Heartache

***

Сглотнув тугой комок, что подступил к горлу сразу, как только обоняния коснулся его запах, Пенси обессиленно опустила голову на плечо Драко и закрыла глаза, чтобы не заплакать. Только не сейчас, черт возьми. Два уставших, разбитых и все еще любящих сердца тянулись друг к другу даже сквозь вес могильной плиты разочарования и обид масштабов целой вселенной. Сейчас это была самая большая усмешка от жизни. Ну что, доигрались? Два конченных идиота. Где же проходит граница твоего «можно»? А где твоя? Что же он должен сделать, чтобы ты не смогла простить? Что должна сделать она, чтобы не смог простить он? Пенси потянулась к Драко и несмело переплела их пальцы. Все тело, с головы до ног, покрылось неприятной дрожью. Чувство было такое, будто кто-то щекотал ее изнутри — и делал это холодными руками. Прикасаться к нему, одновременно самому родному и чужому ощущалось как переживать маленькую остановку сердца. Примерно раз в минуту оно замирало, больше не позволяя дышать. Маленький, глупый, уязвимый орган. Израненный и уставший. Пожалуйста, замолчи. Он тебе больше не принадлежит — напоминала себе Пенси, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться во всю глотку от этого ее кошмара, к плечу которого она сейчас прижималась так сильно, что впору было распороть его грудную клетку, залезть внутрь и остаться там навсегда. Никто ни за что не смог бы вытащить ее оттуда даже под страхом смерти. Она могла бы его простить? Он переспал с другой. И выплюнул это прямо в лицо девчонке с таким безумным удовольствием, будто в самом деле был психом, что жрал чужие разбитые сердца. Питался ими, как чертов садист. Он спал с грязнокровкой, Пенси. Он ударил тебя. Ты всерьез могла бы его простить? Куда теперь деть все это? Все предыдущие восемь лет? Разве мы можем не слушать сердце, что так громко кричит в груди, задыхаясь в истерике из-за того, как сильно его не хватает? Что делать, если оно будет кричать всю жизнь? Драко сжал ее маленькую хрупкую ладонь двумя своими, переплетая их руки между собой в замок, и медленно поднес к губам, касаясь сухим поцелуем. Он задержался в таком положении, прикрыв глаза. Было пиздецки больно. Все внутри сейчас просто рвалось на части. Этот ее до разрыва сердца родной запах вышибал здравый смысл из его башки. Будто кто-то стрелял в него в упор, превращая голову в кровавое решето, сквозь которое вытекали принципы, обиды, злые воспоминания и ожидания о том, что жизнь, сука, обязана быть идеальной и предсказуемой. Когда они сидели рядом вот так и дышали друг другом — на мгновение ничего кроме не имело смысла. Но у них на это была лишь минута. Минута до того, как снова осознаешь — то, что случилось, прощать нельзя. Ни один из них не должен был прощать другого. — Мне плохо, — прошептала Пенси, — мне так плохо, как никогда раньше. Драко опустил их сцепленные руки себе на колени, продолжая сжимать своими. Он весь дрожал. Нервы внутри сходили с ума. Было бы так просто, да? Было бы так просто послать все другое нахер. Закрыть глаза на то, что произошло, и остаться вместе. Малфой хотел этого сильнее всего на свете, блять. Он хотел быть человеком, который способен пойти по этому легкому пути — пойти на поводу у испуганного маленького мальчика, что жил внутри. На поводу у мальчика, что любил эту девочку больше жизни. На поводу у мальчика, который когда-то пообещал — она станет моей женой. Так было бы проще, да? Они ведь уже разыграли все самые грязные карты. Больше не осталось секретов. Два-два ни в чью пользу. Выходит, теперь ничья? Драко хотел этого так сильно. Так сильно хотел все исправить. Хотел иметь возможность пообещать ей счастье. Но что-то внутри сломалось. Сломалось настолько сильно, что больше не осталось шансов собрать обратно. Их история — как долбанный кубик рубик в руках трехлетки. Неуклюжие и нелепые попытки собрать пазл воедино, соединив все цвета правильно, неизбежно будут заканчиваться провалом. Он не знал, откуда — но просто чувствовал это. Что-то внутри кричало об этом так громко, что было способно даже перекричать любовь. Драко не мог пообещать ей счастья. Он вообще больше ничего не мог ей пообещать, кроме того, что никогда не причинит боли своими поступками, потому что героем ее романа неизбежно станет другой человек. Человек, который залечит ее бедное сердце, которое не разбивал. Человек, что непременно засадит выжженную внутри землю полевыми цветами, которые она всегда заслуживала. Просто она еще об этом не знает. Просто на это нужно немного времени. Да. Драко больше не мог пообещать ей счастья. Только не с ним. — Все пройдет, — на выдохе ответит он, выпуская ее руки из своих, — пройдет обязательно, Пенс. На скамейке рядом с ними лежал черный кожаный блокнот. Блокнотом этим был личный дневник Драко. Блокнот этот стал причиной, по которой они наконец смогут поговорить. И, быть может, даже простить друг друга. И отпустить. Нужно только немного времени. Немного времени, чтобы затянулись все свежие, кровоточащие раны. Немного времени, чтобы отчаяние не кричало так громко, а сердце не болело так сильно. Пустяк, если мы никак не сможем быть вместе. Пусть так, только будь счастлива с кем-то другим, ладно?

***

А теперь отмотаем немного в прошлое.

В прошлое, где Драко — опустившийся злой псих, что ненавидел себя за то, что ударил Пенси. Все остальное его временно не волновало, потому что в груди не помещалось так много боли обо всем и сразу. Что-то просто пришлось отпустить — во всяком случае, пока что. Гермиона же — по уши влюблена, и теперь платит за это столько, сколько ей явно не по карману — из-за того, как с ней в итоге поступит Малфой, она целый месяц будет чувствовать себя пустым местом. Пенси — безжизненная красивая кукла с дырой в груди, что так сильно устала плакать, но продолжала делать это каждый день, потому как напрочь потеряла контроль над собственным телом. Она уже не понимала, о ком плачет в тот или иной конкретный момент — два любимых имени, что смешались внутри ее черепа, орали кто громче до срыва голоса, заставляя голову болеть, а Пенси — сходить с ума все сильнее. Она не знала, по кому скучала больше. По кому сходила с ума больше. Кого любила? Знала только — что точно сходит с ума. Иногда и этого бывает достаточно. Просто знать, что ты временно сумасшедший. А временное, как известно — когда-то точно пройдет. Блейз же — теперь выглядел как обычно. Так, будто ничего и не произошло. Кровоподтек под глазом и рассеченная губа, что какое-то время ежедневно служили ему личным напоминанием, в какой чертов ад его затащила жизнь — зажили. Зажили снаружи, но не внутри. Он был не по годам мудрым — этому научила жизнь. Этому научила многолетняя дружба с тем, кому можно только проиграть. Многолетняя дружба с той, которая прикончила бы его, не моргнув и глазом — только бы Малфой жил. Такой расклад неизбежно качает множество скиллов, которые любой нормальный предпочел бы не приобретать. Но Блейз не был нормальным. Блейз любил. Любил их обоих. А по мнению Тео, кстати, любить — тот еще пиздец. Теперь Забини был с ним согласен. Такой расклад неизбежно учит быть терпеливым, последовательным и рассудительным. Ты привыкаешь жить с ноющим, голодным, скулящим сердцем — в конце концов учишься договариваться, приводя достаточно убедительные аргументы, чтобы оно молчало. Она не создана для тебя. Она любит твоего лучшего друга. Они созданы друг для друга. И это правильно. Он выдрессировал себя, как настоящего дикого зверя в цирке, что раньше разгуливал на свободе, ведомый импульсами и инстинктами, а сейчас перекатывался с боку на бок, пока дрессировщик чесал живот. Так, словно был не взрослой опасной особью из семейства кошачьих, а не более, чем уличным котом, голодным до любви и сметаны. Что-то общее у них с этим тигром было. Потому что Блейз тоже когда-то был свободным, не знающим запретов, ведомым импульсами и инстинктами — пока не повстречал ее. Это было будто бы в прошлой жизни. А что теперь? Теперь Пенси сказала: поцелуй меня. И он это сделал. Потому что она — была его дрессировщик. А он — ее одомашненный тигр в клетке. Так сложно и так просто одновременно. Мерзость и злые умыслы в его поступках отсутствовали напрочь — только не по отношению к Паркинсон и Малфою. Блейз был из тех, кто быстрее ляжет под гильотину, чем позволит себе помешать их счастью. Когда это счастье было, цвело и пахло — он не делал с ней рядом даже лишнего вздоха. Он никогда не позволял себе прикосновение более дружеское, чем объятие. И более дружеское, чем тот поцелуй, будто бы перед смертью. Скорее прощание, чем встреча. Пока все не изменил тот самый вечер — об этом вы уже знаете. Это случилось тогда, когда Малфой признался, что захотел другую. Давало ли это право претендовать на счастье? Вопрос этот был слишком философским для того, чтобы сосредотачиваться на нем сейчас. Сейчас бы просто выжить, если честно. Когда нибудь полюбить. Может, какую-то яркую девчонку с ужасно взрывным характером? Ну так, знаете, чтобы больше ни одной минуты не было скучно. Кто его знает. Может, это случится позже. Сейчас — те, кто хорошо знал Блейза, покрутили бы у виска, если бы прочли мысли Малфоя. Последний сгорал от ненависти, когда видел Забини таким спокойным. Ему казалось — друг предал его и даже не переживает. Но те, чья грудь сейчас не тонула в боли, сочувственно усмехнулись. Если и было что-то в жизни совершенно понятное, предсказуемое и очевидное — так это то, что Блейзу не хватало Драко до боли в костях. До боли в тех частях тела, что даже никогда не подумаешь, что могут болеть. Он жил с собой только наполовину, все его туловище, с головы до ног — будто разрезали идеально заточенным ножом ровно посередине, как гребанный деньрожденченский торт. Самый лакомый кусочек достался Малфою. Блейзу — та половина, где даже не было помадки и крема. Ну, это жизнь. Блейз правда выглядел нормальным. Все чаще общался с Джинни, хоть и нрав у нее был такой, словно в разговоре с ней то разгуливаешь по минному полю, то пытаешься разминировать какую-нибудь из мин. Общался с Тео. Кидал камушки. Правда, на озере становилось все холоднее — зима потихонечку начала разгуливать по окрестностям так, будто они уже не принадлежали осени, словно сама погода скорбит вместе с ним, спеша как можно скорее укрыть все одеялом из льда и снега. Чтобы хоть так в жизни появилось что-то, помимо тьмы. Потому что, подводя итог — если черная полоса так и не планировала отвалить от Блейза, он бы точно занюхнул белую. А там уж — будь, что будет. Он учился. Практически не прогуливал. Выглядел слишком нормальным для того, у кого в груди бьется имплант вместо сердца, короче. Ощущал себя пустым местом. Вот такое было его «нормально», что так сильно злило Драко, сходящего с ума от несправедливости, что все вокруг не страдают достаточно сильно. Не страдают так, как его бы устраивало. Грудь рвало желание, чтобы весь мир встал перед ним на колени и просил прощения — в этом был весь Малфой. Ему всегда было недостаточно простых страданий. Но в этот раз Блейз извиняться не станет. Потому что за то, что он сделал — прощать нельзя. Так он думал. И будет думать ещё очень долго. А там…кто знает? Если Драко все сделает правильно — кто знает, куда нас приведет в итоге эта история о любви. Теперь о Джинни. Джинни — обиженная и оскорбленная яркая рыжая девочка, что явно не заслуживала того, чтобы у нее выдрали клок волос и кусок сердца впридачу. Первое сделала Паркинсон, и от воспоминаний об этом по-прежнему сводило живот от несправедливости, что ей не удалось двинуть слизеринской суке в ответ. Однако, Пенси была права — рыжая не настучала. Потому что стучат только трусы и слабаки, а в Гриффиндоре таких не любят. И Джинни такой не была. Кусок сердца же — вина Гарри. Гарри, который наконец найдет в себе мужество поговорить с ней честно. Это разобьет ей сердце, но одновременно с тем поможет залечить душу. Она давно заслуживала правды, он мучил ее неопределенностью слишком долго, чтобы это продолжалось и дальше. В душе она была ему благодарна также сильно, как ненавидела. Но ненависть пройдёт — Джинни в этом была уверена. А благодарность останется на всю жизнь. В конце концов, мы не выбираем, кого любить — Поттер тоже не стал исключением из этого правила. Его сердце тянулось к девчонке, чье сердце тянулось за Малфоем на самое дно ада. Гарри тоже ненавидел ее также сильно, как и любил, но о том, что это когда-то пройдет, даже не предполагал, потому что не был силен во всем этом «о любви», и всегда мыслил лишь категориями из серии «здесь и сейчас». А здесь и сейчас он просто всех ненавидел. Вот и все. Рон же во всем этом — одновременно лучший друг, бывший лучший друг, начинающий лучший друг и брат. Он изо всех сил пытался выжить на маленьком деревянном судне в большой воде и не разбиться о скалы. Пока что получалось весьма паршиво. Джинни была разбита, но даже Уизли никак не мог повлиять на то, что к ней чувствует Гарри, хоть в глубине души и надеялся изо всех сил, что у этого идиота хватит мозгов не разбивать сердце его сестре! Но, идиот тот немного не рассчитал собственные силы, поэтому мы имеем то, что имеем. Рон не мог общаться с ними всеми одновременно — а это здорово усложняло жизнь, признаться честно. Иногда он чувствовал себя так, будто у него появилась работа — выкраивать время для каждого по отдельности, держать в голове все сюжетные линии их драм, по возможности ни с кем не ссориться и не забывать про домашку. Последняя задачка была со звездочкой, ничего не скажешь. Компашка собралась что надо, да? Но, кое кого мы все-таки упустили — Тео. Ну, что же там Тео? А Тео в этом всем был единственным, кто реально умел плавать и отлично справлялся в шторм. Все эти, как он шутил про себя «Забини и компания», неумело барахтались в соленых волнах, захлебываясь водой. А он все гадал — кто же пойдет ко дну первым? Нотт не был садистом, конечно, но черта с два он протянет кому-то руку. Разве что, чуть внимательнее будет следить за Блейзом. Потому что, если всякий раз вытаскивать человека из катастрофы — он так и не получит шрамов. Не набьет ни одной шишки! А как это так — без шишек? Сумасшествие. У Тео уже была одна — здоровенная такая шишка, размером с целую планету. Они расстались на позапрошлом курсе. С тех пор Нотт запретил любовь. Только себе, конечно. Другие по прежнему были идиотами и не понимали, во что ввязываются, когда слюняво сосались, как дети, и громко трахались, как животные, ведомые инстинктами размножения. Не знали, во что ввязываются, когда говорили вслух «люблю». И не просто так, а кому-то. Самые настоящие психи — они среди нас, знаете? Теперь Тео можно было только влюбиться. Немножко и поверхностно. Никакой тебе глубины. Он даже трахался с осторожностью — никакого «глубже»! Так, чисто на половинку. Боже упаси теперь трахнуть кого-то так же глубоко, как бывшую, которая осталась в нем навсегда. Доигрались со своим «глубже»! Теперь можно разве что немножко заинтересоваться Асторией. Тем более, какая разница, если ей на него все равно? Абсолютно безопасная зона. Ну, что-то мы совсем отвлеклись от темы. Что там с шишками? Навык набивать шишки, хоть и был малоприятным, но все же оставался очень полезным — ведь если постоянно спасать кого-то от конца света, он так и не научится прикладывать лед к ссадинам, чтобы снять отек, плакать так, будто в последний раз, чтобы выпустить все эмоции, накладывать целебную мазь, или, если совсем пиздец — швы. А всему этому как раз таки учат шишки. Поэтому — Нотт наблюдал. Он не был в гуще событий — а потому был трезвым и видел четко. Не был пьян от любви, ненависти и разочарования — это круто способствовало тому, чтобы мыслить здраво. Так было видно лучше всего. С этой позиции не было крови, ужаса от предательств и чувства вины за собственные поступки — тут был только спокойный разум. Разум, что точно знал — все это пережить можно. И все они — переживут. Просто нужно немного времени. Да, месяц назад все было иначе. Месяц назад все было куда сложнее. Хотя, казалось бы, куда хуже? Но, хуже всегда есть куда, на самом то деле — хорошо, что наша история не об этом. Известный ведь факт — когда все ломается, значит, было тесно. Пора расширять пространство. Пора выбирать себя. Так, настал черед выбирать свое личное счастье и зализывать раны. В конце концов отчаяние в их сердцах замолчит. Останутся шрамы, конечно — но бояться шрамов слишком уж как-то по детски. Жизнь нельзя было прожить по-другому, иначе и умирать было бы жалко. Как же так — умереть и без шрамов, и без шишек? А что ты расскажешь внукам? Это было ну прям слишком. Поэтому — да. Все они переживут. Каждому понадобится разное количество времени, но каждый в итоге нахер разобьется о свое счастье, выпрыгивая от радости из штанов (кто-то в прямом, а кто-то, слава дьяволу, в переносном смысле). Сильнее всего сердце Тео болело за Блейза, признаться честно. Особенно тогда, когда на горизонте вдруг появился долбанный кроль. А Пенси, как ему было известно — кроликов любила. Кто из девчонок вообще не любил кроликов? И вот это — было реально паршиво. Но сдаваться он не собирался. Он будет верить в него до последнего. Если потребуется — Тео сам голыми руками прикончит кроля. Ну, хоть он этого ещё и не знает, но грех на душу все-таки брать не придется — тот отступит сам. Но об этом мы узнаем ещё не скоро. Как и о том, кто же был тот кролик и что случилось. Счастливы будут не все, но кто-то — точно. Осталось только узнать, кто именно, и по какой причине это произойдет.

***

Начало ноября.

Как говорил один великий философ (философом этим был Теодор Нотт) — бери от жизни все, и даже в рот. Ну, по всем законам вселенной-извращенки в рот в самом деле дали всем. По очереди. Кроме, разве что, самого Тео (и слава дьяволу, потому что в рот брать ему как-то не хотелось). Плохо было всем. Каждый переживал разный уровень внутреннего пиздеца, но, если все же рассматривать их судьбы как шкалу того, насколько низко в ад они опустились — ниже всех, конечно, упал Драко. Сложно сказать, был ли теперь выход обратно из всего этого? Известная ведь штука, что чтобы оттолкнуться — нужно достигнуть конкретного дна. Было ли это дно? Был ли это пик, или у жизни ещё оставались джокеры в рукаве, которых она припасла специально для того, чтобы снова приложить его лицом об асфальт в момент, когда Малфой расслабится слишком сильно? Так, прошло три дня. Три ужаснейших дня, которые Драко запомнит лишь бесконечными шагами навстречу к ней. Три дня после того, как он ее ударил. Это ощущалось так странно — будто он отчаянно пытается всплыть, и, вроде как, никто ему не мешает — плавать же ты умеешь? Но что-то снова тащит тебя ко дну, отдаляя от возможности оказаться на поверхности и сделать вздох. Этим «чем-то» была Пенси. Она шугалась от него, как от чумы. Опускала глаза каждый раз, когда Малфой являлся рядом. Делала все, что в ее силах, чтобы он не подходил к ней ближе, чем…метров на пять, может? Драко пытался поговорить. Пытался подобрать слова достаточно убедительные, чтобы Пенси просто выслушала его. Чтобы просто позволила ему извиниться. Но, единственное, что Паркинсон говорила ему в ответ каждый раз, было сухое: не подходи ко мне больше. И он все глубже спускался на самое дно ада, по прежнему обгоняя всех на этой гребанной шкале. Малфой привык лидировать. И продолжал делать это даже на пути к смерти. Было ебано. В крайней степени паршиво. В крайней степени мерзко. Хотелось блевать от осознания, что человеком, чья рука больно коснулась ее кожи в пощечине, полной ненависти — действительно был Драко. Это было правдой? Рука, что ударила ее, действительно была частью его собственного тела? Мы можем переживать обо всем и сразу лишь тогда, когда все волнующие нас проблемы находятся на примерно одном уровне разрушительности. Тогда мы тонем в тревожности и не можем уснуть по ночам, потому что всякий раз, когда внимание не отвлекает течение жизни вокруг, фоновый шум и тупые разговоры ни о чем — приходится сталкиваться с собственными мыслями, а это чаще всего бывает очень паршивая встреча. Однако, когда каждый новый удар под дых от суки-жизни повышает ставки, превращая предыдущее событие в мелкую стекольную пыль по сравнению с тем, что происходит сейчас — ты неизбежно перестаешь обращать внимание на то, что случилось «до». Потому что…какая теперь, блять, разница? Какая вообще разница? Что там было? О чем он переживал? Измена? Предательство? Расставание? Трижды похуй. Десятикратно похуй. Потому что единственное, что сейчас действительно было важно — исправить то, что он натворил в момент, когда позволил себе превратиться в пустое место, ударив любимую девочку по лицу. Блять. Блять. Блять. У Драко больше не осталось слов. Просто…блять. Он не помнил, когда последний раз ел и нормально спал. Прошедшие дни слиплись между собой, образуя мерзкую и липкую черную жижу, в которой он вяз все сильнее. Тьма, лишенная каких-либо воспоминаний, кроме той самой секунды, когда он ударил ее. Да, было очень паршиво. Драко не знал, сможет ли она когда-то простить его за это. Он не знал и того, простит ли себя сам? Но, если он и знал хоть что-то во всем этом кошмаре — так это то, что костьми ляжет, но найдет способ попросить у нее прощения. Потому что Малфой любил ее. Любил сильно, и, как оказалось — куда сильнее, чем сам того ожидал. Кому из двоих легче переживать расставание — тому, кто принял это решение, обрывая всякую связь, или тому, кого приняли решение оставить? Реально ли вообще было разобраться в этой истине, не потонув в бесконечных спорах, кому же в итоге хуже? Расстаться с ней не было сложно. Во всяком случае, Драко точно не было настолько сильно плохо, как тогда было ей. Малфой устал. Он нашел себя на пределе своих возможностей и сил, нашел себя в такой огромной, липкой куче проблем, что единственным верным решением ему казалось — бежать. Он просто хотел сбежать. Да, он был сильным. Но даже у сильных людей находятся слабости. Он не мог знать этого заранее, но в тот самый момент ошибся так сильно, что все последующие события потянули за собой гребанный конец света. Виной всему была лишь одна единственная роковая встреча глаза в глаза. Если бы не она. Если бы, черт возьми, не его это ебучее чувство вины и жалости. Если бы не все это — он никогда бы не посмотрел на Грейнджер. Но все случилось так, как случилось. Все события в нашей жизни связаны между собой маленькими тонкими ниточками, и, по закону вселенной, каждое принятое решение неизбежно приводит куда-то. Каждый избранный нами путь, сделанный выбор, человек, да даже тон собственного голоса в разговоре с кем-либо — неизбежно ведут к одному из тысячи возможных исходов той или иной ситуации. И, попробуй разберись — какой возможный исход был бы лучше? Решения Драко привели его в эту точку. В точку, когда он ненавидел себя сильнее, чем когда-либо «до». В точку, где он в самом деле варился в адском котле. Он думал — хуже уже не бывает. Думал, не бывает ничего тяжелее, чем потерять всех родных. Чем потерять мать. Думал, не бывает хуже осознания, что ты в самом деле способен убить. Думал, не бывает хуже того, что ты оказываешься способен предать ту, кого любишь тем, что захочешь себе другую. Думал, что потерять лучшего друга, что был ему как брат — самый пик. Драко был уверен, что не выдержит больше. Да и куда хуже? Что такого должно случиться, чтобы переплюнуть степень уже имеющегося пиздеца? Ответ от жизни не заставил себя долго ждать. Хуже было уже сейчас. Драко пришел туда, отчего так отчаянно бежал в поисках успокоения, освобождения и искупления собственной души. Змея снова укусила себя за хвост, и начался новый цикл. Жизнь та еще сука, верно, Малфой? И она тоже способна больно отхлестать тебя по щекам. Расставание спустя столько лет вместе — это никогда не решение «здесь и сейчас». Это их «здесь и сейчас» тянулось довольно долго. Тянулось в каждой накопившейся недосказанности, мелких обидах, незаданных вопросах. Тянулось в отсутствии доверия и вздрагивании при малейшем упоминании тяжёлого, травмирующего прошлого. Да, они любили друг друга, но все это было слишком больно и копилось слишком долго. Поэтому — Драко сломался. Сломался, потому что, оказалось — любовь была способна победить не все. И он нашел себя здесь. Нашел себя человеком, который предал собственные принципы. Нашел себя человеком, который предал девочку, которую любил. Нашел себя человеком, который потянул за собой в ад еще одну душу, которая не должна была оказываться в его руках никогда, блять, в жизни. Нашел себя человеком, ненавидящим собственного лучшего друга. Нашел себя человеком, что обещал — я никогда не сделаю того, что перечислено выше. Но сделал абсолютно все из этого списка и даже больше. Вот так просто. Расскажи жизни о своих планах, как можно громче крикни «я никогда не…» — и непременно жди бумеранг в лицо. Ну так, чтобы не расслабляться. И чтобы не мыслить исключительно черно-белым. Малфой не мог найти себе места. Если раньше он ничего не чувствовал, словно внутри все нахер залили одновременно лидокаином, бензином, нефтью и радиацией, а затем подожгли, чтобы осталась только выжженная сквозная дыра — то теперь он получил такой ушат ощущений, что хотел было умолять кого-то сверху, или снизу — похуй, убавить хотя бы немного. Убавить хотя бы на один чертов процент. Он слонялся по школе мрачной черной тенью, безжизненно смотря на всех и при этом ни на кого. Как самый настоящий живой труп. Грейнджер сильно выбивалась из этого уравнения. Если бы она была чуть умнее, блять! Если бы снова не оказалась не в том месте и не в то время, может, ее бы не зацепило осколками при взрыве. Но — это была бы уже не Грейнджер, если бы не стала тонуть. Потому что рядом с ним девчонка превращалась в ту, что не умела просто плыть рядом, не уходя под воду. Если ты в ад — то и я за тобой. Ладно? Было в этом что-то абсолютно сумасшедшее и отчаянное, но, кажется, больше она не могла по-другому. Иначе зачем вообще все это было? Гермиона не выдерживала дистанции. Все внутри скулило от того, как сильно хотелось его обнять. Все внутри сходило с ума от накопившихся о Драко воспоминаниях. Каждый раз, когда она ложилась спать, натягивая на глаза шелковую черную повязку, которую забрала с собой из Мэнора — девчонка переживала маленькую смерть из-за того, что он не спал рядом в ее постели. Хотелось его общества любыми способами, и всякий раз, когда она видела Малфоя в школе — у девчонки перехватывало дыхание. Сложнее всего в ее жизни было держаться от него подальше. А потому, когда она увидела перед собой Драко, что в пустом коридоре на большом перерыве стоял, безжизненно смотря в окно, она не смогла пройти мимо. Просто…не смогла. И тогда то — он взорвался. Тогда то — ее зацепило осколками при этом взрыве. И начался новый виток их маленького личного ада, который они делили между собой. Такой вот безумный секрет, как у двух отлетевших психов. — Драко, — негромко произнесла Гермиона, подходя ближе к парню, который не обратил на нее никакого внимания, — привет. Он неохотно поднял на девчонку обезличенный взгляд. Малфой смотрел на нее так, будто она была ему абсолютно чужим человеком. Ничем большим, чем назойливая проблема, что отвлекала его от одинокого сверления одной единственной точки за окном — Блейза и долбанного Нотта, что спокойно сидели на берегу их с Драко озера и выглядели до ахуения счастливыми. Во всяком случае, со спины. — Иди, куда шла, — без намека на нежность бросил Малфой, — мне не до тебя, Грейнджер. Она не поверила своим собственным ушам. Что? Все внутри упало. Ниже было некуда. Гермиона чувствовала себя дважды униженной. Впервые — потому, что Малфой напрочь игнорировал ее все время с тех пор, как они вернулись в Хогвартс. После того, что между ними было, после долбанных булочек с заварным кремом и завтраком после секса — ходил мимо нее, даже не поднимая взгляд, словно она была не больше, чем пустым местом. А теперь — он унизил ее во второй раз. Потому что она безумно скучала по этому своему худшему выбору, а он не скучал в ответ. Вот так просто. Иди, куда шла, Грейнджер. Это было отрезвляюще, словно затрещина от собственной жизни. Тебе действительно нравится быть жалкой? В самом деле — жалкой она быть не хотела. Меньше всего, черт возьми, она хотела быть жалкой! Но…как иначе? Где взять столько злости и решимости, чтобы перестать хлебать этот яд, будто это то, что спасет ей жизнь? Где брать силы на то, чтобы оттолкнуть, когда сердце так громко скулит в груди? Когда оно колошматит по ребрам и визжит, как маленький несносный ребенок, чтобы его выпустили и отдали долбанному Малфою в руки? Что ей делать? Как больше не быть жалкой? Как отказаться от Малфоя, если даже мысль об этом ощущалась, как самый настоящий конец света? Быть без него. Как? Лучше она заново переживет войну. Непонятно и то, что делать сейчас. Молча развернуться и уйти — будет ощущаться менее унизительно, чем сказать в ответ что-то колкое? Обидное? Что вообще говорят, когда слышат «иди, куда шла, мне не до тебя»? Что говорят человеку, который так злобно отталкивает тебя после того, как вы вместе поедали гребанную клубнику? Гермиона задавала себе слишком много вопросов, когда находилась рядом с Драко. Не должно было быть так сложно — она это понимала. Как и то, что все началось неправильно. А все, что так неправильно начинается — обычно и заканчивается также. Но она осознанно выбрала чувствовать и понимала, что когда-то настанет пора платить. Просто, она не ожидала, что момент этот наступит настолько скоро. Хотелось побыть пьяной ещё немного. Долбанную минуту назад все было хорошо! Зачем она вообще к нему подошла? Если бы не подошла, не стояла бы сейчас такая униженная, оскорбленная, влюбленная и еле сдерживающаяся от того, чтобы не зарыдать. Что делать? Как заставить долбанное сердце послушать разум? Было ужасно обидно и больно. Очень сильно хотелось заплакать от безысходности. От осознания, что она никак не может повлиять на эту гребанную судьбу не быть рядом. Не иметь ни малейшего шанса, черт возьми, что они могли быть рядом. — Снова будешь вести себя так? — нахмурившись, невесло спросила Гермиона. Драко уставился на нее без какой-либо эмоции на лице. С абсолютно пустым, холодным взглядом. Так, будто все, что между ними было, не имело ни малейшего значения для него. Это просто секс, Грейнджер. В чем проблема? — Избавь меня от этого, — бесцветно ответил он, — только не сейчас, Грейнджер. Ну, теперь она окончательно пожалела, конечно. Пожалела, что вообще заговорила с этим ублюдком. Чертово сердце. Чертово, сука, сердце. Пожалуйста, замолчи. И, пусть она никогда не узнает об этом, но все же — он обернется ей вслед. Обернется, и внутри что-то очень неприятно дрогнет, рождая совершенно новые и очень странные ощущения, которые пока что было не разобрать. Сначала — Пенси. А потом…будь, что будет. Ладно? В конце концов — история эта о любви. Порой неправильной, жестокой, понятной лишь двоим. Но, все-таки — о любви. Просто поймут они это ещё не скоро.

***

На ее идеально заправленной постели лежал большой букет черных роз. Рядом с цветами лежала небольшая записка, на которой было написано только одно слово: «Прости». Прости меня, Пенси. Прости, если сможешь. Постарайся простить, ладно? Я ненавижу себя так сильно, что тебе незачем травиться этим же чувством — я отлично справляюсь с ним в одиночку. Увидев цветы, Паркинсон нервно усмехнулась вслух. Последний раз Драко дарил ей цветы будто бы в прошлой жизни — в той, где они все еще любили друг друга. В той жизни, где казалось, что все только впереди. Где казалось, что они смогут справиться со всеми сложностями. Тем букетом тоже были черные розы, Малфой вообще никогда не дарил ей другие. Но, как символично — те были символом счастья. Эти же — символом боли, в которой они оба тонут. Пенси не смогла сдержаться. Прочитала записку, «прости» на которой было написано его почерком — и разрыдалась так сильно, будто копила эту истерику внутри себя очень много лет. Кто бы знал, насколько сильно она устала плакать. Она так устала плакать. Каждый день, черт возьми, бесконечно плакать. Когда это все закончится? Существует ли вообще конец всей этой ужасной боли? Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Я так устала тебя любить.

***

На этот раз посещаемость у Снейпа была стопроцентной. Трое бывших друзей расселись настолько далеко друг от друга, как только это позволяли рамки кабинета, в котором проходил урок. Пенси не хотела видеть Малфоя, Блейз не мог видеть Пенси, Малфой же не выдерживал видеть их обоих. Больно было всем. Сильно больно. Блейз сидел с Тео. Драко и Пенси сидели поодиночке. Эти двое не привыкли справляться без него, но теперь — им придется учиться быть сильными в одного. По окончанию урока Пенси сбежала из класса так быстро, как только могла, лишь бы Малфой снова не пытался заговорить ней. Она была настолько сильно обижена и разбита, что не могла смотреть на него без отвращения. Во всяком случае, пока что. Она не могла даже думать о том, чтобы простить его. Как она может? После того, что он сделал? После того, что он сказал? Она кричит точно также, как и ты, Паркинсон. Сейчас Пенси не была уверена — что из этого было больнее? Что она предпочла бы пережить заново, если бы пришлось выбирать? Было бы лучше узнать заново, что он спал с грязнокровкой в их общей постели? Или, лучше было бы, чтобы он просто ее ударил? Что из этого простить было легче? — Забини с Малфоем — задержитесь, — как гром среди ясного неба прозвучал голос Снейпа, и спина Драко покрылась мурашками ужаса. Выражение лица Блейза не изменилось. Во всяком случае, Малфою так показалось при беглом взгляде на бывшего друга. Сам Драко же просто сгорал от злости. Северус прошел к учительскому столу, возвышаясь над своими студентами мрачной черной тучей, ожидая, что кабинет опустеет от оставшихся учеников. Как всегда — он смотрел на них свысока, не уступая своим привычным манерам. — По какой такой важной причине Вы оба отсутствовали на моем уроке в начале недели? — прозвучала стальная интонация учителя, что по очереди смотрел то на Блейза, то на Драко. Первый слышно выдохнул. Снейп задержался на его лице, изучая разбитую губу и синяк где-то в районе то ли глаза, то ли скулы. Кровоподтек был таким большим, что сложно было разобрать, где было его начало, а где конец. Малфой не задавался вопросом, почему Забини не избавился от последствий драки, или, вернее будет сказать, избиения, потому что слишком хорошо и слишком долго знал этого человека. Это была его пощечина самому себе — чтобы помнить как можно дольше, что же он натворил. Однако, нос был целым, значит кое-что Забини все-таки применил. Слизеринцы молчали, безжизненно смотря на профессора, который, в свою очередь, такого наглого молчания не терпел. — Мне задать свой вопрос еще раз? — Я готов к наказанию за прогул, профессор, — послышался голос Забини, и руки Драко неосознанно сжались в кулаки. На самом деле, их здесь сейчас было четверо — Снейп, Блейз, Драко и их боль, которую они испытывали из-за друг друга. Северус свысока смотрел на них по очереди. И, то ли от того, что был в недостаточно садистском настроении, то ли от того, что эти двое были лучшими студентами его факультета, выдал им наказание менее ужасное, чем тогда выдал Малфою и Грейнджер. — Будете совместно варить нужное мне зелье, — заходя за свой учительский стол, Снейп вытащил стопку пергаментов с рецептами из-под кипы других бумаг, — я даю вам одну неделю. Заниматься будете в кабинете зелий, исключительно вдвоем. Зелье должно быть сварено в точности по моему рецепту, иначе — забудете о свободном времени, — в своей фирменной манере заключил Снейп, — все нужное вы найдете в классе. Начинаете сегодня же после уроков. Малфой снова покрылся мурашками ужаса. Блять. Жизнь когда-то прекратит издеваться над ним? Или он теперь будет век расплачиваться за то, что был слишком высокого мнения о своем этом «я никогда не…»? Круг снова замкнулся. Змея снова укусила за хвост саму себя. Все серьезно начало рушиться тогда, в кабине зелий. А как будет сейчас? Когда рушить уже было нечего. Смирившись, Блейз коротко кивнул и прошел к выходу первым. И, когда слизеринец практически шагнул за порог, Снейп вдруг догнал взглядом его спину и громко спросил: — Мистер Забини, почему у Вас разбито лицо? Они не видели этого, но в ту секунду взгляд Снейпа скользнул по лицу Малфоя, что не выражало ничего хорошего. Блейз медленно обернулся, про себя пытаясь придумать ложь достаточно правдоподобную. — Подрался кое с кем из Гриффиндора, — ответил он, какое-то время ожидая, что учитель что-то еще скажет ему в ответ. Однако, тот промолчал, недоверчиво сверля взглядом его удаляющуюся фигуру. За ним молча проследовал Драко, выдерживая такую большую дистанцию, какую только мог. Снейп ничего не сказал ему вслед. Вечер того же дня был не менее паршивым, чем его начало.

***

Малфой истязал себя не только отсутствием нормального сна и приемов пищи, но и тем, что придерживался тактики — разрушить все вокруг себя окончательно. Так, он поссорился абсолютно со всеми, кто его окружал. Ссорился с каждым встречным человеком, кто решал с ним заговорить. Ссорился с учителями. Умудрился даже сцепиться с Филчем. Ссорился и сам с собой — правда, мысленно. Чувствовал себя отлетевшим психом. Ну, как есть. Признаться, Драко было глубоко плевать на всех тех, кто больше не хочет с ним разговаривать. Сейчас волновала его лишь Пенси и то, как ему, блять, поговорить с ней. Как ему извиниться. Как попытаться все исправить. Ну, и если больше не таить совсем никаких секретов — было еще кое-что. Кое-что маленькое, порой казавшееся неважным в купе остальных проблем. Однако это «кое-что» было таким настырным, что не покидало голову Драко даже в самом разгаре этого конца света. Грейнджер. Несмотря на то, что по степени значимости ситуация с Гермионой едва ли догоняла весь остальной пиздец вокруг — Драко было не по себе от того, что было. И сейчас ему казалось, что он с ней переборщил, потому что девчонка явно не заслуживала неопределенности, которую создал Малфой. И грубости — тоже. Так, он лег в постель после того, как вернулся с первого дня отработки наказания с Блейзом, на котором они варили какое-то идиотское зелье, и не мог перестать думать. Они не обмолвились ни одним словом. Они не говорили совсем — ни по делу, ни без дела. Никак. Понимали друг друга молча. Лучший враг и худший друг. Весь вечер Малфой провел в себе. И Блейз — тоже. Теперь так будет всегда? Долбанный кабинет зелий. Он ненавидел его всеми остатками души и сердца. Это помещение пиздец как сильно напоминало ему о Грейнджер. Все, во что теперь превратилась его жизнь — напоминало ему, сука, о ней. И снова он какого-то хера об этом думал. Ещё чертову секунду назад в голове был только Забини! Блять. Драко не хотел погружаться в это так глубоко. Но у дьявола были другие планы. Малфой в самом деле не мог понять, как можно так сильно тянуться к чему-то столь разрушающему, каким был он? И, он бы думал о ней и дальше, если бы усталость и недосып не настигли пика, утаскивая его в сон. Наконец-то, сон. Почти полноценный, такой нужный ему сон. Который сейчас ощущался подарком судьбы, а на утро это станет новым проклятьем — потому что он проснется с мыслями о ней. В тот день Грейнджер начнет догонять Драко во снах практически каждый день. Это такая новая шутка, да, жизнь? Она проникала в него все глубже, как долбанная раковая опухоль. Он и не заметил, как она умудрилась поползти метастазами по всем его внутренним органам. Кудрявая тварь отравила его окончательно. Была ли это приятная смерть? Позже он ответит — да. Да, да, да и да. Это все стоило того, чтобы в ней сгореть. Но то будет ещё не скоро. А пока — у них есть «сейчас». И сейчас — Гермиона учится его ненавидеть (старается изо всех сил также, как котята учатся ходить), а Малфой делать вид, что не замечает ее в школе. Делать вид, что не замечает чувство вины размером со вселенную, что поселилось в груди. Делает вид, что не прокручивает в голове свое «иди, куда шла, Грейнджер» примерно сто раз на дню. Теперь в голове боролись два воспоминания. Два таких важных воспоминания. Две безумных пары глаз, одна из которых смотрела на него так, будто он голыми руками истерзал котенка прямо перед ней. Вторая — смотрела с ненавистью такой силы, которой он испугался. До того взгляда Драко и не думал, что Пенси может так сильно ненавидеть. Потому что, казалось — ненавидеть его сильнее, чем это делает он сам, задачка со звездочкой. Но Паркинсон была хороша во всем сложном. А Грейнджер — очень плоха в любви. Девчонка совершенно не умела выбирать то, что ей, блять, подходит. Не умела выбирать правильное. Две пары таких разных глаз. Какая из них рвёт душу на части сильней другой, Драко? Это просто секс. Просто секс, Грейнджер. И ничего личного. Я люблю тебя, ты только моя. Что из этого теперь было правдой? По правде — правдой не было ни то, ни другое. По законам кармы — истина была где-то посередине. Но об этом он тоже узнает немного позже.

***

Рыжая открыто сверлила Забини взглядом. Он чувствовал этот прицел даже не подняв головы — вот настолько демонстративно она это делала, скрестив руки и смотря на него с легкой издевательской улыбкой. Это Забини тоже знал наверняка — не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что такие заварушки доставляют психам из Гриффиндора особое удовольствие. Однако, Блейз в тот день был без настроения. Случалось разное, жизнь теперь была похожа на долбанный график, который рисовал кто-то очень тупой и совершенно ничего не смыслящий в графиках, потому что шкала была настолько рваной, прерывистой и нелогичной, что его состояние было похоже на американские горки. Один день — вверх (это были дни, когда не хотелось орать от боли и достаточно было просто тихо носить ее у себя в груди), день — вниз (а это были дни, когда он все же орал. В такие дни болело все, даже там, где никогда не подумаешь, что может). Никаких полутонов. Либо сплошной пиздец, либо слишком контрастно предыдущему пиздецу. Ну как так можно? Так вот сегодня — было паршиво. Хотелось орать. Но он сидел в библиотеке и делал долбанную домашку. Блейз ебал в рот и библиотеку, и домашку, честно сказать — но ему было невыносимо находиться рядом с Паркинсон, а потому он сбегал из подземелий как можно дальше и как можно на подольше, чтобы пересекаться с ней как можно меньше. По тупейшей случайности тут оказалась Уизли, которая тоже явно сбежала сюда от чего-то. Или кого-то. Он не знал, да и знать не хотелось. Во всяком случае, пока что. Это был такой молчаливый спарринг. Кто первый сдастся? Она отведет взгляд, или же он его поднимет? Джинни была гордой, но рядом с ним остаться «второй» унизительным не ощущалась, а потому она наконец усмехнулась вслух и негромко сказала: — Тебе бы подтянуть боевые искусства. Блейз медленно поднял на нее голову. Одна часть его лица была практически полностью покрыта кровоподтеком, однако разбитая губа уже выглядела не так страшно. Если сильно захотеть — он смог бы даже поцеловаться. И поцелуется, впрочем — нужно только немного времени. Если подытожить, с губой было уже неплохо, правда. — Если все то время, что ты пялилась на меня, ты придумывала эту шутку, то тебе тоже следует кое-что подтянуть, — ответил Забини в той же манере, что и сама Джинни. — А это была не шутка, — рыжая пожала плечами и легла грудной клеткой на стол, упирая локти на деревянную поверхность, и оперлась на них головой, — тебе хоть понравилось? Забини непонимающе изогнет бровь, смотря на нее абсолютно безжизненно и безэмоционально. Но то, что она сказанет дальше, равнодушным его уже не оставит. — Ну, этот ваш скандальный секс хоть стоил того, чтобы получить по морде? Паркинсон, говорят, кричала, как ненормальная. Блейз не выдержит и посмеется. Скорее нервно, чем весело, но все-таки посмеется. Когда он смеялся последний раз? Честно говоря, он уже не помнил. Наверно, над какой-нибудь очередной тупой шуткой Тео? Скорее всего, так и было. — Будем обсуждать, как я трахаюсь, или ты отстанешь и займешься делом? А то ведь я закричу, что ты меня насилуешь, — откинувшись на стул и бросив перед собой ручку, спросит Забини, глядя ей прямо в глаза. Вопрос этот был довольно провокационным, однако намекал только на одно — учеба, мать твою. Джинни пришла сюда, чтобы засунуть в себя только знания, но у жизни на них явно были другие планы. — Знаешь, — рыжая протянет руку, чтобы захлопнуть конспект Блейза и улыбнется его милому напоминанию об их встрече в коридоре, а затем встанет с места, наклонившись вперед, — зачем нам это обсуждать? Если ты не идиот, ты сейчас пойдешь за мной и покажешь, почему она так кричала. В чокнутых зеленых глазах танцевали черти. Она точно отчего-то бежала. Блейз с усмешкой выдохнул, так, будто не поверил собственным ушам. Но эта девчонка была из тех, кто дважды не повторяет и бегать ни за кем не станет — порой она будет напоминать ему кое-кого слишком сильно. Но все это случится позже. А пока — есть «сейчас». И сейчас у Блейза был ахуительно плохой день. Тяжелый, душераздирающий, отвратительный день. Отвратительная библиотека, отвратительный учебник и конспект, который он ненавидел, но писал, потому что было просто некуда больше деться. Как-то он сказал Тео: меня не интересует секс без отношений. Но, разве уж была разница, если все границы правильного и неправильного давно были стерты? Больше он против судьбы идти не станет. В конце концов, чертова жизнь задолжала ему второй шанс. Хотя бы на то, чтобы кончить. Поэтому, он не станет долго думать, что делает, когда оставит все вещи в библиотеке так, как они лежали, и пойдет за ней. Он не станет долго думать и перед тем, как быстро избавить рыжую от одежды. Сам же останется голым лишь по пояс — чтобы после было легко свалить в том случае, если она тоже расплачется потому что любит другого, сидя на его члене. Второго такого раза он бы точно не выдержал и застрелился. Не умирать ведь без штанов, в самом деле? Но Джинни, хоть и периодами напоминала ему о Пенси — все же была другой. Она была той, с кем он в итоге окажется совершенно голым. Она была той, с кем он протрахается всю ночь и это ему пиздец, как понравится. Потому что, окажется, когда трахаешься с кем-то сломленным той же болью, что и ты — мыслей не замечаешь. Потому что вы трахаетесь так, будто хотите убить друг друга. Что-то на грани добра и зла. Никакой романтики. Это было честно. И это было нужно. Нужно, чтобы хоть немного передохнуть от бушующего вокруг моря, затопленного ужасом и кошмаром. На следующий день легче им не станет, конечно. И проще — тоже. Секс без чувств — это все-таки просто секс. Даже тот, что больше похож на убийство. Но, один неоспоримый плюс в ее похабной наглости все же был — теперь они могут встречаться вот так. Встречаться и вытрахивать друг из друга боль. И, пусть на двадцать, тридцать, шестьдесят, девяносто, да хоть сто восемьдесят минут — но им будет легчать. Это было хотя бы что-то. Обмен этот будет честным, лишенным лишних эмоций и тайных влюбленностей — потому что их сердца бились в такт не с теми, что они сами хранили у себя в груди. Блейз был классным парнем. Честно говоря, лучшим, которого она встречала когда-то — высокий, умный, безумно красивый темнокожий слизеринец, который занимался сексом, как бог, ухаживал, как дьявол, заботился, как ангел. Он был идеален. Во всем. И Джинни бы провалилась в него не моргнув и глазом — это был лишь вопрос времени, которого ей попросту не хватило. Потому что жизнь, хоть и была сукой, но Блейза любила сильно. Так сильно, что на его улице перевернулся грузовик с котятами, и это сделало его самым счастливым в мире. Жизнь любила его сильнее всех в этой истории, если признаться честно, а потому подарила ему девочку, которая создана для него. Это была самая лучшая девочка, которую он только встречал когда-то. Она была непохожей ни на что, что он знал раньше. Ему вышибло мозги с первого же взгляда. И тогда Блейз не медлил. Тогда он молча забрал ее домой, и больше никогда не выпускал из своих объятий. Это случится. Но случится немного позже. А пока — у них есть «сейчас». Сейчас Блейз Забини и Джинни Уизли стали кем-то вроде friends with benefits, и их обоих это устраивало. Это был просто секс. Ничего личного. И это была абсолютная правда.

***

Малфой должен был ей ее сердце. Она что, черт возьми, так похожа на донора? Однажды Гермиона не выдержала — и заплакала прямо у Рона в руках. Он растерялся так сильно, будто снова сделался одиннадцатилетним, и ему в руки вдруг выдали плачущего младенца — настолько беззащитной сейчас выглядела его подруга. Рон не знал, каково это — любить кого-то так сильно, чтобы внутри все леденело при одной только мысли о том, что вы не можете быть рядом. Зато Рон знал кое-что другое — он знал, что такое горе. Он подумал, что два этих чувства вполне можно было сравнить. Смерть от потери и смерть от разбитого сердца. В обоих случаях это была необъяснимо долгая дорога назад, к обычной жизни после того, как смерть сбивает тебя с ног, забирая возможность вернуться домой. Горе, как дикий зверь, утаскивает тебя глубоко-глубоко во тьму, и ты теряешь всякую надежду, что сам выберешься живым. Что когда-то сможешь смеяться. Зверь этот рвёт тебя на куски, и никто не знает — пройдет ли эта боль когда-то, или ты просто к ней привыкаешь и это с тобой уже насовсем? Поэтому Рон утешал ее так, как хотел бы, чтобы утешали его, когда он потерял брата — Гермиона плакала у него на коленях, а он осторожно гладил ее по волосам, разделяя эту боль на двоих. В тот вечер они плакали вместе. Из-за всего, что случилось. Из-за того, что у них отняла война. Из-за того, что произошло между ними. Из-за того, что они не были рядом друг с другом, когда были нужны сильнее всего на свете. Из-за расколотых в груди сердец. В тот день Гермиона все ему рассказала. Это было честно, откровенно, и она не была уверена, что правильно, хоть Рон и ни на минуту не сомневался в этом. Ей в глаза смотрел парень, который угрожал убить Малфоя в первый учебный день. Этот же парень теперь сказал ей: — Малфой был тем, кто был рядом с тобой тогда, когда рядом должен был быть я. Я всегда буду благодарен ему за тебя, Гермиона. И никогда не стану осуждать тебя за то, к кому ты испытываешь чувства. Ей так сильно этого не хватало. До той секунды Гермиона даже не осознавала, насколько сильно ей не хватало просто иметь возможность поплакать у кого-то на коленях. Рассказать кому-то о парне, в которого она влюбилась и который разбил ей сердце, или о том, что она так сильно ждала завтрак, чтобы съесть свой любимый французский тост. Обсуждать такие глупые вещи с кем-то, кто следующим утром разделит с тобой тот самый тост на двоих — оказалось самое ценное чувство на свете. Как же сильно ей его, черт возьми, не хватало. Оказалось, ее можно принять любой. Можно принять любой — неудобной, плачущей, слабой, запутавшейся и испуганной. Не самой умной, не самой терпеливой. Не такой хорошей девочкой Гермионой Грейнджер, которой она была раньше. Оказалось — она может быть собой. И, если кто-то любит тебя так сильно — он тебя принимает, заботливо помогая переживать кризисы. И тогда — вы остаетесь вместе. Это и была дружба. В тот вечер они наконец снова нашли путь друг к другу.

***

Тео догнал Блейза и Джинни, что спокойно прогуливались по школе между уроками, и обнял их со спины обеими руками так, что теперь они шли втроем в обнимку. Он мечтательно посмотрел сначала налево, потом направо. У этих двоих на лицах было написано, что они трахались. Уж слишком довольные морды. Тео был не из стеснительных, а потому повернулся на Уизли и сказал: — Ну, и как он? Хорош в постели? Нотт расплылся в довольной улыбке, Забини же закатил глаза и скинул руку друга со своего плеча, продолжая идти рядом. Молча. Однако Джинни дистанции не создавала, и, кажется, Нотт ее не смутил. Блейз вообще не был уверен, могло ли хоть что-то смутить эту рыжую. — Хочешь как-нибудь посмотреть? Можем даже ввести какую-нибудь систему баллов, — абсолютно серьезно начала рассуждать Джинни, — плюс десять очков Слизерину за необычную позу, плюс пятьдесят за яркий оргазм. Тео был в восторге. Блейз — в ужасе. Однако улыбку сдержать не смог. — Вы нормальные? — Абсолютно, — подытожила Джинни, смотря на Блейза, но показывая жестом руки на Тео, который все еще обнимал ее за плечи, — особенно Нотт. Ты посмотри только, в какой щенячий восторг он приходит от идеи, что кто-нибудь с кем-нибудь спит. Прям как в первом классе. Все трое не переставали улыбаться. Со стороны, быть может, Блейз действительно выглядел абсолютно нормальным — улыбка это ведь уже что-то. Но то, что сердце в груди сделалось целым настолько быстро мог бы подумать только тот, кто знал его слишком плохо и слишком недолго. Или же тот, кто тоже жил с таким количеством боли внутри, что впору было захлебнуться насмерть, не то, чтобы выстраивать логические цепочки. В такие моменты не до чувств. В противоположном конце коридора в студенческом море лиц их взгляды упадут друг на друга. Буквально секунда, которой хватило, чтобы улыбка слетела с лица троих. Секунда до того, как разразится гром. Иногда забыться бывает просто — ритмичные шлепки, пошлые просьбы, неизбежно — оргазм. У него — точно. Это вырубает тебя на какое-то время, позволяя немного выдохнуть. Но потом снова начинается гроза. Этого было не избежать. Блейза ударило молнией ее взгляда — он улыбался, смотря на Джинни, и что-то внутри Пенси так громко заскулило от боли, что захотелось свалиться прямо на пол себе под ноги и рыдать, рыдать, рыдать. Но Паркинсон была не из этих — она будет плакать только за закрытой дверью. Только перед теми, кому можно видеть. Уизли в этот доверенный круг не входила. А потому — она даже не думала опускать взгляд. Пенси прошла мимо троицы в коридоре и ничего на ее лице не дрогнуло, ни одна часть тела не подвела, не сломалась под натиском боли, которой она была заполнена с головы до ног. Она сделала это с гордостью. И с такой же гордостью произнесла короткое и уверенное, проходя совсем рядом: — Привет, Тео. Ну, и все. Блейзу дали небольшую передышку — достаточно перед смертью. Больше — уже нагло. Он снова вспомнил, как в груди болит, когда она оказывается слишком близко. Цветы. Гребанные, блять, цветы, которыми она пахла — он так сильно их любил. Так сильно их ненавидел. Блейз никому не скажет, когда сойдет с ума окончательно, но знаки будут — например, план по устранению этого запаха с лица земли. Он не знал, что именно это было — шампунь, парфюм, крем для тела, да что угодно, блять! Но он найдет каждый компонент, который использовали, чтобы создать эту дрянь и уничтожит с максимальным садизмом. А если и этого будет недостаточно, если запах впитает кожа на клеточном уровне — тогда придется снять и ее, блять. Довольно. Большего он не вынесет. Джинни и Тео уставились на Блейза. Она — с ужасом. Он — с сочувствием. Блейз настолько сильно скучал по ней, что едва не побежал следом. Это желание читалось в его глазах также отчетливо, как что-то, написанное человеческими буквами где бы то ни было. Открытая книга — бери, читай. Вот, что делает с людьми любовь. Она была настолько красивая. Самая-самая красивая во всем этом ебучем мире. Все, что в ней было — было для него. То, как она пахла, то, как смеялась, даже то, как плакала — он любил это больше всего на свете. Одному дьяволу известно, как Блейз устоял на месте. Как он умудрился не обратиться в маленького мотылька, что всю жизнь летел на ее свет и не сделать этого снова. Как же мне тебя отпустить? Как же мне перестать любить тебя, Пенси? Пройдёт ли это когда-то? Или с ним это теперь навсегда? Ответа не было ни у кого. Во всяком случае, пока что. Джинни в тот день уяснит раз и насовсем — влюбиться в Блейза будет также ужасно, как влюбиться в Гарри. Потому что влюбляться нужно в кого-то, кто создан для тебя. Иначе — больно. Иначе — долбанный кубик рубика в руках трехлетки, помнишь?