Heartache

***

Грейнджер проснулась с комом в горле. Его сторона постели была пустой, а простынь — холодной. В большое окно нагло бил яркий солнечный свет, хорошо освещая каждый уголок комнаты. Это была его комната. Она ночевала в его кровати. Серьезно? Вчера ночью жизнь ощущалась иначе, и Грейнджер всерьез опешила от такого контраста — разве бывает так плохо после того, когда было так хорошо? Сама не зная почему, но она чувствовала себя кем-то вроде шлюхи. Чувствовала себя так, будто кто-то надругался над ее чувствами, несмотря на то, что они именно об этом и договаривались. Просто секс. Никаких ожиданий. Малфой не обещал ей проснуться в его объятиях. Все равно было паршиво. Будто она сделала что-то очень неправильное. Это ощущалось до желания выблевать собственные легкие унизительно. Она переспала с ним просто так. Просто потому, что пропала в этих его глазах и была согласна на любую близость, только бы она была, черт возьми. А он…он ничего ей не обещал. Значило ли это для него хоть что-то большее, чем просто секс? Она знала ответ. И поэтому чувствовала себя дурой. Гермиона осмотрелась по сторонам, на всякий случай стараясь не запоминать никакие детали, чтобы потом не смотреть в собственной голове этот фильм каждый день во всех мельчайших подробностях. Вплоть до тех, как выглядела его чертова комната. Вся ее одежда была разбросана по дому ужасов Малфоя, а сумка с вещами, которые Грейнджер брала с собой для того, чтобы переодеться, осталась в гостиной, где был развязан их первый бантик. Она была полностью голая и утопала в стыде. Вчера ночью она делала вещи, которых не ожидала сама от себя, и теперь Гермионе хотелось, чтобы кто-то вышиб ее мозги, забирая с собой и память. Она умоляла его трахнуть себя, зная, что ему абсолютно плевать. Потрясающе, Грейнджер. Тебе правда так было нужно? Боже-блять-мой. Гермиона обернулась в лежащее на полу рядом с ее стороной кровати шелковое покрывало для того, чтобы забрать свои вещи и уйти. Не делать ведь это голой, в конце концов? Она осторожно встала с его постели, недоверчиво оглядываясь по сторонам, будто даже стены в этом ужасном доме были настроены против нее, и медленно пошла в сторону двери. И, все бы ничего — ее план был вполне отличным. И он бы сработал, наверное, если бы не одно «но» — стол. Ее внимание привлек стол, на котором в хаотичном порядке лежали разные малоинтересные предметы, но ее внимание все же привлек один из них. Вполне себе такой конкретный предмет. Расческа. Женская расческа для волос. Расческа, на которой виднелись недлинные черные волосы. Гермиона нервно сглотнула. Сколько времени прошло, пока она рассматривала долбанную расческу? Минута? Две? Три? Этого хватило, чтобы фоновый шум воды, что доносился из ванной комнаты, затих. В какой момент Драко выключил воду? Уже было не разобрать. Этого хватило и для того, чтобы его голос отхлестал ее по щекам, окончательно приводя в чувство. — Сбегаешь, Грейнджер? Гермиона опешила. Не знала, что ей сказать. Не знала, как смотреть на него после того, что было? Не знала, что будет дальше. Ни черта она не знала, если говорить кратко. Но, как ни крути — Грейнджер придется разобраться во всем этом, хочет она того или нет…поэтому, она постаралась сделаться нормальной. Не подавать виду, что вообще думает что-то сверх о прошедшей ночи. Если тебе все равно — значит, и мне так можно, ведь так? — Просто хотела одеться, — спокойно ответила Гермиона, проследив за его взглядом — теперь он тоже задержался на гребанной расческе. — Можешь сходить в душ, я принесу вещи, — полуголый Малфой подошел к столу, выдвинул из него небольшой ящик и быстрым движением бросил туда расческу, которая принадлежала Пенси, — что ты предпочитаешь на завтрак? Серьезно? Долбанный завтрак? — Я ничего не буду, спасибо, — Грейнджер пожала плечами, неконтролируемо сжимая обернутое вокруг тела покрывало, — я поеду домой. — Что-то не так? — Малфой нахмурился и склонил голову в бок, недоверчиво смотря на нее. — Нет, — соврала Гермиона, — просто хочу вернуться до того, как приедут родители. — Твои родители приедут в понедельник. Тебе отшибло память после вчерашнего? Гермиона моментально покраснела. Вся эта ситуация была для нее крайне неловкой, не говоря уже об этих его шутках с двойным подтекстом. Ну, конечно. В этом был весь Малфой. — Если что-то не так, лучше скажи сразу, Грейнджер, — Драко чуть опустил голову, все еще вопросительно смотря ей в глаза. — Мне просто теперь не по себе, — честно призналась девушка, — в остальном, все в порядке. — Расслабься, — Драко закатил глаза и усмехнулся уголком губ, — это просто секс и просто завтрак. В чем проблема? Она отвела взгляд от его серых глаз, пару-тройку секунд рассматривая пейзаж за окном, а затем ответила: — Я люблю завтракать вафлями с кленовым сиропом и ягодами. Я схожу в душ. Принесешь, пожалуйста, мои вещи? Ну, ведь правда? Просто секс. Просто завтрак. Почему бы тогда и нет?

***

Каждый из них ошибся — это было абсолютно очевидно, и сейчас сложно сказать, в какой конкретно момент это началось. В момент, когда ты узнаешь, что твой лучший друг пару часов подряд сосался в платяном шкафу с девочкой, в которую ты влюблен? И твое детское сердце вдруг впервые начинает биться чаще, то ли от того, что разбилось вдребезги, то ли от обиды на эту чертову несправедливость. Или тогда, когда ты позволил ей поцеловать себя впервые, потому что она наверняка знала, где находится точка твоей слабости? Или тогда, когда ты настолько не представляешь вас порознь, что не остается никаких сомнений — прими он хоть какое угодно решение, ты всегда последуешь за ним, даже если он потащит тебя в долбанный ад. Ты всегда будешь той, кто будет стоять за его спиной — всегда будешь его тылом, что бы ни произошло. Даже если…он спал с другой? Или, быть может, все начинается тогда, когда ты стоишь на краю обрыва — а он становится тем, кто сгребает твое тело в охапку, не позволяя сделать шаг вперед? Или тогда, когда ты вдыхаешь чертову просроченную амортенцию в пыльном кабинете зелий, и понимаешь — будь она свежесваренной, то…берут сомнения, не пахла бы она также, как пахнет он? Или все это берет начало в попытке уйти из жизни, чтобы облегчить существование всем, кого ты все ещё любишь? Последним двум людям на этой чертовой планете. Быть может, все так и есть — его чистая алая кровь на ее обтянутых пижамными штанами коленях, утопающих в красной луже, и теперь они все пропали? Сложно сказать. Сложно сказать, в какой момент все началось. Сложно сказать и то, в какой момент все наконец закончится. Пенси шла на эту ошибку осознанно. Просто потому что хотела. Был ли теперь смысл отрицать правду? Эта правда пугала ее слишком долго, тихо покоясь внутри размытым черным пятном. Она прятала ее все дальше и дальше в себя всякий раз, когда она умудрялась проскользнуть в первую попавшуюся брешь ее самозащиты. Драко был не простым человеком. Человеком, из которого через край лилась тьма, безумие, отсутствие логики, эгоизм и безумная, ненормальная любовь, граничащая с одержимостью. Все или ничего — таким был ее Малфой. Таким был Малфой, которого она любила. Он жрал ее ложками — и Паркинсон это нравилось. Но, отчего-то всякий раз, когда она плакала из-за него, что особенно часто случалось в последний год — она задавала себе вопрос. Долбанный пугающий вопрос, что неправильно часто посещал ее голову. Поступил бы так Блейз? И, каждый раз она однозначно заключала про себя — нет. Тогда почему не он? Потом она забивала эту мысль ржавыми гвоздями, превращая в неразборчивое отвратительное месиво, чтобы только не заиметь привычку возвращаться к ней чаще. Она хоронила ее внутри себя. Так было правильно. Мы не выбираем, кого любить. Мы не выбираем, что чувствовать. И это был одновременно худший и самый лучший парадокс в ее жизни на самом-то деле. Но теперь — было можно. Теперь было можно все, кажется? Она сделала это потому, что хотела. Боль отравила ее кровь до такой степени, что внутри началась ненормальная интоксикация. Интоксикация, которая отравляет рассудок — ты срываешься с катушек, и вот твои голые бедра касаются кожаного дивана. Его губы — твоих губ. Вы оба голые. Пора признать — оба хотите этого. И все пропало. Да, вот так просто. Разве он это не заслужил? Иногда вопрос вовсе не в «почему». Иногда вопрос в «зачем». Зачем она сделала это? Сложно было ответить наверняка. Этого пока не знала и сама Пенси. Так бывает, когда совершаешь какое-то действие на эмоциях, намеренно не желая обдумывать, что будет после. Ты просто хочешь все разрушить окончательно и делаешь это. И в этот момент тебе совершенно похуй, правильно это, или же нет. Какая разница? Хоть во всех возможных раскладах таро первой будет выпадать башня — п-о-х-у-й. Но однажды от эмоций приходится отрезветь. И, когда трезвеешь, все остальное неизбежно становится частью пути к смирению с последствиями, которые тянет за собой твой разрушительный поступок. И вот это — наверняка было правильно. Так, ее путь к смирению начинался здесь. В школе, в которой все началось. В школе, в которой все наконец закончится. В школе, в которой потом все неизбежно начнется заново. Просто она об этом ещё не знает.

***

— Входи, — отозвалась Гермиона сразу, как услышала стук в дверь ванной комнаты. Малфой медленно вошел внутрь, сжимая в руке сумку с ее вещами, которую взял в гостиной. Он все ещё не переоделся — вокруг бедер Драко было обернуто черное полотенце, и это был единственный предмет одежды, который был на нем в эту минуту. Стало как-то неправильно жарко сразу, как он вошел. Что ты со мной делаешь? Гермиона открыто скользнула взглядом по его телу, потому что знала, что он не различит этого жеста — стекло душевой было полностью запотевшим, и на нем оставались лишь небольшие хаотичные проблески, в которые был совсем небольшой шанс разглядеть что-либо. Но его голый торс и все еще влажные волосы, зачесанные назад, она разглядеть смогла. Все остальное помогла дорисовать фантазия. Боже. Драко поставил сумку на табурет, и уже развернулся на месте, чтобы покинуть комнату — но язык Гермионы опередил мозг, а потому она даже не успела сообразить, что вообще несет, когда сказала: — Останься. Малфой смотрел на нее через стекло. Сквозь небольшие незапотевшие проблески были видны кусочки тела девчонки. Свет удачно падал на мутные очертания ее фигуры, позволяя фантазии додумать все остальное. Что ж, это ведь просто секс? Почему бы и не еще раз? В любом случае — обречены. Малфой медленно подошел к ней и облокотился рукой на край перегородки. И, несмотря на то, что Грейнджер сама попросила его остаться — она почему-то испытывала стыд перед своей наготой. Особенно, когда Драко настолько открыто рассматривал ее, задерживая взгляд на подольше в особенно интересных его глазу местах. Господи. Гермиона старалась не подавать виду, что, черт возьми, стесняется. А потому, запрокинула голову с закрытыми глазами наверх, и запустила руки в волосы, промывая их от шампуня, изо всех сил стараясь не думать о том, что Драко находится от нее абсолютно голой меньше, чем в метре, безо всякого стыда рассматривая ее тело. Девчонка инстинктивно повернулась к нему полубоком, будто бы желая защитить себя хотя бы наполовину. — Повернись ко мне, — Малфой нарушил тишину, а у Гермионы, кажется, подкосились колени. Что? Она протерла глаза от воды, приглаживая мокрые волосы назад, и посмотрела на Драко. Он не сводил с нее взгляд. У нее было сколько…секунда? Две? Три? На то, чтобы приказать себе сделать это. В конце концов, чего такого страшного, если он видит ее голой? Она уже была голой перед другим. А вчера была голой перед ним. Почему именно нагота перед Малфоем сейчас так сильно заставляла ее теряться? Однако, Гермиона послушалась. Она медленно повернулась к Драко лицом, прислонившись лопатками к кафелю. Его взгляд тут же скользнул по ее телу сквозь бьющие из душа струи воды — начиная с глаз, губ, шеи, затем ниже — к груди, животу, бедрам…господи. Он подался вперед, а у нее, кажется, перекрыло дыхание — она уже дышала секунду назад. Зачем ещё? Драко положил правую руку ей на талию, притягивая Гермиону к себе так, чтобы вода стекала лишь по половине ее тела — затылку, спине, бедрам. После чего приблизился, целуя ее в шею с языком, посасывая и покусывая влажную кожу с привкусом его собственного геля для душа. Она запрокинула голову от удовольствия, упираясь руками в его плечи — внизу живота вновь образовалось то самое приятное просящее чувство, которое не означало ничего хорошего для нее на самом-то деле. Теперь он гладил ее скользкое от воды тело обеими руками, а она едва контролировала свое желание сорвать с него гребанное полотенце, затащить под воду и…боже. Малфой ощутимо укусил ее за место на шее чуть ниже уха, перекатывая язык на этом не дающем покоя участке кожи, засасывая, оставляя за собой слабый кровоподтек, и одновременно с тем прикоснулся к ней второй рукой — мокрая. Она была мокрая. Ну, конечно. Грейнджер слышно выдохнула, прикрыв глаза. Пальцы сами сжались на его плечах, и девчонка легко потянула его на себя. — Нет, Грейнджер, — шепнул Драко ей на ухо, продолжая медленно двигать пальцами у нее между ног, — я буду ждать тебя в комнате. Будь голой.

***

Все, что случилось, приведет их всех именно туда, куда им на самом деле было нужно прийти. Это будет больно. Это будет кроваво. И одновременно с тем — прекрасно, на самом-то деле. Просто пока они все еще не знают об этом. Ну, а пока — неизбежно паршиво. Ей было просто ужасно паршиво. Что поделаешь — это жизнь. Она всегда слушала гребанного Малфоя беспрекословно. Всегда была на его чертовой стороне. Изо всех сил старалась ему доверять. Порой делала это вопреки здравому смыслу. И тогда — тоже. Было так легко закончить все одним днем — просто, в тот же момент, когда она нашла в туалете обдолбанную Грейнджер, пойти и сообщить обо всем директору. Сообщить об этом всем взрослым, которые были вправе принимать решения о дальнейших судьбах учеников — и все, блять. Все было так просто, да? Уберегло бы это их от ошибки? Или, быть может, если не Грейнджер — то нашлась бы другая причина? Или, если суждено расстаться — рано или поздно вы все равно расстанетесь, и совсем не важно, почему именно это произойдет? А как понять, суждено ли? Выходит, отношения — лишь жалкая попытка передразнивать судьбу достаточно долго? В чем тогда смысл? Блять. Пенси просто не могла поверить, что спустя столько лет и столько событий, которые они пережили вместе, все могло закончиться вот так просто. Что он действительно смог так поступить. Как именно поступить — было не важно. Спал он с ней, или же нет — плевать. Ей было совершенно наплевать. Важно было лишь то, что он действительно сделал это. Что не сдержал своего долбанного обещания никогда не обижать ее и быть честным. Ведь быть честным предельно просто? Чертов ублюдок. Чёртова, блять, катастрофа. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу Малфоя.

***

Он сидел на своей постели, когда Гермиона открыла дверь. Он сказал ей — будь голой. Она стеснялась, но все равно послушалась, изо всех сил стараясь делать вид, что привыкла к подобному взаимодействию. Признаться, это было чертовски соблазнительно — слушать его. Пить до дна это долбанный яд. Только бы он не останавливался сводить ее с ума. Унизительно и грязно. Но честно и на эмоциях. Что же лучше? Чувствовать себя грязной шлюхой, или не чувствовать ничего? Так, она сделала примерно пять шагов от ванной до его постели, будучи совершенно голой и совершенно мокрой. И — да. Он смотрел. Он жрал ее взглядом, и было в этом что-то абсолютно крышесносящее. Что-то, что в очередной раз подтверждало — ад пуст. Все бесы здесь. Они все в его смертоносных серых глазах. Они все танцуют на его плечах. Они все ждут удачного момента, чтобы заграбастать себе их души. Гребанные бесы. Как же близки они были к победе над ебучей моралью. Потрясающий грех. Грех, за который ей будет стыдно до конца ее дней. Но…черт. Это определенно будет ее любимым кошмаром. От нее пахло мятной зубной пастой и мужским гелем для душа. Никакой долбанной ванили, наконец-то. Наконец-то по взрослому. Драко медленно поднялся, когда она подошла к нему достаточно близко, и притянул к себе в поцелуе — одной рукой Грейнджер упиралась в его пресс, а второй несмело сжимала край полотенца, что было повязано на его бедрах. Она была на вкус как зубная паста. И очень податливо целовалась — так, будто подстраивалась под его движения. Но Малфою ужасно хотелось вытащить из нее шлюху. Что ж, если умирать, так хотя бы сделать это с запретным, ненормальным удовольствием. Иначе — зачем вообще? В конце концов, с кем ещё он сможет позволить себе эту грязь? Он не дал ей стянуть с себя полотенце — вместо этого перехватил руку девчонки, сжимая ее за запястье, и нагло посмотрел прямо в глаза: — Ляг на кровать и трахни себя, Грейнджер. Что? Гермиона не поверила собственным ушам. Она хотела делать все, что он ей говорит, но одновременно с тем все внутри нее сжалось, когда она поняла, чего именно он от нее хочет. Девчонка распахнула на него шоколадный взгляд, в котором через край лилась смесь ужаса и желания, и осознала — не шутит. Он, черт возьми, не шутит. Она тонула в стыдливом, но таком желанном кошмаре, опускаясь на его постель и притягивая к себе ближе высокую подушку, которую Малфой приготовил для нее заранее — будто планировал, что именно хочет с ней сделать. А где проходит граница твоего «можно», Грейнджер? Давай же, покажи мне шлюху и насладись этим. Он обхватил ее за лодыжки и подтянул чуть ближе к краю, а затем развел ее ноги шире, и уперся одним коленом между, чтобы она не свела их. Потрясающий вид. Такой, как ему было нужно. Драко наклонился чуть ближе и легко провел большим пальцем по ее нижней губе. — Давай же. Покажи, как нравится. Гермиона готова была поклясться, что натурально сошла с ума от этого его движения. Тело в секунду превратилось в мыло. Все внутри горело. Горело вместе со всеми существующими на этом свете понятиями о морали. Грейнджер лежала под ним, упираясь верхней частью своего тела на высокую подушку. Ее ноги были широко расставлены без возможности поменять позу. И, да. Он смотрел. И, кажется, ему нравилось? Определено точно — нравилось. Кислород заканчивался. Гермиона хотела его каждой клеточкой тела, хотела, чтобы он продолжал делать с ней все, что делает, хотела бесконечно чувствовать все это — снова и снова. Снова и снова. Но…черт. Стыд перед неизвестным сковывал ее по рукам и ногам, не позволяя сдвинуться с места. Она хотела, черт возьми! Хотела, но…не могла — во всяком случае, так. — Завяжи мне глаза, — тихо попросила Грейнджер, закусывая губу от стыда, изо всех сил уговаривая себя не отводить взгляд. Драко легко улыбнулся, будто понял, зачем она делает это — однако не отказал. В ту же минуту Гермиона почувствовала, как вокруг ее головы материализуется шелковая маска для сна, лишая девчонку зрения. Она была уверена, что та была черного цвета. И, да. Она была именно черной. Грейнджер попыталась открыть глаза и столкнулась с тьмой. Она не увидела ни намека на проблеск света, и, слава дьяволу, никакого пристального взгляда, под которым она так легко сдавалась. Это было именно то, что нужно. Во всяком случае, пока что. Гермиона выдохнула и медленно откинулась на подушку, стараясь расслабиться и не думать о том, как она выглядит. Как же жаль, что она не могла посмотреть на все со стороны — потому что выглядела она ахуенно. Открывающийся на ее тело вид натурально сносил башку. Член пульсировал от желания оттрахать ее так, как есть. Но — он не хотел так просто. Ну ладно, блять. Давай продолжим купаться в этой грязи. Ещё один день. Буквально пара часов, окей? А потом снова будет больно. Потом будут воспоминания, стыд, отвращение к себе — все вот это по списку, да? Обязательно. Конечно, так оно и будет. Но, пока что, он продолжит делать все, чтобы заткнуть зияющую дыру в груди. Пусть этот худший из возможных метод поработает на него ещё немного. Да, хотелось остаться одному, утопая в мерзости, но вместе с тем это было страшнее всего — снова найти себя абсолютно одиноким. В доме, полном воспоминаний. Бери и хлебай их до тошноты. Поэтому…ещё пара часов. Пара часов, ладно? Потом они попрощаются. И Малфой станет сходить с ума. Но это случится позже. А пока — у них все еще есть «сейчас». Девчонка несмело прикоснулась к себе рукой в легком прикосновении. С ее губ слетел едва слышный вздох, когда она коснулась себя впервые. Но Малфой это услышал. Вскоре он заставит ее кричать. Грейнджер робко и медленно скользила тонкими пальцами по предельно чувствительному клитору и едва слышно стонала, будто стеснялась делать это так, как хотелось на самом деле. Но едва ли это устроило Малфоя — ну уж нет. Ему нужна была шлюха. Он пошло наблюдал за ее приоткрытыми стонущими губами, вздымающейся грудью и раздвинутыми ногами — блять, пусть вот это останется с ним насовсем. Если бы был выбор — он предпочел бы сдохнуть именно так, пожалуй. Между ее чертовых ног. Малфой нагло сжимал грудь Гермионы, поглаживая чувствительные соски, пожирая взглядом движения тонких пальцев между ног девчонки. Водил одной рукой по всему ее телу — от шеи до тонкой талии, а одновременно с тем второй рукой гладил ногу чуть ниже колена. Блять, как же ему хотелось, чтобы она сделала это прямо сейчас — вставила в себя два пальца, и начала трахать, крича от удовольствия. А он бы смотрел на все это сверху вниз, записывая на подкорку памяти как самую лучшую порнуху, которую когда-либо видел. Так было нужно. Нужно было именно так! Но, она должна была захотеть сделать это самостоятельно. Драко проник двумя пальцами в ее приоткрытый рот, второй рукой продолжая медленно водить вверх-вниз по ее ноге. Все еще — медленно. Пока что. Она перекатывала его пальцы на языке, облизывая каждый по очереди, создавая вакуум собственным ртом. Боже, блять, мой. Все святые передохли от пошлятины, которую они здесь устроили. Малфой закусил губу и сделал пару медленных провокационных поступательных движений у нее во рту, и, видно, ей это понравилось. Потому что она скользнула средним пальцем по клитору, а затем ниже, проникая внутрь себя — именно так, как ему было нужно. Именно так, как ей было нужно. Стоны становились смелее, движения — быстрее. Что ж, ты хотел шлюху? Получай! Больше не было стыдно. Малфой медленно покинул ее рот, напоследок оттягивая нижнюю губу — блять. Он сам едва сдерживался прямо сейчас. Двумя руками он обхватил ее ноги выше колен и опустился вниз. Она, кажется, не ожидала этого его движения — а потому остановила свои, продолжая тяжело дышать. — Продолжай, Грейнджер, — приказал Малфой, влажно целуя ее коленку, — не смей останавливаться. Будь послушной девочкой, Гермиона. И тебе до ахуения понравятся последствия. Теперь была его очередь опуститься перед ней на колени.

***

Шлюха? И кто из них двоих теперь был настоящей шлюхой? Злость, обида и разочарование внутри зашкаливали, представляя из себя очень ядовитую, отвратительную горькую смесь. До такой степени отвратительную, что ей казалось, она сможет и повторить. Сможет трахнуться с кем угодно из этой проклятой школы, чтобы Малфой увидел это своими глазами — увидел, как она скачет на ком-то сверху, и этот кто-то сжимает ее за задницу, шепча: ты даже не представляешь, какая ты пиздецки красивая. Она бы сделала это в большом зале на гребанном учительском столе при всей школе, если бы потребовалось. Теперь она ненавидела не только себя, но и Малфоя — тоже. Узел отвращения, мерзости и грязи заполонил собой все свободное место внутри — не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, ни дышать, ни говорить с кем-либо. Хотелось просто исчезнуть и больше никогда, никогда ни за что в жизни не любить кого-то — это было, признаться, самое искреннее ее желание в эту минуту. Хочешь чувствовать? Заплати! Драко изменил ей. Он действительно это сделал? Пенси пообещала себе, что не будет пытаться воспроизводить возможные подробности его измены, но у ее фантазии были другие планы. Так, она безостановочно смотрела самостоятельно срежиссированный фильм о том, как Малфой трахается с Грейнджер. Она смотрела его будучи связанной по рукам и ногам. Собственное сознание грязно трахало ее голову и насиловало ее душу. У Пенси не было возможности отвернуться. Не было возможности даже выблевать из себя всю эту мерзость. Паркинсон бесконечно просматривала ебаный фильм о том, как он почти месяц обманывал ее, вел двойную игру, и сначала спал с ней, а потом уходил для отработки наказания у Снейпа и спал с другой. Мерзко. Было до такой степени мерзко, черт, что хотелось помыться изнутри железной мочалкой. Снять с себя кожу, чтобы избавиться от его следов. Он трогал ее своими грязными руками после того, как касался грязнокровки. Блять. Она была практически уверена, что он сделал это в тот день, когда нашел Пенси разбитой в коридоре Хогвартса после чертовой вечеринки, на которую не пришел. В тот день, когда она не выдержала эмоций и сказала ему, что они должны расстаться. В голове постепенно сходились все пазлы — она вспомнила все. Все, что казалось таким неважным, все, на чем она даже не подумала бы заострить внимание. Например то, как по-другому он стал смотреть на нее со временем — будто винил себя за что-то. То, каким отстраненным он был большую часть времени. То, как все чаще избегал ее общества. То, как все реже занимался с ней сексом. Парадоксально, не правда ли? Гребанный ублюдок просил о доверии. И она ему, блять, доверяла. Доверяла, и даже не могла представить, что он сможет позволить себе трахнуться с грязнокровкой. Ей было мерзко. До тошноты мерзко и больно. Хотелось выключить все эти чувства. А затем беспощадно, без сомнений и сожаления снять с Малфоя кожу. Сделать это так, чтобы ублюдок весь процесс оставался в сознании. Сделать это медленно. Чтобы он, блять, чувствовал. Чтобы он чувствовал тоже самое, что и она сейчас. Предатель. Гребанный предатель. Пожалуйста. Пусть ты будешь страдать точно также, нет, в десятки раз сильнее, чем я. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

***

Он без особенного маршрута посасывал, покусывал и облизывал ее кожу на внутренней стороне бедра, заставляя Грейнджер стонать все громче, а дышать все тяжелее от предвкушения. Она продолжала активно двигать пальцами внутри себя, периодически стимулируя уже слишком чувствительный, почти готовый испытать оргазм клитор. Малфой поднялся чуть выше, целуя низ ее живота. Ее вздохи становились все более рваными всякий раз, когда его губы опускались на ее кожу — а когда он облизал контур ее тазобедренной косточки, медленно опускаясь ниже, Гермиона по-настоящему забыла, как ей дышать. Она выпустила из себя пальцы и свела ноги чуть ближе друг к другу, пытаясь выровнять напрочь сошедшее с ума дыхание. Но Малфой даже не планировал позволять ей дышать. Умрешь? Ну и ладно. Драко подхватил ее за бедра, притягивая девчонку ближе к своему лицу. Какая же ты на вкус? Секунда — и он знает. Кончиком языка он прошелся по скользкому от смазки клитору, и Грейнджер инстинктивно прогнулась в спине в поисках более близкого прикосновения. Гермиона стонала от зверского удовольствия, неконтролируемо перебирая простынь пальцами ног. Боже, блять, мой. Остался ли теперь хоть кто-то святой в этом ебучем мире? Если бы ей предоставили выбор — она тоже предпочла бы сдохнуть именно так, если честно. Последнее, что она хотела бы увидеть перед тем, как сделать последний вздох — его голову между своих ног. Пожалуйста…ладно? Пусть это останется с ней насовсем. Малфою хотелось увидеть в ней суку. Хватит ли девчонке смелости? Он планировал издеваться над ней до тех пор, пока она наконец не сдастся. Ей хотелось ближе и сильнее — он отлично знал этот язык тела. Грейнджер отчаянно выгибалась и стонала, не зная куда деть собственные руки, которые сейчас хотели только одного — сжать в руке его зачесанные назад влажные платиновые волосы и прижать его лицо так близко к своему телу, как только это было возможно. Ну так, сделай это? Черт. Малфой нарочно не давал ей того, чего она хотела сейчас сильнее всего на свете. Он едва ощутимо прикасался к ней языком в медленных движениях вверх-вниз, очевидно преследуя цель сделать ее не меньше, чем сумасшедшей. Сорвать с катушек. Довести до гребанного безумия. Давай, Грейнджер! Чего тебе стоит? Просто заставь меня сделать это так, как тебе нужно. Девчонка будто прочла его мысли. Больше она просто напросто не могла сдерживаться — все ее тело, с головы до ног, блять, горело. Но она не собиралась оставаться в этом аду в одиночку. Грейнджер свела бедра, сжимая его голову между своих ног — так, чтобы он наконец прикоснулся к ней по-настоящему. И он сделал это — так, как ей было нужно. Малфой мокро вылизывал ее — а она безбашенно стонала, сжимая простынь в руках, а его голову между своими ногами. Блять, пусть это когда-нибудь повторится снова. Он хаотично облизывал ее расслабленным языком — ублюдок точно знал, как это делать правильно. Как делать так, чтобы лежащая под его ртом девчонка нахер сошла с ума. Легко посасывая чувствительную точку, он создавал приятный вакуум собственным ртом, а затем снова совершал медленные, правильные движения языком — и, блять…все. Ей хватило сколько? Минут пяти? Она отлично подготовила себя «до». Малфой снова закатил для нее фейерверк. Во всем теле взорвался салют — он сделал с ней это уже дважды. Что ж, похоже, ей начинает нравится чувствовать себя шлюхой. Она кончила первой — Драко ведь был блядски хорошо воспитан. Дамы — вперед. Просто восхитительная дрянь. Теперь моя очередь, Грейнджер. Так, небрежно отбросив подушку на пол, он перевернул обмякшую, слабо соображающую Грейнджер на живот. Наконец гребанное полотенце пошло нахер, и он смог сделать то, о чем мечтал последние полчаса — трахнуть ее как следует. А потом…вафли. Долбанные вафли с кленовым сиропом. Но сначала я буду тебя, Грейнджер.

***

Ей было тошно от того, какой жалкой и растоптанной она себя ощущала. Все внутри сжималось от злости, потому что она черт возьми не могла перестать лить слезы. Лить слезы по гребанному Малфою. Как он мог так поступить? Она в красках представляла себе его смерть. Смерть их обоих, блять. А десятью минутами позже у нее словно останавливалось сердце от мысли, что между ними все кончено. Все кончено. Это действительно правда? Не чья то шутка? Восемь лет — вот так просто? Больше всего на свете хотелось кричать от боли. А меньше — вызывать жалость, а потому она изо всех сил старалась быть сильной. Она старалась быть сильной, приходя в большой зал. Она старалась быть сильной, проходя мимо кого-то в коридорах, мимо тех, кто сплетничал до того, как увидел ее, и будет сплетничать после того, как она уйдет. Она изо всех сил, блять, старалась. Быть сильной. Быть гордой. А потом тихо плакала там, где ее никто не мог увидеть. Восемь лет. Гребанных восемь лет. Выходит, их время на передразнивать судьбу подошло к концу. И они оба ей проиграли. Почему он? Почему именно он, черт возьми? Почему…почему не Блейз?

***

Итак, вафли. Вафли были реально вкусными, а Гермиона — наконец не голой. Драко, к слову, тоже. Ублюдок заимел совесть и оделся, перестав светить своим голым торсом перед ее лицом. Оделся в повседневную черную одежду и ел долбанные вафли. После того, что сделал — ел вафли. Может, он и был дьяволом на самом деле? От воспоминаний приятно сводило живот. Она жевала клубнику со сладким завтраком, запивая чаем, и думала — ей когда-нибудь хватит? Потому что, признаться честно, будь ее воля — она бы просто не вставала с него никогда. А наивысшей точкой удовольствия сейчас, наверно, было бы сидеть на его члене — и есть вафли. О, да. Грейнджер слишком сильно отвлеклась от завтрака. Это была какая-то абсолютно неправильная, странная, неизвестная ей ранее страсть. Неконтролируемое желание. Граничащая на грани добра и зла похоть. Самовольное предложение сдаться в смертельный плен. Кукла. Теперь она тоже самое, что детская кукла, у которой появился хозяин, фантазии на тему детских игр которого серьезно отличались от человеческого «нормально». Она проснулась и не увидела его на постели рядом с собой — и ей хотелось помыться от того, какой грязной шлюхой она себя ощущала. А потом снова этот его голос — и девчонка пропала. Вот так просто. Малфою даже не требовалось прилагать усилия — он мог с легкостью манипулировать ее настроением не моргнув и глазом. Останешься? Конечно! На колени? Тысячу раз да. Умри? Ладно. Только снова заставь меня кричать. Хорошо? И, по возможности, оставайся честным. Блять. Пора признать, что Гермиона влипла в очень опасный и ужасный кошмар. Кошмар, который точно не закончится для нее хорошо. Она старалась периодически напомнить себе о том, что делает. О том, с кем она это делает. Стоит ли уточнять, на сколько долбанных процентов ей теперь было не плевать на последствия? Ну, быть может, на ноль? Ладно, ладно — это уже слишком. Пожалуй, ноль с половиной. Этот кошмар принадлежал другой. «Я люблю другую, Грейнджер. И всегда буду ее любить». Она знала это — но ничего не могла поделать с тем, что уже случилось. Однажды он сгреб ее тело в охапку, оттаскивая от края — и все. Тогда он впервые ее обнял. И они оба пропали. Быть может, было бы лучше позволить ей спрыгнуть вниз. Но кто теперь знает? И, если честно, какая разница? Она по горло в его глазах и уже точно не выберется без потерь. Когда-нибудь все будет хорошо. Точно-точно. Ну, а пока — вафли. Чай. Клубника. Кленовый сироп. И едва слышный аромат мужского геля для душа от ее тела. Она пахла им. Его постель — ей. Два разных женских запаха перемешались между собой на его постельном белье. Сегодня Мэнор впитал в себя новое воспоминание.

***

День возвращения в Хогвартс.

Неделя была паршивой. Чего ради скрывать — встречаться со своими настоящими чувствами было пиздецки страшно. Настолько страшно, что Малфой находил все более изощренные способы побега из реальности. Что угодно — только бы это работало, черт возьми. Все, что угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать. Не сравнивать против собственной воли, блять. Из банального — алкоголь. Малфой пил, как самое последнее животное, обивая пороги всех подряд баров, что попадались ему на пути. Знал, что ему ни в коем случае нельзя употреблять спиртное в таких количествах, но все равно делал это. Только бы оставаться в этом гребанном доме как можно меньше. А если и оставаться — то не быть в себе. Быть просто телом. Долбанным мешком с кровью, костями и мясом, обтянутым кожей. Мешком, криво прошитым ржавыми нитками. Без эмоций. Без чувств. Без воспоминаний. Никаких, блять, воспоминаний. Меньше всего ему хотелось думать о ней. Но он думал. Он думал о ней между каждой десятой рюмкой чего-то до такой степени отвратительного, что оно было даже большей дрянью, чем он сам. Он думал о ней, когда безжизненной оболочкой падал в постель очень поздно ночью — вспоминал ее, пока не проваливался в сон. Примерно пять минут. Может, десять? Это был максимум осознанной боли, которую он сейчас был способен выдержать. Он думал о ней, когда открывал глаза — она была самой первой мыслью. А второй — вот бы не просыпаться больше. Он думал о ней, когда шел в душ. Сколько раз он трахался с ней здесь? Он думал о ней, когда чистил зубы. Раньше в стакане всегда стояли две щетки. Он думал о ней и между тем, как вспоминал другую. Сводило живот. Хотелось блевать. Блевать от осознания какая же он гребанная сволочь. От осознания того, что он сделал. И, сильнее всего — от того, что ему это…понравилось. Чертово животное. Как вообще это произошло? Пенси. Он думал о Пенси. Думал о ней каждый день. Думал, почему он так поступил? Думал, в какой момент все пошло не так? Быть может тогда, когда он впервые увидел их со стороны, а внутри что-то неприятно екнуло? В тот день они были не такими повседневными, как обычно. Что-то словно было не так. То, как Блейз смотрел на нее, заливаясь смехом. То, как она смотрела на него в ответ — и ее глаза были светлыми. Она смеялась. Она с ним смеялась. Смеялась после того, как плакала несколько часов подряд. Виной тех слез был Драко. Виной того смеха после был Блейз. Или тогда, когда они…поцеловались? Или, может, тогда, когда он понял — она следит издалека за каждым его шагом. Она просыпается по ночам всякий раз, стоит Малфою едва шевельнуться. Она пристально провожает его взглядом всякий раз, когда он уходит. Она постоянно всматривается в его зрачки. Следит, не дрожат ли его руки. Он сделал это с ней. Он довел девочку до паранойи — сильнее всего на свете она боялась, черт возьми, что проснется в его постели, а рядом пусто. Его остывшее тело утопает в крови где-то неподалеку. Он не дышит. И больше не будет дышать уже никогда. Она панически боялась оставить его одного. Или же тогда, когда он осознал — малейшая раздражительность с его стороны бьет по ее нервам так, снова он треснул по их центру здоровенной кувалдой. Любая перемена в его поведении заставляет ее нервничать. Или все же тогда, когда ему захотелось поцеловать другую? Вот так просто. В ней не было ничего особенного — таких миллион. Она была красивой, но не самой. Была умной, но не самой. Не была даже на один процент подходящей Драко. Но…однажды его сердце дрогнуло, когда он увидел ее — разбитую и в слезах. Мысленно она уже спрыгнула вниз. Мысленно Грейнджер была мертва. Он смотрел на нее будто в зеркало. Ему захотелось ее обнять. Долбанные объятия. Тогда то все и полетело в ебаную преисподнюю? В какой именно из этих моментов что-то пошло не так? Блять. Вторым способом побега от блядской реальности была музыка. Он вставлял в уши маггловские наушники, брал дурацкий устаревший плеер, который однажды ему вручила Пенси, и бесконечно наматывал километры по городу. Преимущественно в вечернее время суток — когда перед глазами было меньше людей и больше пустынных улиц с множеством горящих огней. Когда просто бесцельно переставляешь ноги, наблюдая за чужой жизнью со стороны — как-то меньше задумываешься о своей. А это было именно то, что ему нужно. Поменьше думать о своей жизни. Был ещё и третий. Самый стыдный, запретный и ужасный для него способ. Это была Грейнджер. С того дня, как они вместе позавтракали долбанными вафлями после того, как Малфой вылизал ее и трахнул — они не виделись. Не виделись, но ее голос был слышен на том конце провода практически каждый день. Да — они говорили по телефону. Малфой не знал, как так нахрен вышло, но в какой-то из дней это просто произошло. Было в этом всем что-то психически нездоровое — однозначно. Ну, как есть. Грейнджер болтала что-то отвлеченное, и ему это подходило. Хоть что-то в ней было создано для него. Девчонка отлично чувствовала его настроение — также податливо, как при поцелуях. В этом она была молодец. Это всегда были простые темы. Никогда о драме. Никогда о личном. Никогда о них. Просто…обо всем и ни о чем, как будто. Бывало, разговор заходил в горячее русло — виновником двойных подтекстов всегда был Малфой, конечно. Когда он так делал, Грейнджер хотелось разорвать его на куски. За то, что заставляет ее смущаться. За то, что заставляет его хотеть, но никак не участвует в разрядке. Ублюдок был просто прекрасен в том, как доводить до ручки. Он слышал ее голос и просто хотел ее. Она слышала его голос и в животе селилось все больше бабочек. Все больше желания. Все больше хотелось…не просто секса. В конце концов, она ему честности не обещала. Так было и Малфоя это более, чем устраивало, пока Грейнджер вдруг не перешла черту. Девчонка совсем забыла о границах «можно», а потому организовала им обоим бессонную ночь. Такую, которая ощущается так паршиво, будто завтра тебя казнят. В целом, это было приближено к правде, так что…да. В ту ночь она впервые спросила, что будет дальше.

Вчерашней ночью.

— Драко, — после недолгого молчания Грейнджер вдруг нервно сглотнула и осторожно произнесла его имя. Уже тогда он понял, что можно не ждать ничего хорошего, однако останавливать ее не стал. — Я должна спросить у тебя кое-что. — Спрашивай, — просто ответил Малфой, в очередной раз подбрасывая в воздух зеленое яблоко, которое все никак не мог съесть, и тут же поймал его обратно в руку. — Завтра мы возвращаемся в Хогвартс. Что будет дальше? Драко тяжело вздохнул и сел на кровати, оставляя бедное яблоко в покое. Одной рукой он прижимал телефон к уху, второй — нервно потирал лоб. Грейнджер, что ты нахрен хочешь от меня услышать, если единственное, что я сейчас знаю наверняка — только свое долбанное имя и фамилию? — Ты что имеешь ввиду, Грейнджер? — Ты с ней сойдешься? — выдохнув, как можно более ровным голосом спросила Гермиона, хотя как в реальности ее сердце от нервов билось так сильно, что она не была уверена, не стучит ли оно в динамик громче ее собственного голоса. Малфой грустно усмехнулся. Как давно он не позволял себе думать об этом. Один чертов неосторожный вопрос — и вся оборона пала. Грейнджер, на кой черт тебе было нужно делать это сейчас? Он молчал. Долго. Потому что просто не знал, что сказать. Гермиона молчала — тоже. Потому что ужасно боялась его ответа на самом деле. — Я предупреждал, что не могу давать никаких гарантий, — железным тоном произнес Малфой, — поэтому, я не могу сказать тебе, что будет дальше. Он обещал ей честность — он дал ей честность. Теперь Гермиона не была уверена, хорошей ли это было идеей. Быть может, все было бы куда проще, если бы он соврал? Если бы он сладенько вешал ей лапшу на уши, потом неизбежно поступал, как ублюдок — а она прощала, потому что он продолжал бы врать и дальше (в стиле: все будет хорошо, просто дай мне время!), и она бы прощала его снова и снова, снова и снова рисуя себе сказку, которой бы не существовало. Быть может, так действительно было бы проще — но они играли по другим правилам. Гермиона знала, что он ничего к ней не чувствовал. Разве что, желание? Едва ли это можно было назвать чем-то значимым. Особенно, если взять в сравнение две этих истории — месяц и восемь лет. Три один не в твою пользу, Грейнджер. Ну, конечно. Пенси. Он всегда будет выбирать Пенси. Он никогда тебе не принадлежал.

***

Однажды Грейнджер спросила его — ты бы простил измену? А Малфой ответил — я не прощаю ошибок. Что там было дальше? Кажется, Гермиона сказала, что люди не идеальны. И что они иногда совершают ошибки. Якобы, это нормально. Девчонка не понимала, что вообще несет. Гребанная чушь. Малфой презирал подобные мнения. «Не совать свой язык в чужой рот уже будет достаточно идеально, — отрезал Малфой, — как по мне, не слишком сложная задача.» Что ты сейчас скажешь на все это, Драко? Что скажешь на это после того, как твой лучший друг залез языком в рот твоей, блять, девушки? А что теперь скажешь, осознавая, что сам сделал тоже самое? Каково это — найти себя тем, кого ты всегда презирал? Какого это — найти себя предателем? Найти себя преданным? Найти себя жалким трусом. Найти себя пустым местом, что не смог вовремя поговорить. Пустым местом, слово которого больше ничего не значит. И кто теперь несет чушь? Жизнь забавная штука. Порой мы раскидываемся словами, будучи уверенными в себе на самый максимальный из всех возможных процент. Рассуждаем так, будто познали все аспекты жизни, чувств и ситуаций, которые она нам с удовольствием преподносит. Бьем себя в грудь — якобы мы не такие. Ошибается кто-то другой. Трахает логику в рот, забивает гвозди в крышку собственного гроба, целует чужую девушку, целует другую девушку, спит с другой девушкой — кто-то, но не я. Жизнь наблюдает за этим с легкой улыбкой. Понимающе жмет плечами. Делает сочувственный вдох, а затем со всей силы начинает больно хлестать тебя по щекам. Не забавы ради. И не во имя садизма. Просто…никогда не говори никогда. Ладно? И научись мыслить не черно-белым. Как любил говорить Блейз: все будет хорошо, Драко. Ну, и что ты сейчас скажешь на все это, гребанный ты ублюдок? Как только Малфой ступил на землю, на которой стоял Хогвартс — ему стало не по себе. Вот их озеро. Вот проклятая астрономическая башня. Где-то вдалеке — хижина Хагрида, а чуть дальше за ней запретный лес. Перед глазами огромный, высокий замок, в котором он провел очень много лет. Замок, который подарил ему вторую семью. Замок, где он впервые влюбился. Замок, где впервые убил. Так много было связано с этим местом. Быть может, также много, как с Мэнором? Эти стены хранили в себе так много воспоминаний. В том числе и про чертову Грейнджер. Драко чувствовал себя так, будто идет на плаху. Все внутри неприятно сжималось от мысли о том, что ему снова придется лицом к лицу сталкиваться с реальностью, которой он стремительно и довольно успешно избегал предыдущие две недели. Чувства были поставлены на заморозку. Он обещал себе подумать обо всем, что случилось, когда наберется сил. Когда наберется долбанных, блять, сил. Но…как там было? Жизнь та ещё отменная сука. Долбанная извращенка и садистка. А потому сегодня же бросит его в горячую воду, размораживая все внутри против чертовой воли. Жестоко и беспощадно. И — да. Это будет ужасно больно. Знал бы Малфой, что будет дальше — ни за что в жизни бы не вернулся в школу. Знал бы Малфой, что будет дальше — никогда не стал бы больше смотреть в эти ее глаза. Знал бы Малфой, что будет дальше — предпочел бы смерть, наверное. Потому что…черт его вообще знает, реально ли пережить то, что произошло. Что ж, Блейз всегда говорил, что все будет хорошо. Он был его лучшим другом. Он был тем, из-за кого жизнь впервые шарахнула его лицом об асфальт, оставляя на нем месиво из крови и грязи. Он был тем, из-за кого жизнь впервые так нагло смеялась ему в лицо — ну, что теперь? Действительно не прощаешь ошибок, Малфой? А если так? Лучший друг. Гребанный лучший друг. Что же ты натворил, блять. И что нам теперь делать со всем этим, Забини? Все будет? Все будет, если не хорошо, то как минимум нормально, да? И все это — черт знает как, но как-то наладится. Верно? Пожалуй, нет. Несладкая правда состоит в том, что нормально уже не будет. Теперь все будет сплошным кошмаром. Оставалось не больше пары часов. Не больше пары часов, пока эта ложь все ещё имела место быть. Ну, а потом… Потом он увидит ее — снова. Будто впервые. Сможет ли сердце хотя бы ещё один раз прогнать кровь по жилам после этой встречи? Затем он увидит его. На Забини не будет лица. Драко сразу поймёт — можно больше не ожидать ничего хорошего. Жизнь будет продолжать смеяться ему в лицо, наблюдая, как он ломается. Как он ломается под воздействием обстоятельств, как превращаются в пыль все его принципы, как он теряет себя окончательно. Жизнь будет наблюдать, как у него не останется больше ни одного варианта — кроме как собираться заново. Кроме как заново делать выбор. Кроме как заново ответить себе на вопрос — кого ты любишь? И любишь ли вообще кого-нибудь по настоящему? Все, кто встречался ему на пути, смотрели на него так, будто у него не было долбанного носа. Что за херня, Блейз? Что тут нахрен произошло, пока меня не было в школе? Первой точкой назначения по прибытию в Хогвартс был кабинет директора. Он должен быть явиться к Макгонагалл, подписать документы и пообещать, что впредь будет хорошим мальчиком. Так он и сделал. Но директриса отчего решила поебать ему мозги с самого утра — будто у него не было других дел, кроме как выслушивать этот бред, из-за которого захочется зажать уши — старуха будет говорить так, будто он сделал что-то полезное, черт возьми. Отнюдь. Совершенно же ясно, что лучше бы она умерла, чем влюбилась в Малфоя. — Мистер Малфой, — начала Макгонагалл, смотря на Драко то ли обеспокоенным, то ли испуганным взглядом, — я знаю, что Вы сделали. Гермиона…мисс Грейнджер мне все рассказала. Он не знал, что вообще должен был на это ответить? Окей. — Я хочу сказать, что Вы поступили правильно, — заключила директриса, — я лично хочу сказать Вам спасибо за то, что Вы были рядом с ней в тот момент. Ох, блять. Если бы Макгонагалл только знала, в какой реально важный момент он был с ней рядом — с головы до ног окрасилась бы в красный цвет. Но, и на том спасибо, как говорится. Драко молча кивнул в ответ и вышел из кабинета. Он ещё не знает об этом, но это была лучшая часть дня. Потому что все остальное — гребанный фильм ужасов, снятый очень талантливым и абсолютно конченным режиссером. Он не знал, кем именно был этот ублюдок — но тот явно был ебаным психопатом. Второй точкой назначения был первый урок — история магии. Совместно с Гриффиндором. Он с ходу упал прямо в пропасть. Малфой поймает ее взгляд первым же делом, как шагнет в кабинет — давно ли она садится на первую парту? Он нахер утонет в этих ее бездонных глазах. Это слишком жестоко, блять. Какое стоп слово у всего этого кошмара? Режиссёр, сценарист и оператор уставились перед экранами. Последний нажал «плей». И пошло-поехало. Это было кино. Гребанный фильм ужасов. Продукт воспаленной фантазии чертовых извращенцев. Что ж. Мы нажали «плей». Будем гадать, кто из главных героев умрет первым?