что вы оба выглядели, будто убили кого-то, а не просто занялись сексом. Блейз ничего не ответил, недоверчиво размышляя про себя о том, что сказал Тео пару фраз назад. — Почему не добьешься своего, Блейз? — на полном серьезе спросил он, — если она так сильно важна для тебя, почему? — Ты серьезно, Нотт? — усмехнувшись, Блейз не поверил своим ушам, — все не так просто. Малфой мой лучший друг. Во всяком случае, был им до этого. — Он спал с Грейнджер? — Боже, я не знаю, — скривился Блейз в нежелании обсуждать эту тему, — и это не наше дело. — Но они же с Пенси расстались? — Откуда вообще ты знаешь все это? — Все знают, — Тео просто пожал плечами, — даже у стен есть уши. К тому же, вы все очень странно ведете себя в последнее время. — Расстались, — тихо ответил Блейз, — но это ничего не меняет. — А я думаю меняет, — Нотт повернулся и снова взглянул другу в глаза, — да, ситуация сложная, конечно, тут ничего не скажешь. Но так случается в жизни, и нет ничего ужасного в том, что тебе тоже хочется быть счастливым. Нет? — Не знаю, Тео. Я не знаю. Знаю только, что я поступил не по-дружески. — Знаешь, ничего личного, но Малфой очень сложный человек. Я частенько удивлялся, как ты его терпишь, ведь в вашей дружбе вести себя как угодно можно только ему, не беря в расчет ничье мнение и чувства. Это разве правильно? — Все люди разные. Он ведет себя так не потому, что ему это нравится. — Очень легко оправдываться темным прошлым, но ведь это коснулось всех нас, и тебя тоже, — Тео внимательно всматривался в Блейза, стараясь максимально осторожно подбирать слова и держать в руках свою прямолинейность настолько, насколько это возможно, — давай представим чисто гипотетически, что подобная ситуация случилась у тебя с Малфоем. Ты бы простил его? Или обида была бы важнее дружбы? Существует ли вообще хоть что-то, что ты не простил бы ему, Блейз? Забини глубоко вздохнул. Ему было не легко рассуждать об этом, но и тему разговора переводить не хотелось. Просто…все же, что-то внутри умоляло выговориться. Хотя бы выговориться, если нельзя кричать вслух о том, как же черт возьми больно. — Я абсолютно другой человек, — выдохнул Блейз, — и не рассчитываю на хэппи энд. Вряд ли он заговорит со мной после того, как узнает. Я бы поступил иначе. Но это я. — Заговорит, — сказал Тео таким тоном, будто это было абсолютно очевидно, — конечно, заговорит. Он же один из тех драконов, которые за тебя сожрут и не подавятся. Просто дай ему время. — Мне нравится твой нереалистично позитивный настрой, — Блейз перевел взгляд на Нотта и грустно улыбнулся, — спасибо за эту ложь, Тео. — Кто-то ведь должен врать тебе, пока ты не в строю, — улыбнувшись, Нотт пожал плечами, — спрошу ещё кое что, ладно? Что теперь будет с Пенси? — Ничего, — отрезал Блейз, — ничего больше не будет. — Всерьез оставишь это вот так просто? — Да. Я натворил достаточно и большего не хочу. — Ты любишь ее? — Блять, Нотт… — Нет, просто ответь, — перебил Тео, — ты ее любишь? — Да, — признался Блейз, опустив голову себе под ноги, — люблю. — Тогда возьми себя в руки и борись за нее, Забини, — Тео нахмурился, пожав плечами, — ничего личного, Блейз, но любить кого-то тот еще пиздец, а ты итак достаточно долго уступал другому. Они были вместе с Малфоем очень долго, но и с тобой она была столько же лет, не забывай об этом. Борись, если это настолько важно. Блейз терпеливо слушал Тео, одновременно с тем оглядывая песок вокруг них в поисках ещё какого-нибудь большого и плоского камушка. — Возьми этот, — Нотт довольно протянул ему идеально плоский и широкий камень, который нашел и сжимал в ладони с самого начала их разговора, дожидаясь нужного момента, — брось его подальше отсюда, и пообещай подумать над тем, что я тебе сказал. Легче ему не стало. Вернее, стало, конечно, но на такой мизерный процент, что во всем этом океане пустоты почувствовать небольшое просветление оказалось безумно сложно. Разговор с Тео заставил Блейза задуматься о многом — был ли хоть день в его жизни, когда он думал о себе больше, чем о ком-то другом? Он искренне пытался вспомнить подобное, но не смог. Потому что, он всегда был из тех, кто подает патроны — даже если сам был смертельно ранен. Правильно ли это? То, о чем Нотт рассуждал так, будто это было нормально, создавало отвратительный коктейль из двух чувств: стыда и чувства вины. Блейз провел очень много времени наедине со своими мыслями, в течение многих лет рассуждая на одну и ту же тему, к тому же он не был обделен интеллектом и прекрасно понимал, что именно Тео имеет ввиду — но Забини намерено запрещал себе развивать эту мысль. Запрещал даже допускать возможность такого исхода. Он попросту не мог себе этого позволить, потому что, блять, был хорошим другом. И всегда старался поступать правильно. Поэтому… Пенси не была создана для него. Он не рассчитывал на эту фантазию с самого начала. Но…черт. Блейз бесконечно размышлял о возможности выбора и навешивал на себя всяческие ярлыки — но правда ведь очень упрямая штука. И правда эта была в том, что он напрочь растерялся, когда попал в эпицентр ситуации, и ощущал себя очень маленьким и очень беззащитным, совершенно не понимая, как, черт возьми, теперь будет поступить правильно. Сделать так, как хочешь ты — будет правильно? А если сделать так, как хочешь ты, делает очень больно тому, кого ты любишь больше всех на свете — тогда это все же не правильно? Выходит, нужно сделать больно себе? Или сделать больно другому, но не потерять себя? Как, блять, разобраться во всем этом? Кто-нибудь вообще знает ответ на этот вопрос? Боже, блять, мой. Он подумает, конечно. Обязательно подумает, и примет решение, которое покажется ему правильным. И, конечно, принимая это решение, он не станет думать о себе в первую очередь — в этом был весь Блейз Забини. Блейз, который пока даже не догадывался, как интересно в дальнейшем сложится его судьба. Как все резко поменяется каких-то двадцать минут спустя. Он бы избегал Пенси и дальше, если бы не произошла ситуация, которая наконец заставила их поговорить друг с другом предельно честно. Ситуация, которая выжала из них обоих все до последней капли. Все началось с конфликта.

***

Видит дьявол — Джинни было абсолютно параллельно и на Паркинсон, и на Малфоя, и на Забини, но дошедшие о прошедшей ночи слухи были настолько шоком для всех вокруг, что даже ее некогда равнодушное к сплетням сердце не выдержало напряжения. Это срочно требовалось обсудить, иначе Уизли бы лопнула от эмоций и мнений, как детский воздушный шарик. Так, ситуация сложилась самым абсурдным из всех возможных образом — именно в тот момент, когда Гарри, Рон и Джинни сидели на скамейке в коридоре и обсуждали последние новости, мимо проходила Паркинсон. Пенси пребывала в анабиозе. Она была абсолютно раздавлена, потеряна, и не знала, куда ей деться от всего этого. Она даже не знала, куда шла — ноги сами бесцельно вели ее, бесконечно наматывая круги по Хогвартсу. И, быть может, если бы тогда ситуация сложилась иначе — если бы до ее слуха не донеслась собственная фамилия… Если бы нервы не были на пределе. Если бы все чувства внутри не были настолько накалены. Если бы…тогда, быть может, она смогла бы закрыть глаза на то, что они треплют за ее спиной. Но в этот раз у нее не вышло. »…логично, Малфой спит с Грейнджер, Паркинсон спит с Забини…» Хватило лишь одной фразы. Одного обрывка фразы, который донесся до ее слуха, чтобы Пенси отпустила контроль. Она оказалась рядом так быстро, что никто из троицы не успел сообразить, как длинные рыжие волосы Джинни оказались зажаты в кулаке Паркинсон стальной хваткой буквально в секунду. — Повтори мне в глаза, что ты сейчас сказала, тупая рыжая сука, — прошипела Пенси прямо в лицо Джинни, невыносимо больно натягивая в руке ту часть ее волос, которую умудрилась успеть схватить за доли секунд. Дальше все происходило, словно кто-то поставил жизнь на икс два перемотку. Кажется, эта дрянь делала жалкие попытки дотянуться хоть куда-то, чтобы тоже сделать Паркинсон больно и попытаться ее оттолкнуть, но преимущество в физической силе и запредельным уровнем боли и злости внутри явно играло не в пользу Уизли, поэтому единственное, чего она смогла добиться ответной реакцией — ещё более унизительная позиция. Жалкая, глупая, ахуевшая рыжая дрянь! Кто-то настойчиво пытался расцепить ее хватку, но Паркинсон даже не собиралась разжимать кулак, сжимая его так крепко, что ей самой было физически больно от этого. Вокруг них собралась толпа. Было слышно много голосов, но только один из них был способен привести ее в чувство. Блейз. — Мне больно! Отпусти меня! Отпусти меня, ты что, совсем больная?! — кричала, если не скулила Джинни, сжимая руку Пенси со своими волосами в обеих руках, изо всех сил притягивая к себе, чтобы уменьшить натяжение. По ее ощущениям, Паркинсон вырвала у нее половину волос. Хотелось плакать от того, насколько ей было больно. — Пенси, блять, — Блейз обхватил ее руку чуть выше запястья и нарочно больно сжал, чтобы привести подругу в чувство, — отпусти ее! Я сказал тебе, отпусти! — второй рукой Забини взял девочку за затылок, ощутимо сжимая его. И она сдалась под этим его прикосновением. Паркинсон разжала руку, и Джинни тут же отскочила от нее, будто Пенси была диким зверем, что собирался сожрать ее заживо, поэтому парочка длинных рыжих прядок теперь победно красовались в руках той, что закатила драку. Вторая же уставилась на нее в ужасе, совершенно не понимая, что сейчас произошло. — Какого черта ты делаешь, Уизли? — Блейз оттолкнул Пенси назад, заслоняя ее своей спиной и инстинктивно вытянул руку вдоль ее тела в защитном жесте, — хочется проблем? — Ты что, кретин? — прошипела Джинни, со всей злостью сверля Блейза взглядом, одновременно с тем пытаясь пригладить растрепанные волосы, — успокой свою бешеную суку! — Джинни! — Гарри потянул ее на себя, чтобы поумерить пыл девчонки. Как всегда, Поттер реагировал позже всех, сам сгорая от злости и отчаяния, смотря на Забини, который неизбежно напоминал ему ебаного Малфоя. — Отвали от нее, — грубо выплюнул Рон, делая шаг вперед, смотря на Блейза исподлобья, — может это тебе хочется проблем, Забини? Паркинсон налетела на нее, как животное, а ты спрашиваешь, хочется ли проблем НАМ? — Ещё раз я услышу свое имя из твоей пасти, мелкая тварь, я сделаю тебя лысой! — Пенси сделала шаг вперед, упираясь телом в руку Забини, который уже хотел было развернуться и увести ее отсюда как можно быстрее, пока сюда не пришел кто-то из учителей, но реакция Уизли оказалась быстрее него. — Пошла ты нахер, слизеринская шлюха! Теперь Пенси висела вниз головой. Пелена злости настолько захватила ее рассудок, что единственное, о чем она мечтала теперь — как жестоко размозжит башку этой идиотке, сладенько наслаждаясь фактом мучительной смерти под ее пальцами. Она бы уничтожила ее самым извращенным способом, какой только смогла бы придумать, если бы чертов Забини не схватил ее тело в охапку, закидывая на плечо с такой легкостью, будто она совсем ничего не весила. Ох, если бы он только ее отпустил! Уизли ни за что не сумела бы остаться в живых после встречи с ее злыми руками и воспаленной, извращенной фантазией. Она видела под собой ноги Блейза, который быстрым шагом нес ее подальше от эпицентра событий, и бесконечные полы Хогвартса. Хотя предпочла бы видеть окровавленное лицо гребанной Уизли. Если бы она только могла — она бы убила ее прямо здесь, блять. Слетела с рук Блейза и убила эту тварь, задушив ее голыми руками. Очнулась от злости Паркинсон только в тот момент, когда Блейз опустил ее со своего плеча и всем телом прижал к стене, упираясь руками ей в плечи. — Что ты, блять, творишь? Ну, и все. Одна секунда — она посмотрела ему в глаза. Лишь секунда. Гребанная секунда. Его голос — и девочка снова пропала…в его руках. Прости. Прости. Прости. Прости меня, Блейз.

***

Сам не знал почему, но парню стало не по себе, когда он увидел ее рыжую голову вдали коридора. И, быть может потому, что он чувствовал большую долю своей вины за то, что Пенси сорвалась на нее таким образом, или потому что знал, что Паркинсон ни за что в жизни не стала бы извиняться за то, что делала с таким удовольствием, а Блейз был уверен и даже не сомневался, что она драла ее волосы с огромным наслаждением, ему захотелось самостоятельно поговорить с Уизли. Терять было нечего, настроение было ниже самого плинтуса, а потому он даже не думал, когда ускорял шаг, чтобы сравняться с Джинни. Гордая рыжая девочка с оранжевого факультета даже не повернула головы, чтобы взглянуть на него. Ее прическа выглядела отлично. Никто ни за что не смог бы догадаться, что пару-тройку часов назад из этой копны кто-то вырвал несколько клоков волос. — Отвали от меня, иначе я закричу на всю школу, что ты меня насилуешь, — железным монотонным голосом пригрозила Джинни, что вызвало у Блейза забавный смешок. — Я к тебе даже не прикоснулся, — усмехнулся он, — к тому же, мы в общественном месте. Это странно, насиловать кого-то здесь. — Рассуждаешь, как долбанный маньяк, — Уизли перевела быстрый взгляд на Блейза, однако тут же вернула его перед собой, — я сказала тебе отвалить, иначе я закричу. — Ладно, послушай, — Забини тихо усмехнулся и поднял руки вверх в примирительном жесте, — просто позволь мне сказать тебе кое-что и не будь такой злой, Уизли. Тебе это не идет. — Показать, что мне идет, Забини? — резко остановившись, Джинни выставила перед собой волшебную палочку в угрожающем жесте, — засунь свое «кое-что» себе в задницу, ясно? И иди, куда шел, пока на горизонте не появилась Паркинсон и не перегрызла глотку ещё кому-нибудь, кто посмел заговорить или произнести твое имя вслух. Блейз улыбнулся уголком губ, наблюдая за ее забавной реакцией. Он будто видел перед собой маленького злого гнома — девчонка была ниже его на полторы головы, а угрожала Слизеринцу так уверенно, будто была ростом не меньше, чем с лесного тролля. Видно, она этого не ожидала, а потому ничего не смогла сделать, когда Блейз обхватил ее волшебную палочку, сжимая в своей руке и опуская на уровень солнечного сплетения. Уизли молча проследила за этим его движением, но руку не убрала, позволив Забини сделать это. — Прости, Джинни, — начал Блейз, смотря ей в глаза, — Пенси была сильно не права. Позволь хотя бы мне перед тобой извиниться. Какое-то время она сверлила его хмурым взглядом, пока вдруг не сделала шаг назад, освобождая свою волшебную палочку из его хватки, и убрала ту в карман мантии. А затем добавила: — Больше никогда ко мне не подходи, Забини. — Мне с тобой в одну сторону, — посмеялся Слизеринец, но, кажется, ей было совершенно не до смеха. — Обойдешь. Ну, и все. Потом она просто ушла. Он не пошел за ней, конечно. К чему это? Ведь все самое интересное случится немного позже.

***

Несколькими часами ранее.

— Что ты, блять, творишь? Блейз был в ярости. Да, он был в натуральной ярости. И злился так сильно, что совсем забыл о предшествующих событиях, которые сквозили в дыре в груди. Сейчас он просто был крайне, крайне зол. Не потому, что Паркинсон устроила драку, причину которой он даже ещё не знал, а потому, что эта долбанная выходка могла иметь последствия. Вплоть до исключения Пенси из долбанной школы. И ради чего тогда, блять, все это было? — Паркинсон, я спросил тебя, что ты нахрен творишь, — настаивал Блейз тоном учителя, — какого черта тебе сделала Уизли? — Она назвала меня шлюхой! — вскрикнула Пенси, выпуская из себя все свое возмущение. — Боже, — выдохнул Блейз, выпрямляясь напротив нее, — это было после того, как ты чуть не лишила ее волос. Что было «до»? — Эта подстилка Поттера сплетничала про то, что мы с тобой переспали, — на эмоциях выпалила Пенси, и это вдруг здорово отрезвило их обоих. Блейз неосознанно сделал короткий шаг назад, увеличивая дистанцию. Паркинсон тоже стало не по себе — она снова забыла, как смотреть ему в глаза, хоть и делала это ещё чертову секунду назад. — Сплетничают все, — отрезал Блейз, — и что ты предлагаешь? Пойти дать пизды всей школе? Дай им месяц, и все забудут, черт возьми. Но если ты будешь устраивать подобное, то история будет только набирать обороты. Ты этого хочешь? — Мне плевать на сплетни. Она просто попалась под горячую руку, — призналась Пенси, успокаивая дыхание. — Никогда больше так не делай, — пригрозил Забини, — как ты собираешься объяснить это директору? Если Уизли нажалуется, что тогда? Хочешь выговор? — Не нажалуется, — отрезала Пенси, — она хоть и мелкая тварь, но никогда не была доносчицей, в отличии от гребанной Грейнджер. — Успокойся, — серьезным тоном начал Блейз, — я не узнаю тебя, Пенс. Давно ли ты опускаешься до уровня рукоприкладства? — Хватит меня отчитывать, — Паркинсон отшатнулась от стены, потирая лоб рукой, — ты говоришь так, будто я ударила беззащитного котенка! Нужно было лучше следить, что выпадает из ее чертового рта! — Ты провела наедине с собой не больше суток, и уже сходишь с ума, Паркинсон, — нахмурился Блейз, — я буду тебя отчитывать, потому что это, блять, не ты! Приди в себя, мать твою! — Хорошо ли ты теперь знаешь, кто я, Блейз? — вскрикнула Пенси, — даже я теперь черт возьми не понимаю, кто я! — Я знаю тебя достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка, что ты можешь быть сколько угодно невыносимой и упрямой дрянью, но лезть в драку и прилюдно оскорблять девочку, которая не сделала тебе ничего плохого, точно никогда не было в твоем характере, Пенси. — Вот такая я восхитительная тварь, Блейз. Приятно познакомиться. — Я сказал тебе прекратить, — Забини выставил перед ней руку в угрожающем жесте и проклял взглядом, — никогда больше так не делай, тебе ясно? — Какого черта все хотят воспитывать меня, как какую-то собаку?! — Мне тоже больно, — отрезал Блейз, — и мне тоже очень плохо. Я тоже хочу драться, напиться, исчезнуть. Никого не видеть. Я бы набил рожу каждому в этой гребанной школе, даже долбанному Филчу! Я тебя так хорошо понимаю, Пенси. Как никто другой тебя понимаю. Но скажи мне, были ли бы мы друзьями столько лет, если бы я вел себя, как чудовище всякий раз, когда жизнь летит к чертям? Она ничего ему не ответила. Теперь она просто изо всех долбанных сил пыталась не заплакать. Боже, как сильно она устала плакать. — Может, я хочу быть чудовищем, — тихо произнесла Пенси дрожащим голосом, — может, я всегда была такая на самом деле, а ты видел во мне только хорошее, потому что хотел видеть только это. Блейз грустно усмехнулся, смотря на нее. — Мы оба знаем, что это не так. — Я не знаю, что мне делать, Блейз, — призналась Пенси и ее голос сорвался. Мокрые дорожки слез против воли все-таки потекли по ее щекам. — Я просто…это какой-то кошмар наяву. — Я тоже не знаю, что мне делать, — ответил он, — но вести себя так точно не выход. — Ты избегаешь меня, — выдохнула девочка, — я думала, мы больше никогда не заговорим. — Я не избегаю тебя. Я просто не знал и не знаю до сих пор, что мне тебе сказать. — Потому что говорить должна я, — тихо произнесла Паркинсон, — я должна сказать тебе кое-что. — Не нужно, — произнес Блейз, закусив щеку изнутри и отводя взгляд, — все в порядке. — Нужно, — поспорила девочка, обнимая себя за плечи, — ни черта не в порядке. Я здорово накосячила, и я хочу объясниться. Прошу, позволь мне объясниться. Я себя не прощу, если не наберусь смелости сказать это. Блейз нервно сглотнул, но промолчал, ничего не сказав в ответ. Пенси подошла к нему чуть ближе — такая дистанция с ним была ей до ледяных мурашек непривычна. Боже, что ты наделала? — Прости меня, — на выдохе начала она, — я не должна была заводить тот разговор. И не должна была целовать тебя, Блейз. Это было жестоко, неправильно и эгоистично. Но ты должен знать кое-что, я просто…хочу, чтобы ты знал, что я сделала это не ради мести. Повисло тяжелое продолжительное молчание. Казалось, даже стены зажали уши — вот настолько важный момент сейчас происходил между ними двумя. — Ради чего тогда? — Блейз перевел на нее свой тяжелый, лишенный жизни взгляд, который она тут же поймала своим, автоматически сделав еще один короткий шаг навстречу, и склонила голову в бок. Ей хотелось быть ближе. Хотелось залезть к нему на руки, свернуться калачиком и тихо плакать от того, что происходит в ее долбанной жизни. Паркинсон смотрела ему в глаза, теперь не находя в себе сил отвести взгляд от его точно таких же двух пустых дырок в черепе, как и у нее самой. — Я хотела, — выдохнула Пенси, — я сделала это, потому что хотела. Блейзу хотелось зажать уши. Зажать уши и не слышать больше ни единого звука, произнесенного ее голосом. Каждый слог, каждое ее движение губ заставляли все сжиматься внутри. Будто кто-то стрелял в него с каждым слогом. Он был бы прав, если бы послал девочку. Но…вместо этого он раз за разом летел на ее свет, словно мотылек за своим мерилом. Во всем мире сейчас их было только двое. Она и он. Предатель и шлюха. Поборись за нее. Поборись за нее и будь до конца гребанным животным, слово которого имеет цену не больше, чем в два жалких галеона. Хватит аж на самую дешевую и ублюдскую жвачку в мире. Ну, чем богаты? Блядское пустое место. Послушай дьявола на левом плече и оставайся таким до конца своих дней! Пенси не выдерживала молчания. Она уже даже не понимала, почему плачет. Вся ее жизнь стремительно шла ко дну, и будто бы не было глобальной разницы из-за какого именно факта лить слезы в этот конкретный момент. — Прошу тебя, не молчи, — она практически умоляла его, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не прижаться к нему в объятии маленьким беззащитным котеночком, — скажи что-нибудь, Блейз, прошу. — Ты жалеешь? Пенси закусила нижнюю губу и прикрыла глаза. Лгать не было никакого смысла. Именно сейчас важно было сказать всю правду. — Только о том, что влюбилась не в того друга. Все. Баста. Паркинсон выстрелила ему в голову не моргнув и глазом. Им обоим этот гребанный год вышел боком. Точно-точно. В груди пропускал свет — то были отверстия пулевых. Она и он. Предатель и шлюха. Блейз прикрыл глаза, мечтая про себя, чтобы кто-то действительно выстрелил в него по-настоящему. Неужели это было так сложно? Где подмога? — Я устал, — его голос дрогнул, — я больше не могу любить тебя, Пенс. Я ужасно…устал. Она качала головой в отчаянии, закусывая губу, заливаясь слезами и обнимая себя за плечи. — Блейз, нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста, — девочка все-таки стерла дистанцию, прижавшись к его груди, — прошу тебя, мы обязательно что-то придумаем, только не делай этого. Я не могу тебя потерять. Он медленно обнял ее, едва-едва касаясь, будто она была вылита из хрусталя. Он гладил ее волосы так, будто хотел запомнить это насовсем. Касался к ней так, будто…прощается навсегда. — Так нужно, — Блейз обхватил ее лицо руками, дрожащими пальцами смахивая горькие слезы, что безостановочно стекали по ее щекам, — так будет правильно. Мне нужно время. Прошу, отпусти меня. — Я не смогу без тебя, — сквозь сбитое от плача дыхание тихо произнесла Пенси, — я люблю тебя, Блейз, я так тебя люблю. — Я знаю, — он шептал ей в ответ дрожащим голосом, который вот-вот обещал сорваться, — знаю, знаю. Не плачь так сильно, только не из-за меня, — гладил ее гладкие волосы, пахнущие самыми вкусными цветами в мире, — никогда из-за меня не плачь больше, ладно? Блейз снова провел двумя руками по ее шее, нежно обхватывая лицо девочки, прося взглянуть на него. Ее глаза были залиты слезами, и блестели, как два черных больших брильянта. Ему было страшно сорваться. Ещё немного — и он ни за что не смог бы сказать это вслух. — Я любил тебя столько, сколько себя помню, — поглаживая ее кожу и смотря ей в глаза, шепотом произнес Блейз, — но я больше так не могу, Пенси. Большего я не переживу, понимаешь? Голос дрожал. Хочешь чувствовать? Заплати! — Сильнее всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива. Будь счастлива, пожалуйста. С Малфоем или без него, но будь счастлива, ладно? — Блейз, нет, — она схватилась за ткань его кофты, будто боялась, что он растворится в воздухе, — пожалуйста, замолчи! Я ни за что на свете тебя не отпущу! Ненавижу Малфоя! Ненавижу его за то, что он все испортил! Ненавижу! Блейз не знал, что сказать. Все вокруг рушилось, и он стоял среди этих руин, теребя прямую прядку ее коротких волос, пахнущих цветами. Одни против целого мира как будто. Она и он. Предатель…и шлюха. Побороться за нее или же отступить? Они смотрели друг на друга. Оба думали. Оба об одном и том же. Не-на-вижу Малфоя. — Я больше так не смогу, — признался Блейз и его глаза намокли, — я больше не хочу быть твоим другом, Пенси. Теперь выстрелил в нее он. Девочка тяжело дышала, не переставая плакать. Во всем этом ебучем мире будто практически не осталось кислорода. Чем ей дышать? Что ей делать? Когда выбор становится вот таким — что делать? Что, блять, делать? Что ей сказать? — Блейз, ответь мне на один вопрос, — она подняла блестящий взгляд на друга, который знал ее слишком долго и слишком хорошо, а потому заранее знал, что она произнесет дальше. И она сделала это, конечно. Она закопала их всех окончательно — заживо. — Я должна знать. У них с Грейнджер…у них что-то было ещё до того, как Драко расстался со мной, верно? — Пенс, не нужно, — тихо ответил он. — Это было практически очевидно, — Пенси истерически усмехнулась, прекрасно понимая, что ответ на ее вопрос «да», — знаешь, Блейз. Я хочу сказать тебе ещё кое-что, ладно? Я так сильно винила себя, мне было так мерзко от себя, что я смогла так поступить. Но больше всего мне теперь жаль, что мы так и не довели дело до конца из-за ублюдка, который того, черт возьми, не стоил. Секс был потрясающим, Блейз, один из лучших в моей жизни. И мне жаль, что я все испортила. И я тоже больше не хочу, чтобы ты был мне другом. Забини не был уверен, что не потерял сознание. В ушах звенело. Вряд ли случившееся вообще можно было назвать сексом. А эту минуту — реальностью. Душевная резня. Гребанная мясорубка, в которой ему к херам переломало все кости. Его сердце было избито. Избитое, израненное и в гематомах. Сполна хватало уже имеющихся синяков. Пожалуйста, Паркинсон! Он бы просто не выдержал новых. — Ты сейчас на эмоциях, — тихо произнес Блейз, — сможешь ли ты быть уверена в этом позже, когда увидишь его снова? Пенси молчала. Она прикрыла лицо рукавом кофты и молчала, пытаясь понять как, блять, вообще жить дальше. — Скажи мне правду, — Блейз протянул руку к ее лицу и едва коснулся влажного от слез подбородка, поглаживая кожу, — сможешь ли ты оставить его позади? Девочка сжала губы в тонкую полоску, заливаясь слезами. Она не видела его лица — перед глазами плыло, и, быть может, так было даже лучше. Потому что… Господи. Потому что она не знала, сможет ли оставить Малфоя позади. Она медленно покачала головой, не в силах произнести это вслух. — Хорошо, — дрожащим голосом прошептал Блейз, смотря на ее губы, — значит, так нужно. Он прикоснулся к ней в поцелуе. В таком поцелуе, от которого у одиннадцатилетнего Блейза снесло бы голову — это ощущалось, словно кто-то засадил в нем целое поле с цветами, которые щекотно распускались внутри, притягивая к себе все тепло солнечного света. Это было его прощание. Его последний подарок себе маленькому, что до последнего не терял надежды. Но сегодня он ставит точку. Взрослый Блейз все зальет бензином и уверенно чиркнет спичкой. Внутри взрослого Блейза останется только выжженная земля. Но позже…быть может, позже? Быть может, найдется кто-то, снова притягивающий свет? И сердце излечится, снова научится биться ровно? Пройдут все синяки и чертовы гематомы? Возможно…позже. Прощай! Прости, прощай. Сегодня мы ставим точку.

Сегодня маяк, горящий в океане ее жизни так много лет подряд — навсегда погас.